В пламени свечи

В пламени свечи

1

Направя взгляд на ярую свечу
и наблюдая плазменные тени,
настроив память, повидать хочу

переселённых в призрачные сени,
распознавая в дышащем огне
подобия прижизненных сплетений...

Два бородатых деда на бревне
сидят поодаль, словно не встречали
друг друга в православной стороне,

и к ним неспешно бабушки в печали
приблизились – родные, как земля.
Послышалось: их речи зазвучали.

Зазолотились в тайне фитиля
строения крестьянского уклада
и одухотворённые поля.

Зарёю напоённая прохлада
повеяла задумчивостью дня
и тишиной исчезнувшего лада.

Перину разнотравьем заменя,
родители в слиянии едины
оберегают тайну от меня.

У мамы – ни намёка на седины,
лицо отца в дыму её волос,
и таинства любви непобедимы!..

В краю сибирских кедров и берёз
продления залогом родового
из русского зерна и я пророс...

Затмился взгляд... А за окошком крова
фонтанчики декабрьского дождя
пытаются упрямо вставить слово

и закрепиться в тексте, не вредя.
Досматривать открывшееся надо!
Видения зовут и уходя.

Грядущему отыщется преграда,
былого откровений не лишат.
Свеча запалена не для парада.

Венец её разглядывая, рад
приветить освещаемые лица,
как тусклое скопление наград,

готовое обыденным затмиться.
Взволнованное сердце напряглось,
и звёзды потянулись вереницей.

Преобразилась плазменная ось,
открыв черты смеющейся Людмилы,
сестрёнки младшей... Если б удалось

остановить летучий облик милый,
такой же вдохновенно молодой,
как фото на плите, что над могилой1..

Мелькнули за огнистою грядой
болотный  край и шедшие куда-то
семейства дедов кроткой чередой.

Подумалось: улыбкою внучатой
задержится ли память обо мне?
Конца пути не высветилась дата.

Плывущие на огненном челне
неузнанными скрылись за лесами,
пообещав бесхитростно вполне

достойными доверия глазами
увидеться в благоприятный раз...
Пространство вдруг наполнилось слезами

из утомлённых наблюденьем глаз...
Недавних предков скромные обличья
не встретишь повторёнными сейчас.

Какие есть духовные отличья?
Святую простоту не нахожу.
Одолевая дебри безразличья,

радушием случайным дорожу.
В открытых лицах ясных, как свобода,
тревога – не подобна мятежу,

и суть неповторимого народа,
трудолюбивых жён и мужиков,
в которой отражается природа

и грозное наследие веков,
живёт и ныне здравствует раздольно,
как прежде, не терпя ничьих оков ...

Ровесники... За их страданья больно,
хранит прикосновения плечо,
почуять бы тепло, хотя б окольно!..

Представленные контурно свечой
яснеют нестареющие лица,
которым и в жару негорячо.

С друзьями мы сумели породниться
на перекрёстках сумасшедших лет,
воздать им долг обязан был сторицей!

В раскаянии места смыслу нет.
Но в сердце залегла надежда всё же -
на слово, сохраняющее свет...

Застрял ошеломлённым у подножья
охваченного заревом холма,
запутавшийся в схеме бездорожья...

Окончится дождливая зима,
но летом благодатным не поеду
туда, где зацветает жизнь сама,

где с детских далей памятна Победа.
Мне у могил заветных не бывать,
и не доставит радости беседа

с соседской, что добром помянет мать...
Продолжу поминанье со свечою!
Вблизи её легко воспринимать

далёкое и близкое с мечтою.
Огарок расплывающийся мал,
сравнимый с тем, как малого я стою,

что многого в пути не понимал
и пробирался к разуму с натугой.
По-прежнему голубовато-ал

цветок, явивший очертанья друга,
что Устюжною был подарен мне
с вечерней поэтическою вьюгой.

Смирнов Виталий выступил в огне.
Жаль, не успел сказать ему “спасибо”,
сгоревшему в житейской суетне.

Спасти его, быть может, и смогли бы
в условиях иных, но не теперь –
в отчаянную смуту перегиба

и общество терзающих потерь.
Лютует мор в изверившемся крае
и некому закрыть входную дверь...

