Моя Одиссея Часть 1

Пришла весна и на Колыму…
Написал и задумался. Весна ли? Лето уж на дворе. Настал первый календарный месяц жаркого и щедрого буйнотравьем где-то там, на материке, сезона, а еще пару недель назад вся бухта Нагаевская была у нас во льду. Как-то грустно и холодно. Особенно в «утро туманное, утро какое-то там...».
Земля голая. Город серый и скучный. Зябко кутается Магадан в седую пелену рваного одеяла. Натягивает на себя с головой гагачий пуховик с моря. Нет меня! Ну нигде и никак. В самом деле? Это как же так? А вот так! Просто вышел погулять, да весь в тумане и пропал. Заблудился. Как твой ежик из мультфильма.
Магадан, Магадан. Сердца моего печаль. Грусть и зазноба. Извечная тяга и тоска, криком чайки павшая с неба на сердце. Редко такое бывает, чтобы в конце мая, да вся бухта еще была затянута льдинами. Редко, да метко. В газете «Магаданская правда» заметка. Про «Титаник». Даже не заметка, а целая полоса. Женька ВторушинЪ, еръ на конце у него принципиальный, взял интервью через неделю после возвращения из Атлантики. Сперва сразу хотел ко мне прибежать, но его услали в командировку в Сусуман. А Наташка Алексеева его опередила и первой выдала статью о моей одиссее. Магадан-Москва-Нью-Йорк-Галифакс-Северная Атлантика. Но Женькина статья получилась лучше. Читаю наташино интервью, блин, вроде бы тоже с диктофоном приходила, но как-то не узнаю свою «прямую речь». И чего это коллеги газетные так любят править и причесывать. Своими словами передавая твою. Прямую речь...
Ладно, в принципе, не плохо, но в некоторых местах я себя совсем не узнал. Неужели это я ТАК разговариваю?
Но все, все, проехали. Это просто у Наташи стиль такой. А Женька, который после филфака, от большой любви к Гумилеву, еще и фарси освоил, потом проехался дикарем по Средней Азии и в Иран сгонял, где не на пальцах смог изъясняться с персами, он-то все понимает. Как рыбак рыбака, и коллега перехожий калику странствующего...
В Магадане весна? Помилуйте! Окститесь!
Нет такого сезона в нашем городе. В лучшем случае лето сразу же и приходит. Любовь нечанно нагрянет... Не всегда вместе с первым июня. А что делать? Живем-то на вечной мерзлоте.
Март. Середина. Зима прошедшая малоснежной выдалась. Если все по порядку, то возвращение четвертого января после полугодичного отсутствия на Колыме оказалось не просто празднично приятным, как пустячок в виде бокала шампанского каждому пассажиру, но и настоящей радостью сердечной.
Двухдневный перелет из Нового Света через Германию и Москву и дальше на Дальний Восток становится все более утомительным. Притворно чешу репу, кряхтя по-стариковски, и восклицаю: «Годы, годы... й-эх мои годы-годы, ах, мои годы-годы, как же мне любилось!...» затягиваю уже на мотивчик из мюзикла «Ночь перед Рождеством».
Вечер четвертого января. Вроде бы все нормальные люди в нормальных прагматичных сообществах уже напраздновались и перешли к суровым трудовым будням. Как написала одна молодая поэтесса, здесь же, на этом сайте, ТРУДОВЫЕБУДНИ! Молодец Настюша! Правильным курсом держишь штурвал!
Непременное ударение на третьем слоге этого неологизма, изобретенного тобой. Не перепутай, Кутузов! Дитям мороженое, бабе – цветы!
Ты, ты, ты! Помните, песня была такая в начале девяностых. Пел ее тогда кудрявый будущий муж своей бывшей жены, стокилограмовой примадонны. Картинка из голодного, но счастливого своим высвобождением от коммунизма, прошлого. Только что вернулся из гастронома. Второе января девяносто второго. Маленький сынок орет голодный. А в авоське только батон. Ни молока, ни творога, ни сметаны. НИ-ЧЕ-ГО-ШЕНЬ-КИ купить на те деньги, что в кошельке. С теми, рванувшими в космос ценами. Спасибо тебе, дед Мазай! Улыбок тебе, дед Мокар! Твои благодарные зайцы тебе отольют из мышкиных слезок памятник...
