Он...

Он втискивает нос, ведёт, снуёт, урчит,
морочит, ворожит, причмокивая влажно,
кто он, а кто не он, да так ли это важно,
когда неон в стекле изогнутом шкворчит.

Когда спускает ночь протяжный свой покров,
низводит нас к себе, а там темно и пусто,
бормочет лишь эфир москитно и стоусто,
но студии пусты цивильных докторов.

Так стынет парафин и мутно и волной,
стекая по стеклу оплывчатым рельефом,
напоминая нам своим ландшафтным эхом
о вяжущей плющом пустынности стенной.

Как хорошо меж стен стенать о как пройти
за кем-нибудь вослед куда-нибудь, где тихо
в отсутствие шутих и гладкая пловчиха
вышучивает рябь надводного пути.

Тротилом в травести метнёт простолюдин,
забывший провести петлёю бутоньерку,
отрезочность гардин колец затеет сверку,
но сверху прекратит примерку господин.

Ведь он у нас один, как Крон корней икон,
икота не внесёт поправок в сад каминов,
кармин ни манне мин, ни брани карабинов
препятствовать не мог, как карма и закон. 

Креплений ценит он покорное “Jawohl!”,
ни втулки, ни хомут не знают привилегий,
конь мыслит о пути, а всадник о ночлеге,
так происходит сплошь при спутанности воль.

Вольно вам, чтоб гудрон пошёл на Дунь и нянь,
залив удушьем смол молчанье наших детских,
так не тяните в ил и тину сплетен светских
асфальта нафталин и фальца инь и янь.

Не выйдет ярдом дрянь ядра родной орды
обмерить и смирить линейность результата
с неспешной и сплошной клетчаткою батата
на клетчатом лиcте простой сковороды.

Тогда оповестят, что щели амбразур
отдушиной для дур служить уже не вправе,
смотри, восходит смерть в серебряной оправе,
да ну их всех в грозу, пойду доем азу…


Soundtrack: George Harrison, Horse To The Water.