Фитиль чадит, смиренно догорая.
Что происходит – можно ли понять
под кровлей опустевшего сарая?

Цепь размышлений выгнулась опять,
и пальцы задрожали от волненья,
наверное, придётся отступать

и получать ушибы в намереньях
дневных забот с терпением моим –
не повредить живую ткань творенья...

Взглянуть на озарённых, кто любим,
мне помогло раскрывшееся пламя.
Растроганный и вдохновлённый им,

о запредельной помня панораме,
обозреваю серость за окном
и, покоряясь сделанному нами,

грущу о невозвратном и земном,
предшественникам жизнью благодарен,
привязанный незримым волокном...

Взойдёт покой над краем лучезарен,
уляжется сумятица невзгод,
и луч, что бескорыстием подарен,

в пространство обновлённое войдёт.
Зажгут предтечи праздничные свечи,
отметят нарождающийся год.

Откроется собрание, как вече,
под тихое горение свечи,
и заживут предсказанные речи...

Разлука призывала: «Не молчи!
Близ радости подолгу не бывая,
не потеряй душевные ключи!..».

Ей отвечаю: лёд ломает свая
во имя становления. Она
не позабудет пня, пока живая,

пока борьбою не утомлена.


2

Всё чаще за утратою – утрата.
Стал поминальный список мой длинней,
а память – на подъём тяжеловата:

награды дней веригами на ней.
Так хочется обнять больного брата!
В моей родне мне нет его родней.

Крушение Союза виновато
в трагичной разобщённости людей,
что новыми разводами чревата...

Разбитого не склеит чародей,
да миром и не правят чародеи,
а правят воплотители идей,

и жаждущие власти, и злодеи,
случайной вознесённые волной,
завистники, глупцы, прелюбодеи...

Опять свеча горит передо мной,
и пламя манит в тёмные глубины
согласия со мглой и тишиной.

Глубины – невозможного вершины –
мечте приоткрываются они,
за недоступность вечного любимы,

влекущие, как смутные огни.
Приземистые братья друг за другом
встают дубками. В прожитые дни

мне дружеским они не стали кругом,
прошли малознакомой стороной,
отнюдь не вопреки моим потугам...

Вот и сейчас закрылись пеленой,
неузнанные, с мыслями своими,
с обидою невысказанной мной,

за близких мне, что были дорогими,
ещё – за обманувшуюся мать,
как мне казалось, брошенную ими,

когда ей нужно было помогать,
когда она вернулась из Сибири
и к новому прокладывала гать.

Заботы тяготили, слоно гири,
тоска о невернувшемся отце
и думы о потерянной квартире.

Родимая... Усталость на лице
красивом, молодом, великорусском.
Коса былая змейкой на плече...

Мать и Людмила в переулке узком
беседуют о чём-то, о своём,
а может отдыхают от нагрузки?..

Оглядывая знойный окоём,
похожий на моложские закаты,
какие видел с матерью вдвоём,

когда бывали временем богаты
и сиживали вместе у реки,
речные наблюдая перекаты,

как волны набегали на пески,
а солнце освещало городище –
хранилище загадочной тоски

веков, которых в прахе не отыщешь,
которые в сегодняшнем живут,
невидимо, у прошлого на днище,

Насельники неведомые тут,
у устья Ижины, построив город,
неслышимо окрестность стерегут,

чтоб город был открытым, словно ворот,
хранил в названьи устьице реки,
для сердца оставался люб и молод.

Поддерживают пламя земляки
и благородства древние основы,
изгибам современным вопреки...

Невдалеке кротынский бор сосновый
в обыкновенной северной красе,
и Коля Гришин в кепочке неновой

уходит в лес по утренней росе,
частушку озорную напевая,
и, кажется, слова безгрешны все...

Болото...Клюква... Тропка, как живая,
И Алексей Васильев с бородой,
стихи читает, не переставая,

уверенный, красивый, неседой,
на кочке стоя, как стоял в воротах,
когда сиял футбольною звездой...

Я в пламенных плутаю поворотах
и тороплюсь! Куда же тороплюсь?
С друзьями вместе, в тех курсантских ротах?

Готовые отстаивать Союз
всегда и там, где это будет надо,
своей судьбы нести немалый груз.