И жена. Злющая. От того, что голодная. И ребенок не кормлен. А сам ты нищий скубент. И на хрена тебе это высшее образование?! Шел бы в порт докером, как тесть. Впрочем, и тестя скоро спровадили на незаслуженный покой. За длинный язык и профсоюзную деятельсность. А что вы хотели? Бесплатное осталось в «проклятом коммунизме»....
И вот, пока переминался с ноги на ногу, теребя авоську с батоном, кудрявый жизнерадостник в телевизоре запел «Ты, ты, ты!»...
Жена немедля отреагировала в рифму. За ней никогда не заржавело бы. Не тормозуха была с детства.
ТЫ, ТЫ, ТЫ
Жопой нюхаешь ЦВЕ-ТЫ-Ы-Ы-Ы....
Ладно, проходи, муженек, чего встал в дверях-то! Скубент...
Выручало, да и до сих пор выручает почти всех магаданцев собственная картоха с огорода. Дача и не то приносит в клюве запасливым горожанам. Рыба в море. Икра на столе. Рябина с сахаром перетертая, правда, хоть в ей так больше витаминов, мне вареньице слаще. Рябина у нас особая. Не такая, как на материке. Не мелкая, красная и горькая до первых заморозков. А с самого начала крупная, сладкая, янтарно-желтая. Страсть, какая вкуснятина!
Потом голубика, она прежде вызревает. Жимолость. Это вообще, царь-ягода! Наш колымский виноград. Морошка и шикша. По осени брусника. А вообще-то еще весной папоротника надо успеть заготовить. Нарвал, засолил. Всю зиму потом с картохой жарь! Пальчики отъешь вместе с вилкой.
Опять же, капуста морская прямо на берегу. Собирай не хочу. Ну, а про картоху, моркову, капусту даже и упоминать не хочу. Это как бы фундамент рациона долгой зимы с собственного огорода. Кто-то умудряется в теплицах кроме огурцов и помидоров даже арбузы с клубникой выращивать. Вечная мерзлота! Ну и кабачки с баклажанами. Не краснодарские, не азербайджанские, но тоже покатит. С пивом...
Хотя что это за напиток? Перерождающий его любителей в «беременнообразных», животастых, евнуховидных. С растущими сиськами. Не хуже, чем у Памелы Андерсон, вынувшей силикон, и... Привет, уши от спаниеля!
Вы когда-нибудь, с какой-нибудь пани ели? Хоть что-нибудь? На постели? Так чтобы набросать крошки, а потом предаться страстному блуду...
Нет, это только младший сын достойного Тараса опозорил седины отца да Сечь. Это Мазепа, а до него Лжедмитрий, ну и прочая незалэжная публика, начиная с Данилы Галицкого...
Но что это я все о грустном. Ведь начал же за здравие Колымы и ее огородников. К черту грусть! К буям, за которые не заплывать, тоску! А ну ее, печаль тугую! В самое филейное место Европы...
В общем, если рачительно вести хозявство на Колыме, то прокормиться можно и от землицы-матушки. Родная ведь. Своя. Русская. Вместе с эвенами, коряками, чукчами, юкагирами и якутами. Нашенская. Рассейская. Вот только ведь какая незадача. Велика и обильно, а наряда, как не было до Рюрика, так и есть ли он?
Да плотность населения. Два человека на квадратный километр. Это в лучшем случае! Или я чего-то упустил? Или данные у меня устарели? Может, давно уже пол или четверть человечишки-то, ась, осталось в родном колхозе? Ау! Не докричаться до соседушки в тайге...
Медведь только прорычит, дескать мешаешь музыкой ему заниматься.
Картинка такая занятная навеки впечаталась в памяти. Таежная прогалина. Голая проплешина посреди леса. Старые деревья частью повалены ветром, частью человек постарался. Сидит мишка на пеньке. А тот пень хитрый. С тонким куском древесины, торчащим вверх. Уселся косолапый на пенек. Дергает эту пластину древесную, а она как пила издает звуки, пиу-пиу. Сидит медведь довольный. Сам себе подыгрывает, порыкивает. Песню поет. Вот такие медведи-музыканты не мне одному встречались в тайге-то. Есть, есть у мишек страсть к музицированию. Вот только надо найти такой специальный инструмент. Пень, особым образом расщепленный. Да дергать за расщеп. Бздынь-да-звынь. Хороша, лесная арфа!
