Мертвые, милый мой

1.

Все возведя в квадрат,
затем поделив на ноль,
шепотом Padre Nuestro,
ницшианский умерший Бог,
старый «Бардо Тхёдол» -
вновь изомну во мгле,
имена подарю углам,
и углы размельчу к утру.
…вновь иду, вновь иду, иду
вне дороге: фаланг узор,
да до Лхасы, да по земле,
через водной пучины рев,
и костями, и не в себе,
я вернусь к изначальному.

Мне Padre Nuestro
в ключицы шепчешь
своим заплутавшим голосом
от Дамаска до самой Лхасы,
сквозь воды умерших старостью,
сквозь эти земли умерших голодом -
все шепчешь-шепчешь.
До дыр истертые от ожидания
мои ключицы молитвами
отреставрируешь.

2.

И нам - все Бардо, все бренди и Борхес,
все надвоих разделено
и восемь сердечных камер
языками изучены
намертво.
Все мертвые, мертвые...
...и череп: затылками-окнами
в нас дырами-ямами с завистью...
Мы: все Тхёдол, все вернется,
так ждите же!
Вас разлепит и разомкнет ...
...но они - просто мертвые,
милый мой, мертвые,
Борхесом вслух не дразни
обезвоженных;

мне заговор вечной жизни
их жидкого сердца сквозь зубы
своим языком.
Они просто мертвые, милый мой,
мертвые,
уложены ротами, ордами, семьями
на нашей венчальной постели -
все акрами, кальпами, горами;
уложены рельсами, шпалами,
гекатомбами.

Все они - мертвые...
пляшут сегодня для нас
истертыми пятками
за воротами города...
...проселками, тропами мертвыми…
изъяли себя из гробов
изъеденные
перекрестками

3.

Мне Padre Nuestro в твоих поцелуях,
и на ночь «Бардо Тхёдол»,
а они просто - мертвые, милый - завидуют,
как поезда, все ревут, все ревут и мечутся,
на наших развилках
и где-то вокруг:
плачут, хрустят и просятся
сквозь окна и двери,
чтобы хоть кто-то живой,
хотя бы фрагмент умершего Борхеса
им зачитал
в подножье истертого черепа.