В Нью-Йорке левкои не пахнут

Я стоял и смотрел, как за бортом на-шего огромного пассажирского лайнера однообразно и успокаивающе расходились в противоположные стороны две бело-снежные полосы вспененной винтами воды. Белая пена почти сразу исчезала, но еще долго на этом месте играли черно-синие волны, ослепляя глаза яркими бликами отраженных солнечных лучей.
Небо безмятежно спало над моей го-ловой и, в общем-то, было разве что совсем чуть-чуть светлее океана. Впрочем, я не слишком хорошо  разбираюсь во всех этих цветах и их оттенках… совсем не люблю вдаваться в такие мелкие сентиментальные глупости.
Воздух казался совершенно непод-вижным - не чувствовалось на лице прият-ного освежающего ветерка. Зато от духоты немного подташнивало. Ну не то, чтобы от духоты… И не то, чтобы подташнивало. Просто после вчерашней ночной пьянки было неимоверно паршиво.
Сзади меня на оттертой до блеска па-лубе зазвучал стук шагов, с пульсирующей болью отдаваясь в моей голове: твердая по-ступь одного моего знакомого. Не сказать, чтобы мы с ним считались большими друзьями, но знаете, довольно продолжи-тельное плавание на огромном лайнере, способном вместить несколько тысяч пас-сажиров и бессчетное число бутылок со спиртным…
Еще одно благоприятное обстоятель-ство для нашей с ним дружбы, а если точ-нее пьянства - это то, что по какой-то сча-стливой или несчастной случайности (я точно для себя это так и не решил) из всех пассажиров корабля русскими оказались лишь двое. Да и то один из них уже лет пятьдесят как эмигрировал из России и пе-риодически возвращался в старый свет, чтобы уладить некоторые дела, как он их сам называл – ошибки молодости. А вто-рой, собственно, я. Разочаровавшийся в ра-боте и в жизни (а это в тысячу раз обидней) журналист.
Пожалуй, расскажу вам немного по-подробнее о моем приятеле, а заодно и о себе тоже.
В году, когда за проезд на такси пла-тили еще копейками, впрочем, ими оплачи-вали и все остальное, у специфичного пар-тийного деятеля, не слишком значительно-го и весомого, и его жены, по образованию почему-то портнихи (но любви ведь не прикажешь), а по статусу – домохозяйки, родился сын.  Все как положено: рост пять-десят шесть, вес четыре кило, глотка луже-ная, голова огромная, с мочеполовой тоже все нормально…
Долго родители не думали – назвали Михаилом, что, собственно, и понятно, по-тому что мама больше еврейка, чем рус-ская, да и у папы все очень сложно в родо-словной.
После такого дела государство рас-щедрилось, выдало молодой семье отлич-ную трехкомнатную квартиру на Ильинке по случаю прибавления в семье и за какую-то безупречную работу... А что, хорошо. И папе на службу до Лубянки недалеко и ма-ме в ГУМ за продуктами совсем близко (который в то время, правда, еще не стал ГУМом).
Я, кажется, не сказал – Миша родился не где-нибудь, а в Москве, которая уже больше десяти лет была столицей вместо Петрограда.
Мальчик потихоньку подрастал, его мама все так же сидела дома, а отец с само-го раннего утра и до глубокой ночи, а то и вообще сутками, до рассвета, пропадал на работе. Или лучше сказать отсутствовал дома? Как бы там ни было, он никогда не приходил домой нетрезвым, сытым или выспавшимся. Просто это такая работа…
 Детишкам во дворе родители строго-настрого запрещали играть с Мишей. Так, на всякий случай. Но это не помешало мальчику найти себе несколько друзей и долго пропадать на улице, изредка нарушая мамин наказ не выходить за пределы двора. Они ведь просто глазели с Москворецкой набережной на проплывающее по Москве-реке прогулочные катера. Мама тогда долго звала Мишу из окна, чтобы он возвращался домой, и, конечно же, обо всем догадывалась, но никогда не ругала.