Тихо-тихо, бочком-молчком обходишь мишку кругом. Ну его к лешему. Пока он в хорошем настроении, а вдруг через минуту осерчает, что ты его музыку порушил...
В общем, так и живем. Если не плошаешь, то выживаешь. Работа, правда, у меня такая, что уже и забыл, когда картоху копал и выкапывал. Только в супермаркете теперь в тележку еду накладываешь и к кассе топаешь. Некогда по хозявству-то стараться! Совсем от земли оторвался. От рук поотбился. И грустно от этого. Порой...
В общем, с цветами, которые мать моего ребенка посоветовала нюхать собственной филейной частью кудрявоволосому и еще не толстому певцу из края брынзы, олив и баклажановой икры, разобрались. Идем дальше.
Лететь в Магадан из Москвы четвертого января, это вам не застрять в футуристически-терминаторском аэропорту Денвера четвертого июля. Это покруче будет!
Ночной полет через Атлантику. Романтика! На ум приходят, правда, несколько иные ассоциации. И не комфортабельное кресло современного реактивного лайнера под твоим седалищем, но пристегнут ты к креслу пилота другого самолета. Он заметно меньше. Шумят винты. Рука привычно держит ручку управления, в просторечии именуемую «штурвалом», хотя это именно ручка. Другая рука опирается о рычаг управления двигателем, или же «газ» для несведующих. Капли дождя ударяют о фонарь кабины. Лобовое стекло. Ночь. Это вам не фонарь.  И не аптека. Ночь – время для летучих ведьм и крылатых демонов войны. Северная Атлантика. Сполохи молний. Разрывы снарядов. Пулеметные очереди. И белые купола, планирующих в ледяную воду парашютов. А те, кто спускаются в свинцовые воды Атлантики уже давно мертвы. Мертвее некуда.
Мой старый дружок, любивший брить голову наголо, оставляя оселедец и висячие усы, носивший, тем не менее, кацапское прозвище «Москва» в дополнение к хохляцкой фамилии, спившийся художник, мой ровесник, из маленького чукотского городка, тоже помнил нечто похожее. Как его Ме-109 перелетал Ла-Манш. Как кровь ударяла в голову, будоража в ночном налете на Лондон. И как потом она же, кровь, ударяла уже во все стенки кабины, прошитой насквозь старым добрым британским свинцом. Как серебром, рассекающим германского вервольфа. Летающего волка Адольфа...
Москва, Москва, что же ты с собой сделал, Серега!
В моей жизни хватало возвращенных к жизни, простите за тавтологию, мертвецов. Павших героев. Сколько себя помню, столько и окружали меня они. Одни лишь герои. Сплошняком идут. Шли. Топали. Да и продолжают топать. Рыцари. Солдаты. Удачи и неудачи. С отрубленными головами под мышкой. С разорванными мышцами, разрубленными конечностями. Отравленные газовыми атаками. Захлебнувшиеся вражеской кровью. Утопившие неприятеля в собственной крови. Сожженные. Сгоревшие, да не до конца. Оставшиеся головешками дымящимися. Держащие собственные кишки в руках. А они ведь – скользкие! Змеями. Удавами. Да по земле...
Думаете, сумасшедший? Думаете, сбрендил? А налей-ка мне стаканчик, трактирщик! Много не расплескай! Так, на два пальца бренди. Он слишком крепок для меня. В моем нынешнем состоянии. Лихорадка снедает. Это заместо лекарства. В ваших малярийных болотах – первое средство!
Как и почему, откуда и куда? Меня мало занимал этот вопрос. С детства. В юности. Сейчас. Всегда. Как говорил незабвенный поручик, детей – нет, но сам процесс! Дорога. Еще Лев Толстой сказал, что наша жизнь, это сплошная дорога. А Саша Черный подтвердил. И ну наяривать на банджо. А ну-ка, убери свой чемоданчик!
