На 65-летие Великой Победы

…память бывает непостоянной, изменчивой, вязкой
и, наверное, не наша вина,
что, как отцам далека Гражданская,
так и нас не задевает та Великая война;

ну, знаем мы, что воевали два тирана,
и что народ был вроде пешек:
да и приходящих в школы ветеранов
всё меньше, меньше, меньше…

я полагаю, время память нам сотрёт,
и всей душою это не приемлю,
врастая корнем в мой народ,
как он и врос когда-то в землю;

я говорю от имени потомков
тех, благодаря кому родился,
я не хочу, чтоб память походила на обломки
Мемориала славы в Кутаиси;

возможно, ближе мне Кабул и Грозный,
и смысл слов моих давно затаскан:
но помню я как неудавшийся художник
весь мир заляпал чёрной краской;

мне кажется, я стою под небом Мадрида,
не определившись, чей я сторонник:
ведь, что не говорите,
вся Европа была тогда пятой колонной;

чехи, веды, датчане, латвийцы,-
добровольный немецкий военный завод:
а СССР – огромная плодородная житница,
ведь бюргеры любят пить за чужой счёт;

мне кажется, я – переполненная площадь
новых варваров старой Европы,
я – разделённая Польша
под подписями Молотова, Риббентропа;

я – тоска сдавшегося Парижа,
я – поддержавший террор Римский папа,
я – кирпич НЕ упавший с крыши
на затылки солдат Гестапо;

это я – Рихард Зорге,
сообщивший о наступлении,
это я – не поверивший Сталин, только
этим – соучастник преступленья;

это я – выпускник столичный,
радующийся самой долгой ночи лета,
это я – безымянный пограничник,
сожжённый рассветом;

я – красноармеец, не вышедший из окруженья,
так нелепо попавший в плен:
ну что там, Жуков? Тимошенко?
поднимите страну с колен!

это я – защитник Бреста,
одним из первых принявший бой,
слава богу, не доживший до ареста,
умерший как герой;

я – крестьянин, впервые увидевший танки,
когда на колхоз – один трактор:
не смейтесь, услышав про обмоченные портянки,
но наступите-ка на горло собственному страху!

это я хожу с нагрудной биркой,
не могу пользоваться своей водой,
а немчура, знай, отправляет посылки
к маме домой…

это я – свидетель первых бомбёжек,
не понимающий, что пришла смерть,
это я несмело произношу «боже»
впервые за много лет;

это я – шум, гам, ропот, крик:
где мой сын? кто-нибудь видел его?
будь проклят пресловутый блицкриг
и весь сорок первый год!

я – репродуктор, молчащий
в первые часы войны,
я – будущий верховный главнокомандующий,
впервые ощутивший вкус вины;

война, война: полуторки, эшелоны,
бесконечные рельсы-рельсы-рельсы,
винтовки/каша/снаряды/кальсоны,
эвакуированные/беженцы/погорельцы;

это я – дочь, жена, мать,
провожающая на фронт мужчину – солдата,
принявшего всеобщую воинскую повинность
ещё в тридцать девятом;

ну, где же вы, Окна Роста,
где те, кто вдохновят нас на победы?
почему к нам обращается как к братьям и сёстрам
старческий голос с грузинским акцентом?

я – мальчик из блокадного Ленинграда, я
получаю хлеб по талонам,
стою в длинной очереди, чуть не падаю,
и вряд ли проживу ещё день голодным;

это я, не скрывая ужаса,
всё ж бегу к танкам навстречу:
ведь я зачислен в ряды военнослужащих
 навечно;

я – граната, точнее, я – её осколки,
что так низко над землёй умеют пролетать:
ну сколько ещё крови, сколько
прольет бывший друг и товарищ –
немецкий пролетариат?

я – ястребок, который был сбит,
не успев навалиться на мессер фюзеляжем,
я – солдат, который постоянно спит,
пока первый снаряд в землю не ляжет;

я – корабль Балтийского флота,
чуть не потопленный зазря,
я – ленинградец, с ужасом ждущий холода
декабря;

я – солдат группы центр,
в бинокль смотрящий на Кремль,
я – снег под Москвой, имевший такой же цвет,
как и на линии Маннергейма;

я – студентка, копающая рвы,
я – пугающий люфтваффе аэростат:
слышите? я не отдам Москвы,
как сто с лишним лет назад!

ну что, РККА,
грянь-ка Интернационал,
ведь за нами Москва-река,
как начало всех начал;

чтобы вновь пробили куранты,
чтоб вновь наступил Новый год,
мои родные Подольские курсанты
идут в поход!

пусть фашиста мучает тиф и холод,
пусть он пугается новёхоньких КВ:
ведь даже Ленинград, в котором страшнейший голод,
работает в помощь Москве!

там крутят конину в мясорубке,
а некоторые – человечинку, у них – дети:
эх, посидел бы этот самый Шикльгруббер
на такой диете!

не могу… что-то кипит в мозгу
от того, что это действительно было,
что, слава богу, отстояли Москву
ребята с Дальнего Востока и Сибири;

меня пугает, что всё это правда,
что это всё перенёс мой народ:
но это я ведь шагаю с Октябрьского парада
прямо на фронт!