Однажды, уже под утро, вернулся бледный, встревоженный отец с вечными кругами под глазами от бессонных ночей. Он разбудил жену.
- Собирайся – едем. Мишу разбудишь потом. Быстрее.
Жена, не говоря ни слова и поминут-но утирая слезы, торопливо стала заполнять вещами чемоданы. В это время ее муж остервенело, с бешеным взглядом метался по комнате, шепотом матерился, потом понесся в ванную, и оттуда потянуло горелым.
С кровати встал Миша, который итак давно уже не спал и все слышал.
- Сынок, одевайся. Ты большой. Бы-стрее. Нужно ехать, - сказал отец, присев на корточки в коридоре, и схватил мальчика за плечи.
Миша тоже не задавал лишних вопро-сов, начал собирать свои игрушки в порт-фель, но папа остановил и заставил наби-вать его одеждой и какими-то одинаковыми цветными бумажками с нарисованными на них иностранными буквами.
Со двора послышался шум мотора, и в окнах блеснул свет от фар. Хлопнула дверца автомобиля… Затем тишина.
Жена бессильно села на пол и закрыла лицо руками. Ее плечи начали вздрагивать. А отец лишился прежнего самообладания, грубо дернул за руку супругу, заставив встать, и крикнул
- Вставай и выходи! Это за нами! Не за мной! Понимаешь? За нами!
Брякнули дверью. Миша с папой ста-ли спускаться по лестнице. Мама дрожа-щими руками пыталась попасть ключом в замочную скважину. Муж снова крикнул, теперь уже на весь дом, отчего в некоторых квартирах загремели цепочки и раздались щелчки закрывающихся замков.
- Дура, брось ты ключи! Черт с ней с дверью! Нам тут больше не жить! И успо-койся, мать твою!
Водитель сказал отцу Миши, когда те мчались со скоростью по Москве, еще не успевшей проснуться.
- Володя, все как и договаривались. Вот греческие паспорта. По розыску тебя объявлять не посмеют, поэтому смело пользуйся корочкой, но не злоупотребляй. Вместе с паспортом это будет действовать еще эффективнее. В Греции получите но-вые паспорта и деньги. Раз ты французский знаешь – будете французами. Легенду при-думаешь сам, пока будешь плыть. В Аме-рике проблем не будет. Наши не тронут. Не должны.
Спустя несколько дней поезд пересе-кал Болгарско-Греческую границу. А там, в одном из портов уже готовился к отплытию корабль, который должен отвезти новоиспеченных греков, превратившихся во французов, к берегам нового света. Так Миша первый раз увидел Нью-Йорк.

Я работал журналистом в штате «Нойес Дойчланд», если кто не знает - еже-дневная газета в ГДР. Не скажу, что это ме-сто досталось мне легко, но, как утвержда-ют мои старые друзья, цель оправдывает средства. То количество лжи, которое при-шлось написать, конечно, не дает совести покоя, однако возможности, открывающие-ся перед соответствующей корочкой жур-налиста, заставляют совесть умолкнуть раз и навсегда. Жаль, что моя совесть не за-молчала. Я бы тогда не плыл черт знает ку-да без копейки в кармане, а бегал за гене-ральными секретарями и председателями вместе с моим фотографом, а он же и по совместительству собутыльник. Нет, все-таки хорошо, что я поехал. Хоть какие-то перспективы.
Можно было бы еще что-нибудь рас-сказать о себе… ну даже не знаю… Был женат. От брака сын. Платил им кое-какие алименты, а потом слишком уж мучила со-весть – связался с фотографом и редко но-чевал дома.
Еще вам интересно как я попал в ГДР? Все-таки русский… Во-первых, это случилось так давно, что я и не помню точ-но как именно, и, во-вторых, это совсем другая история – двумя словами не опи-сать. Или… случайно попал. Да, именно случайно.
В общем, благодаря моей корочке я выхлопотал себе визу в Америку. Не через газетчиков, конечно, а так… каким-то чу-дом (мне вообще везет на чудеса ужасно). Написал заявление об уходе, по собствен-ному желанию, чем ужасно сильно удивил всю газету, и отправился на большом лай-нере в Америку подальше от этого социа-лизма, который у меня уже вот где сидит.