Ночной полет через Атлантику. Чернильное небо. Полудрема в кресле. Уродливые пожилые стюардессы. И где они берут таких страхолюдин? Лошадиные челюсти. Кривые ноги. Полусогнутые на каблуках. Чисто кобыла встала на задние копыта. В руках несет поднос. Или толкает тележку с едой и напитками. Папа у ней, видать, сатир был. Козлоногий…
Везде, повсеместно, кроме Москвы, меня обыскивают с пристрастием. Аэропортовские служащие, охранники, испытывают изощренное влечение к ощупыванию, похлопыванию, а также к содержимому моего рюкзака и сумки с ноутбуком. Открыть! Нет, руки убрать! Не трогать! И сам открывает. И копошится, пока все не перевернет, не успокоится. Это жесткий диск. Еще один, еще один. У меня их несколько. Понимаете, там видео файлы. Они много весят. Это моя профессия. Я репортер. Телевизионщик. Много езжу. Много снимаю. С собой вожу какие-то рабочие материалы, ибо монтирую тут же, в путешествии. Где придется. А приходится потому и возить с собой много аппаратуры. Понятно, нет?
Хорошо. Можете идти. И ты отходишь в сторону, пытаясь умять обратно всю эту груду вещей, так аккуратно и любовно уложенную собственноручно в доме, где жил, или в гостинице, в ином приюте. А оно не укладывается обратно. А оно торчит во все стороны. Ей-богу, Пифагоровы штаны были ровнее!
Здесь вы видите эволюцию человеческих штанов, сказал молодой актер тридцать лет назад. Он потом взял и быстро умер. Молодым. От ползунков, до наивысшей их формы – штаны джинсы.
Я летел полгода назад в джинсовом комбинезоне. А на нем куча застежек, молний, пуговиц. Ничего личного. Ничего лишнего. Просто комбинезон. Просто снял все вещи, сапоги. Уложил на ленту транспортера в пасть рентгена. А сам прохожу через рамку. Зазвонил! Ага, попался, который огнем плевался! Так ты, небось, терьминатор злой! А может, ты железный человек?
Минут десять по рации вызывал один охранник другого.
Как это было у меня в одном старом стихотворении. Идиотическом. Идиоматическом. Хармсовидном и обережно-обэриутском. Алеутском. Как острова и острая приправа мексиканской кухни.
Папа по рации вызвал папарациев...

Курции. Они и в Турции просят лишней порции. А что? Если оголодали люди! Ну и пес с ними, что древнеримляне. Люди же! Я вот до сих пор встречаю древнегреков. Они, хитрецы, умеют маскироваться под... русских девушек, хохлушек, полячек. И все сплошь Ариадны да Пенелопы. Из пены морской вышедшие. Внучки Афродиты. Просыпаюсь, а рядом посапывает моя древнегречанка с точеным профилем. Худенькая стройняшка. Изысканный древнегреческий профиль. Тонкие, длинные пальцы вцепились в подушку. Комкают простыню. Что-то снится красавице. Поворачивается во сне тревожно. А тебе хочется сжать, стиснуть ее объятьях. Гречанку свою ненаглядную. Зазнобушку гордую и своенравную...

Турция. Турция. Нас с Турцией роднит одно – любовь к настурциям, наверное...

Атлантика. Атлетика. Голые бегуны. Они еще и платониками были. Ужас какой! Какой разврат! У Сократа под кроватью жил Платон. Он был одет в черный кожаный костюм нью-йоркского педераста. Как в фильме Тарантино «Криминальное чтиво». И с красным шариком между губ. На ремешке. А плешивый бородач Сократ, отряхивая крошки ячменной лепешки с хитона, потрахивал юного Платона. Прямо в прямую кишку. Какой ужас! Какие эти греки были извращенные человеки!
Нет, надо поскорее понастроить машин времени и слетать в античность. Да отобрать у извращенцев всех их женщин. Чтобы не рожали в промежутке между оргиями платонической любви своим Александрам Македонским всяких диогенов и аристофанов. Профанов и ганимедов. Все бы хорошо, да голые греки на вазах и амфорах, занимающиеся бегом в длину и прижком в ширину, в ширинку, забыли про своих женщин, запертых в гинекеях, и хорошо бы к гетерам пошли на ночь глядя. Так нет же! По мальчикам, по платончикам. Каждому по шоколадному батончику в рот. Чтоб сласть слизывал. А самому отроку в шоколадный глаз как зарядил Сократ свой пламенный и выросший алмаз...
Вот так и закончилась древнебреческая сифилизация. Какая досада для историка! Зато какая радость для современных «спортсменов»...