это я – наши кровь и почва,
это я – жизненное пространство,
я – жёлтый треугольничек полевой почты
из далёкой эвакуации;

ах, какие были столовые
под тёплым небом Ташкента:
эй, ты, фашист, бритоголовый,
ну с кем ты? с кем ты?

эй, вы, наследники арийской расы,
вы, что имперскими флагами машете:
ступали ли ваши ноги по Тиргартенштрассе
или кафелю больницы имени Кащенко?

я ведь воюю за матерей и  хаты,
а не за товарища Сталина,
как бы не хаяли нас демократы,
чего бы не говорили в Таллине;

это я провёл годы без женской ласки,
презрев к врагам любую любовь:
слышите: я не прощаю вас, генерал Власов,
и вас, атаман Краснов!

забыв про Тухачевского и Якира,
шагаю по приказу Артемьева, Рокоссовского, Конева,
отвечая на полёт валькирий
седьмой симфонией!

это я – почётный донор
и пересаживающий органы медик:
ведь нету ничего священней этого закона
«всё для фронта, всё для победы»!

это я таскал марганцевую руду
к доменной печи на Магнитке,
постигая цену человеческому труду
отнюдь не по ленинской книжке;

эти слова не для нежных ушей,
это – горькая правда,
я – поезд, увозящий вдаль чечено-ингушей,
хоть за то придёт расплата;

пусть дети не знают, что значит лежать в воронке
или идти в рукопашную штык на штык,
что значит Мосинская винтовка
с одним патроном на четверых;

пусть не знают…я даже рад
что они спокойную встретят старость:
слышите? а ведь я – тот, кто отстоял Сталинград,
точнее то, что от него осталось;

это я – пулемёт заградительного отряда,
улепётывающего быстрее чем фронтовики,
это я – пушечное мясо штрафбата.
 кровью смывшее все грехи;

я – политрук, считающий погибших
и запрещающий ставить кресты:
я – заспанная медсестричка,
в который раз стирающая бинты;

я – работник агитбригады,
выводящий «Синий платочек»,
я – бесстрашный кинооператор,
смерть поправший кадрами хроник;

это я, выпив наркомовские сто грамм,
уже по Белоруссии шагаю,
это я – повешенный партизан,
выданный полицаем;

это я срываю узлы связи, переплетения проводов,
взрываю рельсы, останавливаю Тигры:
так крестьяне, лишённые паспортов,
становятся гражданами мира!

те, что пахали землю, просто
легли в неё сами:
ох, не правы были вы, господин Мережковский.
сотрудничая с наступающими на нас врагами!

это я – мальчик, стоящий на станке,
шестнадцать часов, без перебоя:
слышите? я не сгорел в танке на Куской дуге.
только выгорел душою…

сколько дыма…и сколько потерь:
эй, кто-нибудь будет раненых поднимать?
там мы вспомнили Курскую Богоматерь
и ещё чью-то мать;

это я, прячась за телами убитых,
озверев от страха, стреляю себе в руку,
и ползу под огнём мессершмитов
назад – прямо к политруку;

да! рубцы должны оставаться свежими,
да! мы должны хранить эту память,
чтоб избежать новых печей Освенцима
и квадратов газовых камер;

они не должны пропасть даром,
эти миллионы загубленных жизней,
ведь кто стоял над Бабьим Яром,
не будет говорить  сионизме;

вы знаете что такое концлагерь?
- сотни, тысячи, миллионы ботинок,
в которых немецкий раб сделал последние пол-шага
от толчка выстрелом в затылок;

я расскажу всё это сыну
и не буду жалеть бумаги:
ведь я никого не расстреливал под Катынью,
а освобождал Будапешт и Прагу;

я иду по выжженной планете,
чтобы строились города, чтоб взошли посевы,
и нету мне строчки дороже этой:
 Левой!
Левой!
Левой!

очередная высотка. старшина ругается:
- Трактор встал,- отцепляйте тросы.
- Ну что,братва? Навалимся на гаубицу?
Ноги да руки не знают сносу!

я режу парашют на носовые платки,
да и немецким сапогам сносу нет:
зато я не променял родимой плащ-палатки
на лёгкую немецкую шинель;

это я – блиндаж, трясущийся от смеха,
от простых и незатейливых нелепиц:
- Слыхали? А немцы-то сплошное гэ:
Гитлер, Геринг, Гиммлер, Геббельс…

- Ну что там, братец, у тебя в кисете?
Дай-ка цигарку скручу я.
Сегодня ведь воскресение,-
значит, фашист не воюет;

артиллерия долбит, пехота мается:
- Ну, бог войны, дай пожить нам ещё чуть-чуть…
а я старую песенку про Суоми-красавицу
про себя шепчу;

это я плачу над извещением,
мол, адресат выбыл навек,
я делюсь хлебом с немецким военнопленным,
ведь он – человек;

это я ведь – наглый спекулянт
с Сухарёвского рынка,
я – буквально зарытый в землю талант,
не доживший до первой книги;

я щурюсь от керосинки на столе особиста,
с которым-таки столкнулся нос к носу,
но, сколько ему надо мной не биться,
хрен он добьётся доноса;

это я Севастополь покинул
после месяцев страшных боёв:
что ж ты сейчас огрызаешься, Украина,
на моряков?

