Дискурс

                М. В: http://www.stihi.ru/2012/08/07/2167

Один ученый – физик-математик,
Или историк, он же археолог.
В науке направленье здесь не важно,
А важно то, что он наукой бредил.

В день диспута на кафедре приметил,
Что рядом: в отражении витражном,
Средь вороха бумаг и книжных полок,
Безмолвное, как заспанный лунатик,

Проходит Нечто. Что ж Оно такое?...


                _______

Он много знал: как строится каноэ,
Как умирал Атилла-маразматик,
Чем левантийский отсечен осколок,
И сколько гласных в греческом куплете.

Знал много… Но увидев в тусклом свете,
Что чей-то взгляд пронзителен и долог, –
Впал в поиски, как одержимый Аттик,
В чем разница в словах «один» и «двое».

Его ждал дома бледный каланхоэ,
На полке запылённой – антистатик,
Старинный – абиссинской вязи – полог
И нотный лист, забытый на кларнете.

Итак, он, возвращаясь после этих
Дискуссий, где блистал палеонтолог,
Всё думал: «Как некстати, как некстати
Про Дафниса я вспомнил и про Хлою».

О, как недальновидны мы порою,
Чуть отвлечемся, ижицы и яти
Охотно, как продажный идеолог,
Уступят свое место в переклети.

Так наш ученый знания столетий
Раскидывал как на турнире поло,
Задумавшись о лаборантке Кате,
Сам удивляясь своему настрою.

И просто было б нашему герою,
Когда б он не коснулся тех понятий,
Которые ругал Савонарола,
Но чувства изгоняли мысли-плети.

А что ж такое Катя…? Но в ответе
Пока не намечалось ореола.
Ходило что-то в бирюзовом платье,
К прикрытому шкафами «аналою»

И поправляло белою рукою
На лоб волной спустившиеся пряди,
Чего профессор сразу не заметил.
Не Ричард был он, знаете, не Олаф.

Огромен, неподвижен был, как molo,
И оттого погрешности в сюжете.
Сюжет в итоге как-нибудь наладим,
И приведем к развязке иль покою.

Пока мы тут следили за строкою,
Герой уж дважды думал об усладе,
О теме диссертации и лете,
Любимую поставив «Баркаролу».

Потом пришла помощница Виола,
И, протирая полочки в буфете,
Воскликнула: «Маэстро, Бога ради,
Идите уж, не стойте над душою,

Я за собою дверь сама закрою».
Кирилл Аркадьич, на Виолу глядя,
Представил ее в бальном туалете
И попросил накапать корвалолу.

Пресек в своих фантазиях крамолу
И тут же вспомнил о несчастном Фрейде.
Считая тени старых перекладин,
Уйти пытался в счет сей с головою.

«Ну неужели женский облик стоит
Такого поклонения Палладе
Или еще смешнее – глупой Леде?!
Еще им серенаду, эспаньолу?...

Зачем мне это? – Я же не Як Йола!
Мне знанья не нужны о сём предмете.
Как ум мой с той теорией поладит?...
ДискУрс оставлю этот я. Пустое».

Кто сможет сдвинуть догмы и устои?...
Сомненья все ж прошли одну из стадий,
И в нашем укрепляются эстете.
Ум занялся задачею тяжелой.

День накануне стал большою школой.
Он, Катю увидав на парапете,
Спросил о том, как плавится ванадий.
Подумал бегло: «Что ж они такое?»

И почему их дворник матом кроет,
Что, дескать, они в душу ему гадят.
Они же недоразвитые дети,
Их нрав пустой и потому веселый.

От мелких самозванок на престолах
До маркитанток, спавших на лафете.
Нет, помышлять об этом – быть внакладе.
Без тех волнений – время золотое...

А кафедру украсил вид с Окою,
Что принесла в торжественном наряде
Всё та же Катя, будь она… воспета,
Как некогда плененная Иола.

Она ходила тихо – очи долу.
И с чаем, для профессора согретом –
Печенье – пирамидой – в шоколаде.
А за окошком – лето молодое.

Есть что-то в том правдивое… простое,
Как Алла Пугачева на эстраде.
И Катя, золотящаяся светом,
Держала мудрость женскую в секрете…
               
Профессор, на вопрос свой не ответив,
Прислушивался к Катиным приметам.
Читал статьи о Леле и о Ладе.
Искал сравненья… Что ж она т а к о е?

А Катя в его убранных покоях
Из абиссинской вязи полог гладя,
Рассказывала что-то о поэте
И поливала щедро каланхоэ.