На корабле и встретил Мишу, а те-перь уже Михаила Владимировича. Чело-век он немолодой, но по-прежнему энер-гичный и, если быть честным, немного вы-пивающий… я, собственно, тоже не трез-венник… земляк земляка видит издалека… так и сошлись.

Шаги затихли где-то сбоку от меня, совсем близко. Я не повернул головы. Очень уж она болела, да и вообще…
- Завтрак? – спросил я, не здороваясь.
- Да, Коля, пошли, скоро уже пока-жется Нью-Йорк. Знал бы ты, какая это красота, когда его многоэтажные дома на-чинают буквально вырастать из океана. За-хватывает.
Я оторвал взгляд от успокаивающего океана, улыбнулся  Михаилу Владимиро-вичу, если этот оскал возможно назвать улыбкой, и мы пошли в ресторан, находя-щийся на самом носу лайнера. Мой знако-мый ни с того ни с сего начал рассказывать. Он постоянно много говорил и всегда по-русски, хотя мы свободно знали английский и немецкий. Почему-то именно русский оставался его любимым из всех этих языков.
Иногда мне начинало казаться, что я беру у него интервью, а он с охотой отвеча-ет на мои вопросы. Только потом вспоми-наю: да какое к черту интервью. Разве я их так беру? Задам два вопроса, что-то типа: у вас есть семья? как давно вы в партии? ос-тальное сочиняю сам, как того требуют… Впрочем, я так могу уйти от главной темы.
- Коля,  я знаешь, почему я никогда не летаю в Америку самолетом из Европы? Вот по Америке летаю, но не иначе, - и продолжил, не дожидаясь, пока я отреаги-рую на это как-нибудь, например, удив-люсь или изображу заинтересованность на своем уставшем, давно не бритом лице. – Только для того, чтобы увидеть настоящее начало Америки. Очень великолепная кар-тина! Очень!
 Мы уселись за столик, и чересчур ус-лужливый официант, видимо, благодаря немаленьким чаевым, разлил по бокалам вино. Мой друг возмутился по-английски.
- Ты что налил?
- Но, Михаил… Утро ведь еще со-всем, а нам впереди много всего сделать нужно, - возмутился я по-русски.
- Водку лей, человек, водку, русскую, понимаешь? – строго выговорил Михаил Владимирович официанту и тот исчез – за бутылкой, а на мои протесты друг не обра-тил никакого внимания, сделав вид, что ничего не слышал.
Да и я, если быть честным, не сильно-то протестовал. Голова после вчерашнего болела жутко и требовала лекарства.
- Какие такие дела? – вдруг задал мне вопрос Михаил Владимирович и тут же продолжил, снова не дожидаясь моего от-вета. – На остров слез нам не заходить – там музей. Хотя я проходил там все как нужно, когда с родителями приехали. Мы тогда вышли на Эллисе, неимоверно долго стояли в гудящей очереди. То есть родите-ли стояли, а я преспокойно спал. Просто в третьем классе, которым мы тогда плыли, особо не поспишь. Затем отец разбудил ме-ня, и мы подошли к человеку в форме. Он начал задавать нам вопросы. Отвечал толь-ко отец. Мать не знала французского. А с меня что взять? В конце разговора человек по-русски сказал отцу: «Только ваша фа-милия не подойдет - слишком сложно». И предложил какую-то. У матери в этот мо-мент задрожали руки, а отец злобно проце-дил.
- Согласен быть Экспот.
- Эмигрант? – задал вопрос человек в форме. – А не слишком ли?
- А вам не плевать?
Громко стукнула печать, и мы раскви-тались с длинной очередью. Но я так и ос-тался Экспот, а свою русскую фамилию почти забыл. Кстати, вам не нужно место работы? В долг денег я дать не могу, в Америке никто ничего просто так не дает, зато с устройством на высокооплачиваемое рабочее место могу посодействовать, чтобы вам не носиться как угорелому по всему Нью-Йорку в поисках нескольких долла-ров.