да и брат-Гоголь был неправ,
рассказывая свои небылички и были:
редкая птица долетит до середины Днепра,
ну а мы его переплыли!

это я встречаю 44-й год
под звуки нового гимна:
когда же будет окончательный поход
и кто из моих товарищей в нём погибнет?

это я шагаю позади наших войск,
снимая с убитых вещи,
это я – бодрый Левитанов голос,
бывший поначалу таким зловещим;

я убит подо Ржевом…нет, под Смоленском…
под Кенигсбергом кишки свои поднимаю:
важно ли, на какой сопке, в каком перелеске
я не дожил до мая?

сложно увидеть за цифрой человеческое лицо,
тем более нас тридцать (сорок?) миллионов…
ведь всегда приблизителен каждый отчёт,
и не каждый носил на груди медальоны;

но это я кричу: веселей, пехота!
ведь иду на Рейхстаг:
слышите? я радуюсь второму фронту
со слезами на глазах…

да! потом будет много
чего, Нагасаки и Хиросима…
но это я ел американскую сгущёнку
и смотрел те трофейные фильмы;

все мы живём под одним небом,
пусть у нас разные координаты:
но я помню, что меня встречали на Эльбе
как брата!

а потом…потом мы вошли в Берлин,
и это был не Конев,
а я – советский солдат, богатырь из былин,
давно не видавший дома;

мы много держали на немцев зла,
и они продолжали нас бояться:
но так символично цвела весна,
когда объявили капитуляцию;

а потом мы долго пили,
став у немок на постой:
мы победили! победили! победили!
хоть и не знали, какой ценой….

да! это я командовал: «Пли!»,
запуская в небо салют,
я видел, как русские, белорусы, хохлы,
грузины и узбеки за одну победу пьют;

да! я всё это видел,
хоть ещё не родился мой папа:
ведь я – солдат-освободитель
и немец шагающий по этапу;

как на присяге я клянусь:
всё помню я, всё помню я…
ведь я закончил ту войну,
чтоб продолжать её в Японии;

история вряд ли чему-то научит,
кроме того, чтоб постоянно бояться
новых каудильо, фюреров, дуче
и чужой кровью определившихся наций;

вы скажете мне, что всё это – слова,
пусть и полные боли,
но это ведь я завоевал Курильские острова
ещё на Халхин-Голе!

Я – Германия, поделённая на четверых,
Я – боль обнищавшей Италии,
Я убивал, но к этому не привык,
хоть ничего и  не замаливаю;

война - это страшно, война – это ад,
хоть это многим до сих пор не ясно:
ведь я – обвиняемый в Нюрнберге солдат,
лишь исполнявший приказы;

но…за давностью лет совесть идёт на уступки
и не требует справедливого наказания,
и вот недождавшиеся суда преступники
мирно доживают в Латвии, США, Великобритании;

эй, вы, что сидите сверху,
имеет ли ваше слово какой-то вес?
когда покаятся Ющенко и Вике-Фрейберге?
предстанут перед судом Саакашвили и Ильвес?

никто не забыт.  и ничто не забыто,-
просто с повестки дня снято:
но ещё всколыхнётся память, становясь Фемидой
на обломках Ленинградского Сената!

я – народ, который победил,
оставшись нищим,
я – озлобленный инвалид
и солдат, плачущий над пепелищем;

я – неизвестный солдат, боюсь, неизвестной войны,
я – стена на Мамаевом кургане,
я – вся радость 65-й весны,
я – поднимаемые до сих пор останки;

я всё же надеюсь, я всё же верю,
что останусь в памяти народной,
пусть герой Украины – Степан Бандера,
пусть родину защищать теперь стало немодно;

ведь я помню своего прадеда,
что был в ту войну так же молод:
я не хочу, чтоб со Знамени Победы
сняли обагренные кровью Серп и Молот;

4 года длилось светопреставление,
и всех героев так и не назовут поимённо:
но не выносите из Мавзолея труп Ленина,
ведь к его ногам мы бросали знамёна!

да! сейчас поют не те песни,
да! рисуют на стенах свастику,
да! и размер пенсий
выглядит насмешкой власти, а

героев называют мародёрами и оккупантами
на окраинах бывших союзных республик,
и хотят обвесить всех аксельбантами,-
с шашкой в руках показывать казацкую удаль…

да и не пишу я для этих,
ждущих вступления в НАТО:
с чего была б интересна поэту
психология ****и?

я говорю от имени потомков
тех, благодаря кому родился:
надеюсь, хотя бы совесть загрызёт этих подонков,
хотелось бы понадеяться и на суд свыше…

надеюсь, спустится на землю Гавриил,
и солдаты будут шагать за его плечами…
но я, пожалуй, много говорил,-
пора закончить минутой молчания
                2-8 мая 2010г.