Я слышу голос...

     Любого зверя вспомнит человек,
     Чтоб оскорбить другого человека.
     Так повелось давно, из века в век.
     Грешим и мы: мы тоже дети века.
      
     Один у нас – «осёл», другой – «сова».
     А третий – «дятел»: нос его длиннее.
     Для каждого находим мы слова,
     Чтобы задеть покрепче, посильнее.
      
     И люди вмиг становятся у нас
     Гориллой, шимпанзе или макакой.
     В пылу и злобе, одичавши враз,
     Себе подобных мы честим «собакой».
      
     Когда я слышу, как рычит зверьё,
     Визжит и лает, рыкает свирепо,
     Мне кажется, сознание моё
     Их понимает (пусть звучит
     нелепо).
     Я думаю, что зверю зверь кричит:
     «Ты – человек, презренный
     и ничтожный!
     Ты – алкоголик, взяточник, бандит,
     Ты – прохиндей, к тому же
     невозможный».
      
     Я этот голос разного зверья
     Хочу изъять из сердца, из сознанья,
     Но бесполезно: снова слышу я
     Звериных слов суровое звучанье:
      
     «Вы, люди, в грязь ударили лицом
     И нас, зверей, равняете с собою,
     Но зверь вовек не станет подлецом,
     И не займётся грязною игрою.
      
     Не предаём мы собственных друзей,
     Мы в спину не стреляем из засады,
     И нет у нас звериных лагерей, –
     Нам чужды клетки, стены
     и преграды!»
      
     Так говорит в моей душе зверьё, –
     Все существа, кто ползает и скачет!
     Так как же человечество моё
     От обвинений этих не заплачет?
      
     Да, человеком быть, увы, не честь,
     И стать «собакой» лестно
     для поэта,
     Ведь у собаки тоже сердце есть,
     А в сердце – верность!
     Нам бы сердце это.

     (Станислав Кадзаев)