То устремленье не было бравадой.
Мы, дети невернувшихся с войны,
вставали в строй не только для парада –

служить на совесть армии страны,
назвавшейся Советскою Россией,
чьи горизонты были нам видны.

Смогли дорогу в Космос мы осилить
и выпустили атом на простор,
проникли в океанские стихии.

Но многое изломано с тех пор.
Уменьшилась великая держава,
российский двор опустошает вор...

Аленичева нет и Станислава,
товарищей армейских дней моих...
И словно не нужна былая слава

ушедших поколений – для иных.
Хорошее советское чернится,
разлом прошёл среди людей родных,

воинственные вижу вереницы
циничных и завистливых врагов,
а противостоящих – единицы...

Кровавое покрытие снегов
заполонило дышащее пламя.
Сквозь тяжкое безмолвие веков

заговорить пытаются словами
понятного с пелёнок языка,
поляны с островерхими стогами,

заречный лес, что шлёт издалека
душистое грибное приглашенье,
смолистая отрада сосняка...

Мне незачем вымаливать прощенья –
перед страною нет большой вины,
ну разве небольшие прегрешенья,

неразличимые со стороны,
но совестью отмечены моею.
Они, надеюсь, будут прощены...

Неудержимо, нехотя старею,
идя по ходу памяти моей,
терзаемый и радуемый ею,

и, как любимой, благодарный ей
за то, что на житейской ниве рядом...
Свеча погасла. Пасынку полей

довольствоваться ныне недоглядом
в надежде на иные времена,
когда неразбериха станет ладом...

Увидеть бы, как жили племена
в Железном поле, как костры палили,
ковали удила и стремена.

Другими люди эти были, или
такими же, как нынешние мы?
Расскажет ли когда крупица пыли?

Лишь свету достижима тайна тьмы,
и прошлого откроются преданья,
томящиеся в затхлости тюрьмы,

а может на просторах мирозданья –
в частицах мирового вещества –
имеется ответ и оправданье

стремления людей в суть естества,
во вдохновенность жизни человека
и в бесконечность мысли, что права,

а может быть и нет?.. И век от века
всё так же беспокоить будет ум
и оставаться недоступной вехой?

Я, иль такой же кто-то, наобум
с наивной неменяющейся верой
продолжит поиск под вселенский шум.

И, если путь закончится химерой,
надежду я оставить не  смогу:
когда-то обрести, какой-то мерой,

познанье жизни здесь, на берегу...


3

Мне не дано предвидеть даже мига,
что будет за признанием моим.
И всё же, слыша внутреннее: «Двигай!»,

вступаю, нетерпением томим,
на путь, что поведёт куда – не знаю,
не знаю так же,  справлюсь ли я с ним...

Бездействующий остаётся с краю,
должно быть слово произнесено...
Свечу благословенно зажигаю,

и вдохновенья пьяное виновато
вливается в разбуженные жилы,
как ток любви, томившийся давно.

Рассмотрят ли глаза, что ныне хилы,
рождаемые пламенем свечи
черты прекрасного, что будут милы?

Скещённые, как буква «Ха», лучи
раздвинулись и взор мой пропустили,
и я услышал бьющие ключи.

К Здоровчику дорожка. На настиле
над ним, как терем, домик возведён
в неведомом доселе, чудном, стиле.

И голубые, как цветущий лён,
навстречу мне глаза открылись чьи-то,
я, кажется, в такие был влюблён,

в похожие, быть может... Чувство скрыто
за радостью общения с ключом,
что я – не у разбитого корыта...

Шуршит моложский ветер за плечом
и необычное в его повадке,
но пахнет он крестьянским калачом

да и по вкусу солодово-сладкий.
Наверное, из будущего он –
присутствует открыто, не украдкой.

Сосновый шум спешит со всех сторон,
моим ногам в дороге потакая.
Восполнен унизительный урон

и сила притяжения людская.
Ведёт вперёд, травинкой дорожа,
живая правда, вот она какая,

когда её не разъедает ржа,
собой заметна и быстра, как утро,
достигшее дневного рубежа!

Так радоваться хочется чему-то,
идущему с обласканных высот,
внизу распределяемому мудро!