Деньги мне сейчас были очень нуж-ны, ровно как и работа, но я почему-то от-казался.
- Ну как знаешь. Выпьем.
Мы выпили и закусили. Завтрак на тарелке Экспота таял. Мой же остался сто-ять нетронутым, но несмотря на это стано-вилось немного легче от выпитой водки. Похмелье почти прошло.
Остаток завтрака провели молча. Бли-зился обед и становилось нестерпимо жар-ко.
- Ты мне так и не сказал, почему ушел из газеты, ведь журналистам в штате очень приятно работать, как в финансовом плане, так и в плане окружения, связей.
- Окружения? – засмеялся я. - сплош-ные подонки, среди которых сам стано-вишься таким же. Вы забыли, наверное, что газета социалистическая, а мы все - журна-листы-социалисты. И нам непременно нужно вести войну на социальном фронте, сохранять идею любыми способами, прав-дами и неправдами. Вот и получается сплошная ложь, понимаете? Ложь для по-литического фронта. Ты можешь пить за-пойно, ходить по шлюхам, хаять власть (на словах, я имею в виду) и вообще… Только ври в угоду политике на бумаге. За эту ложь простят все земные грехи. Только кто простит? Так рождаются подонки со спя-щей совестью. И да, платят, правда, вели-колепно, только толку… все равно пропи-ваешь, чтобы хоть как то заглушить голос совести.
- Значит все-таки совесть, а не режим вынудили уехать?
Я промолчал, только плюнул за борт. Мы тогда уже подошли к самому носу и облокотились на перила.
- В порту Греции нашу семью встре-тил один папин знакомый и зачем-то пода-рил маме левкой. Знаешь, цветок такой. Папа потом говорил, что этот знакомый с большими странностями, но друг отлич-ный. Он передал в цветочном горшке наши новые французские документы, мамины драгоценности и деньги. Не смог приду-мать ничего лучшего. Такая конспирация не нужна, конечно. Мой отец не боялся, что его бывшие коллеги будут мешать уехать. Но я же говорю, что друг с большими странностями. Короче, там было все сложно, только дело даже не в этом. Друг тогда спросил: «Почему именно Нью-Йорк? Тебя бы и в Европе не тронули». На это отец задумался ненадолго, уставившись на бесценный подарок, и ответил: «В Нью-Йорке левкои не пахнут». Я тогда, конечно же, ничего не понял. Зато теперь все ясно. Деньги не пахнут, и прошлое не имеет зна-чения. Я теперь тоже недоволен социализ-мом. Он сильно испортил мою жизнь, но только за это ненавидеть я его не могу. Во мне нет ни ненависти, ни злобы. И я не американец, а русский, но то, что я вдали от родины – это моя трагедия и трагедия моей семьи. This is my problem. В любом случае, виновата не политика. Человека легко запугать, но заставить жить не так, как он хочет практически невозможно. На-род хотел жить при социализме – он живет. Твои и мои недовольство и совесть – это наша трагедия. Не хочешь пить так, как пьет большинство – не пей. Поэтому я Экс-пот, и отец мой стал им. Я не могу ненави-деть социализм, потому что не могу прези-рать мой народ, даже когда вспоминаю плачущую маму, и очень хочется. Тогда я обычно делаю так.
Экспот умолк на секунду, а потом за-пел, чего я никак не ожидал.
Березы подмосковные
Шумели вдалеке,
Плыла, качалась лодочка
По Яузе реке.

Давно уж мы разъехались
Во все концы страны,
Но дружбе мы по-старому,
По-прежнему верны.

Над нами небо родины,
И так светло кругом,
Как будто мы на лодочке,
Как в юности плывем.
- Ведь было счастье. Не у одного и не у двух. Было… и мои друзья, которые оста-лись тогда в Москве – навечно мои друзья, хотя они сейчас счастливы. Один инжене-ром, второй рабочим, а третий вовсе коче-гаром. Остальное моя трагедия.
