Диагноз

  Однажды мой дядя заболел. Румянец пропал с его миловидного лица, в глазах неведомо откуда появилась тоска. Гордо расправленные плечи пригнуло к земле, и походка стала шаркающей, как у дедушки. Собственно, и так можно было жить: многие живут без румянца, без орлиного разлета плечей, без огня во взгляде, без уверенной поступи. И ни-
чего себе живут. Но дядя  не хотел без этого жить. К тому же он был очень молод, и лю-
бовь едва прикоснулась к нему. И чтобы узнать свой приговор, он пошел к доктору. Док-
тор был плешивый старичок, с седой бородкой клинышком и длинными, веревкой скрученными, пониклыми усами. Еще из тех, старых докторов, которые любят поговорить с пациентом. Он поговорил с дядей, глаза посмотрел, язык, в трубочку послушал. По - думал, подумал и сказал, что ничего страшного нет, что это, очевидно, результат затвор -
нической жизни, неумеренной кабинетной работы. Свежий воздух, физический труд,прос-
тая пища – вот, собственно, и все лекарства. Это было в тридцать седьмом году. Вскоре дядю забрали, прямо из купейного вагона, в котором он собирался ехать в Китай. Там его ожидала дипломатическая работа. Но так и не дождалась, как не дождалась в купе и его
жена Валентина с годовалой дочуркой на руках.
 В пятьдесят седьмом, после долгих лет лагерей и поселений, он появился  на пороге нашего дома, в Москве, полностью излеченным от кабинетной болезни. Диета, физичес-
кие нагрузки и свежий бодрящий воздух пошли ему на пользу.
 Эта история, рассказанная когда-то моим дядей, Николаем Гавриловичем Ильиным, очень мне понравилась. Я тогда от души посмеялся, а потом и забыл. Вспомнилась она мне как-то сама собой. То ли время ее подошло, то ли нытиками мы все стали до неприличия. Как ни встретишь давних друзей детства, одни только и разговоры про
несчастья да болезни. У одного давление, у другого дочь алкоголичка да еще и шлюха, а у другого геморрой да в придачу  постоянно потолок сверху заливают. Терпеть не могу нытье, видно, запало в душу, что уныние, как сказано в Библии, одно из главных грехов человека. Правда, и сам стал замечать за собой: то это мне не так, то то мне не этак. Да и все кругом, кажется, передо мной виноваты, да и вообще, все вокруг плохо и не так. Да…,
но раз, думаю, замечаю за собой такие грехи, значит, не все потеряно. Вот тут-то и вспом-
нилась мне дядина история. Вот уж кого нытиком ну никак не назовешь. Его на Колыму укатали на двадцать лет ни за что ни про что, а он вместо того, чтобы обозлиться на всю оставшуюся жизнь на этих коммуняк, на Сталина, на всю страну, еще и благодарит  за
«курортное лечение». Вот и стал  я своим друзьям и знакомым пересказывать эту историю. Не знаю, всем ли она понравилась, но стал я замечать, что как-то жизне-
радостней стали они на жизнь смотреть. Может, и совпадение, а, может, и запало что
в душу. Рассказывал я, рассказывал, а потом решил и записать на бумаге, тем  более  что-то внутри иногда  так и зудит, чтоб такое умное написать, чтобы люди читали и восхищались. Значит, записал я историю. Что дальше? Надо дать кому-нибудь почитать.
А кому? Есть у меня один старый товарищ, Пашечка, Пал Палыч, его все так называют
« Пал Палыч»,то ли потому, что он такой большой, то ли потому, что имя-отчество всем нравится. Но для меня он Пашечка, потому что я его люблю. А когда человека любишь, так и хочется его ласково назвать. Не подумайте чего-нибудь такого, нехорошего, а то кто вас знает, чего у вас на уме. Так вот, он  мне совершенная противоположность: круп-
ный, подтянутый, немногословный. А вот что общее, так это любовь к литературе и выпивке. Вот ему и дал на прочтение эту историйку. Мол, Пашечка, ты как-нибудь по-
читай, а потом скажешь свое мнение. А мнением его, надо сказать, я дорожу. Все свободное время читает, читает классику, новинки, забытых, запрещенных когда-то
писателей, всех-всех-всех. И часто советует мне прочитать такого-то, о ком я и не слышал.
И попадал почти всегда в десятку: мне нравились они, за редким исключением.
  И вот мы встретились с ним дня через четыре, взяли, как обычно, водочки, пивка, бутылочку «Агдама», на всякий случай. Сели, разложили на газетке нехитрую закуску и
стали выпивать. Естественно, за жизнь поговорили. Все это хорошо, но я-то все жду, когда же он хвалить меня начнет, восхищаться, так сказать. Молчит. Не выдержал я и спрашиваю: « Пашечка, ну читал ли ты мой опус про дядю?» Он посерьезнел, глаза потупил и говорит: «Прочитал. Ты, дружок, не обижайся, но подобную историю я не раз
уже слышал в семье, да и читал. По-моему, то ли у Шаламова, то ли у Волкова. Какая-то
басня получилась. Ты же знаешь, что отец моего сводного брата, Платонов, на этом курорте чахотку заработал». Обиделся я, естественно, что не помешало, однако, покрыть
водочку лачком и расстаться с поцелуями. Еще раз прошу, не подумайте чего плохого, но
любим мы с Пашечкой, когда выпьем, целоваться, вот такой у нас грех. А дяде я написал
письмо и изложил, в мягкой, правда, форме, разговор с Пашечкой. На что вскорости полу-
чил ответ. « Дорогой племянник,- писал мне дядя,- я рад, что ты дружен с родственником
Андрея Платонова, кстати, Платонов один из немногих писателей, кого я люблю и уважаю.
А насчет Волкова ничего сказать не могу, лично с ним не знаком, знаю только, что он наш брат, лагерник. А вот с Варламом Шаламовым приходилось беседовать на пересылке. И
судьба у нас, в общем, одна. И не я один излечился от кабинетной болезни. Многие и многие прошли колымские курорты. Не всем они, как ты знаешь,помогли. Моим братьям, а твоим дядьям, Александру и Михаилу, Колыма стала могилой. Но это уже другой разговор».
                ------------------------------------------------------