Передо мной величественный лес
залечивает рубленые раны
и собственный оценивает вес,

а птицы, что сюда гостями званы,
здесь обрели и пищу и покой
и в хлопотах хозяйских неустанны,

трудясь и распевая день деньской
для собственного счастья и услады,
не ведают опаски никакой.

Понять жизнелюбивые рулады –
знать птичьего не надо языка,
глаголет воздух: птицы жизни рады!..

На улицах зелёных городка
любуюсь златоверхими церквами,
воскресшими, теперь наверняка.

Прохожие кивают головами,
приветствуя. Средь них, однако, нет
кого  бы мог спросить: знакомы с Вами?..

Я теплотою взглядов обогрет,
увереннее шествую к Казанской
и луговых цветов держу букет.

У церкви древлерусской христианской
перекрестился я, отдал поклон
и подошёл к могиле ветеранской.

Неторопливый колокольный звон
раздался в это время надо мною
и обступил молвой со всех сторон.

Покой, одушевлённый тишиною,
повёл меня средь дедовых могил,
опять питая верою родною.

В овалах лица тех, с кем прежде жил,
кого считал привычною опорой,
и для кого бывал и мал и мил.

Расстался с ними на дороге скорой,
когда в судьбе случился поворот,
увёл меня от родины который.

Досыта настрадавшийся народ
без меры заплативший за Победу
надеялся, что силы наберёт...

И как когда-то, в поезде я еду,
в вагоне общем шум и теснота,
беседа набегает на беседу...

Опять дорога: встречи, маета,
пустые хлопоты высушивают тело,
преследуют, как видно, неспроста.

А думать о путях не надоело,
хотя б пора обвыкнуться уже
и понимать, что чёрно, а что бело,

что время оставаться на меже,
а не мечтать о дальних перелётах,
пока страна в опасном вираже...

Позволь, мечта, в болезненных тенётах
настроиться на радостную грусть
и журавлей послушать на болотах!..

Освободить себя я не берусь
и должен жить по чуждым мне законам,
склоняя Бога – твёрдости даст пусть

для возвращенья к праведным канонам,
которые народ мой не забыл,
чтоб правда над земным сияла лоном...

Сникает пламя, и слабей мой пыл,
усталая отвага вдохновенья
упряма, не готовится в распыл,

удержанная тягою творенья.
Отрину слабость! Радость бытия
невзгодой заслонилась на мгновенье,

А бытие – оно и ты, и я,
и солнышко над миром, и природа –
неодноцветно, многое тая,

пусть не от всех, от множества народа,
веленьем свыше тонкости творит,
как ту морковку в грядке огорода.

Прояснится, надеюсь, смутный вид,
и будущего ясная картина
преображеньем чудным удивит...

Болотная прилипчивая тина...
Зачем я устремился напрямик?
Вдруг впереди окажется трясина?

Сомнение продлилось только миг.
Исландский мох скрипучий под ногами.
Передо мной возник суровый лик

со сталинскими грозными глазами
на комле позолоченном сосны,
и те глаза мне истину сказали

о том преображении страны
в прекрасную, о чём давно мечталось
любителю советской старины,

когда неимоверная усталость
от перелома жизни и судьбы
в остывшем сердце убивала жалость,

когда среди позора и гульбы
не оставалось праведного духа,
клеймила ложь достойные гробы.

Когда казалось верх взяла разруха,
божественная сила повела
из липкой грязи на бугор, где – сухо.

Отринув от себя оковы зла
и собственному прошлому поверив,
страна дорогой разума пошла

и с нею – изменившийся мой север
неторопливым шагом зашагал
по лугостою, где медовый клевер.

Разоблачённых недругов кагал
притих и поубавил наглой спеси,
улыбкой прикрывая злой оскал.

Воспряли сохранившиеся веси,
и песни зазвучали на полях,
и ветер – в возрождающемся лесе...

И вспомнилось опять о журавлях,
о верности оставленному краю –
и тихая печаль о дочерях,

покинувших отеческую стаю,
дыханием мне веки обожгла...
Я матери обиду понимаю:

рванулась бы вослед, если б могла,
и заслонила от беды собою...
Простор закрыла розовая мгла –

свеча погасла словно над судьбою.