Все-таки странным был этот мой но-вый знакомый. Таких людей я раньше не встречал, а особенно поющих о чужом сча-стье.
- Нет, я непременно познакомлю вас с одним человеком. Тоже русский, тоже эмигрант, тоже журналист. Не из ГДР, ко-нечно, но вас судьба недалеко разбросала в социализме. Удивительно, как вы не пере-секлись, а может, пересеклись.
Он назвал мне фамилию очень хоро-шо знакомого человека. От нее в голове всплывали бесчисленные пузыри водки, выпитые для совести, и очень грустный взгляд, оттого что приходится жить не так. И вообще вся жизнь казалась загубленной.
- Тоже эмигрант, - повторил тихо, с отсутствующим видом Экспот, а затем над-рывно крикнул, переполошив половину палубы, -  Waiter, мать твою, bring vodka!
Я уже не отпирался, а молча выпил, потом еще, не говоря ни слова. Человек с подносом все это время стоял сзади.
- Man, where is a snack?
Человек тут же исчез на пару минут, а затем появился вновь. Еще раз выпили и закусили.
 - Скоро конец социализму, мне ка-жется. Да что мне – эмигрантам. Тогда по-прем назад – зарабатывать деньги на руи-нах. Легкие деньги, - усмехнулся Экспот. – тогда начнем врать, потому что трагедия станет счастьем с возможностью подзара-ботать деньжат. Грех упустить. Так что ты осваивайся поскорее. Потом на корабле по-плывем точно так же назад. Я приглашаю.
- Нужно подумать, -  наконец загово-рил я, хотя знал, что назад уже никогда не вернусь. Дело было не столько в социализ-ме, сколько в моей совести.
Экспот засмеялся.
- Ну, думай. У тебя еще лет десять, может, меньше, но уже точно не больше. Я даже заключил пари с одним достопочтен-ным джентльменом. Не скажу, что на большую сумму. Вообще ничего не скажу. Только то, что пари на года, оставшиеся до конца.
Мы снова выпили. На жаре это равносильно самоубийству, но нам плевать. Я, уже изрядно пьяный, спросил.
- А как там в Нью-Йорке?
- О, тебе понравится, особенно сове-тую: центральный парк в октябре, когда он окрашивается всеми оттенками опадающей листвы, - у меня сложилось такое впечат-ление, что мой собеседник совершенно не пьянел, затем я понял – это не впечатление. Он и правда трезвый, – Еще джаз, но это я тебе потом покажу. Играют не так, как раньше, но все равно по-прежнему велико-лепно. Я много чудесного знаю в этом го-роде. Зачем рассказывать все? Скоро сам увидишь, если раньше не уснешь. Тебе пить уже хватит. У нас, русских эмигран-тов, почти у всех такая болезнь: слишком мы не любим денег и постоянно делаем ин-вестиции в алкогольную промышленность. Ты меня понял?
В ответ я, не совсем соображая, потер лоб и покивал головой.
На лайнере довольно громко заиграла песня Фрэнка Синатра «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Экспот вытянул шею, смотря в го-ризонт. Многие из пассажиров подошли к перилам.
- Смотри, - сказал Экспот.
Я увидел, как из-за горизонта, прямо из моря вырастали еще крошечные небо-скребы и с каждой секундой становились все больше и больше. И правда - захваты-вает.
Откуда-то с материка подул прохлад-ный ветер.
- И все-таки, - спрашивал Экспот. – Зачем вы плывете в Америку?
Я подумал, улыбнулся и ответил.
- Вообще-то я плыву в Нью-Йорк. Почему? В Нью-Йорке левкои не пахнут.
Экспот засмеялся в ответ, развернулся и пошел к себе в каюту, не стесняясь нико-го, а поэтому подпевая Фрэнку, доносяще-муся из динамиков. Потом, прежде чем скрыться с моих глаз, обернулся и крикнул.
- А вы все быстро схватываете, Экс-пот. Из вас выйдет толк. Удачи.
А что? Экспот, так Экспот… Я не против. Может быть не так трагично и лживо, как журналист-социалист.