Реквием по ушедшим во льды или безнадежный побег

(место действия - сталинские лагеря
на Севере страны, время действия -
весна 1938 года)


Под стук топоров наломали здесь дров.
Этапы на гибель бредут.
А в мерзлой земле есть вместительный ров,
куда мертвых зэков кладут.

Товарищ погиб от блатного клинка.
Здесь смерть – как взведенный наган.
Вчера расстреляли бригаду зека
за то, что не выполнен план.

Еще не раскрылась весною река,
еще не растаял снег.
Четыре несчастных голодных зека
ушли в безнадежный побег.

Я был оклеветан, безвинно распят.
В отчаяньи бежал во льды.
За нашей спиною погони отряд…
Овчарки отыщут следы.

Здесь тусклое солнце и дьявольский мрак
за сроком идут срока.
Ублюдки на вышках… промерзший барак…
От голода дохнут зека.

Над нами сгустилась погибели тень.
Не можем бежать быстрей.
И мы превратились в живую мишень,
забаву двуногих зверей.

Бежим, задыхаясь. Погоня близка,
уж слышен овчарок лай.
И смерть пролетела почти у виска
в угрюмый колымский рай.

Не будет спасенья на том берегу,
был хрупок весною лед.
И алые пятна крови на снегу…
Скошен от боли рот…

И вот наступает наш жуткий конец, -
смерть без венков и могил.
Тела разрывает горячий свинец,
сплетения вен и жил…

Охотник картинно бьет птицу на взлет,
жизнь падает с криком вниз.
А нас добивают прикладом об лед,
словно в ловушке крыс.

Разбитые лица и стоны, как вой.
Холодного неба мгла.
Пинает ногами нетрезвый конвой
растерзанные тела…

Жестокой охраны похабнейший смех,
от злобы черны небеса.
Лишь тихо ложится прохладный снег
на мертвые наши глаза.

Во имя страны и бредовых идей
меня надо зверски убить.
Но мысль в черепушке пылает моей:
жить! жить! жить!

И к богу вознесся последний наш всхлип,
над тундрой паря и тайгой,
а с губ размозженных срывается хрип:
«Россия – концлагерь большой!»

Огни над промзоной как звезды горят
в каком-то чужом далеке.
В лагпункт возвращался с погони отряд.
Он шел по снегу налегке.

Конвоя бойцы не кричали «Ура!»
на радость наших мук.
В охотничьих сумках несли опера
кисти отрубленных рук...
Кисти наших рук.