Мы летим. Сквозь ночь. Сквозь время. Назад. Вспять. С запада на восток. Пролетая над пучиной, где упокоилась Атлантида. А вот и Европа. Оказалось, что ее не похищал сластолюбивый Зевс. Дьяус. Дьявол. Небо коптящий сигарой затухающей. Ваджрой. Алмазной палицей потрясавший. Очнись, громовержец! Тепереча не ты, с бараньими рожками, а Илья-пророк на колеснице разъезжает по небу в грозу. И ведьмы правят шабаш на Лысой горе у Киева...
Двоюродная бабка киевская меня всегда пугала в младенчестве Ильей пророком, когда гремел гром. А я вырос и стал заслушиваться тяжелым роком...

Прилетели в Германию. Ага, вот оно, логово зверя! У немцев, как ни странно, не оказалось свободных тележек А помимо сданного в багаж чемодана, который благополучно был заявлен до самой Москвы, руки оттягивали довольно увесистые сумки. Боже, где же московский терминал?!
Плетясь по переплетениям аэропортовского кишечника, вдыхая табачный дым, вырывающийся из частых на пешем пути газовых камер, где несчастные курильщики, замученные антисигаретным законодательством имитируют узников нацистских лагерей, думалось, вот, блин, немчура проклятая! В прошлом году они не успели перегрузить мой чемодан на московский рейс. Я его потом только через шесть недель получил в Магадане, интересно, в этот раз как они с ним обойдутся? И вообще, где же тележки? Я себе уже все пальцы пооборвал...
Шаркая по бесконечным коридорам, вдруг нашел вожделенную тележку. С радостным стоном свалил на нее ручную кладь и потолкал ее вперед. Ага! Щас! Через десять метров заграждение. Проход только через металлоискатель. Опять раздеваться, снимать куртку, свитер, сапоги, и пропускать все через рентген. Чтобы пройти внутрь и снова топать по бесконечным коридорам. Но уже без тележки. Сволочи!
И очередь. И длинная, усталая и возбужденная толпа полуночных пассажиров. Это похоже на чистилище. Это похоже на странствие душ в ином пространственно-временном узилище. Это похоже на рукотворный Ад, который мы сами созидаем себе на муку и неизвестно кому на радость...
Наконец-то прошел все проверки. Вышел сквозь рамку металлоискателя. На этот раз обошлось. И никто не стал щупать у меня в паху, начиная обыскивать с шеи и до пят. Наверное, потому что ученый одним шмоном, я снял джинсовый комбинезон и сложил его в чемодан. А в Германию прилетел уже в простых брюках.
Еще пять часов ожидания в своем терминале. Пять часов полусна, полубодрствования, полубреда, полудремы, глухой тоски, уже даже не злости, а тупой усталости от недосыпа и жажды. В кармане только доллары и рубли. Евриков нема. Купить воды не на что. Стесняюсь спросить в киосках или кафешках, не продадут ли немцы мне минералку за баксы. Просто иду в туалет и подставляю лицо под кран...
Часа через три зал ожидания начинает заполняться своими. Русская речь уже повсюду. Немецкое телевидение, выпуск новостей с плоского экрана плазмы, довольно своеобразное. Не похоже ни на американское, ни на наше, русское. За пять часов тупого глазения в экран, начинаю уже что-то понимать по-немецки. Вот бы покойный дядюшка-германофил обрадовался. Мы бы с ними как захендехохили, давясь утробным тевтонским смехом, да поедая сосиски с кислой капустой и баварским пивом...
И вот Москва. Как много в этом звуке! Прилететь и увидеть целых шесть пар теплых дружеских глаз, попасть в тесные объятья, это не просто дорогого стоит. Это офигительно хорошо! Это просто здорово!
Как давно я так не прилетал. Так чтобы кто-то тебя ждал и встречал...
Пять часов ожидания в Домодедово в окружении друзей, специально приехавших посидеть-переждать со мной это время перед магаданским рейсом, как же это трогательно и вглазахщипательно до дрожи. До нежного и теплого чувства. Благодарности!
Пить, пить, пить! Сперва выпить что-нибудь! Воды, воды, воды! Блин, еле ноги уже волочу. Меня усаживают. Подносят бутылку минералки. Единым махом выдуваю литр жидкости. Потом раскрываю чемодан. Держи, держи, держи! Это тебе, а это тебе...
Мы сидим и говорим. Я больше слушаю. Глаза закрываются сами собой. Не спать, командую себе. Не спать!
Объявлена посадка, а друзья все никак не отпустят в чрево очередного терминала. Как Иону внутрь кита...
И все же, уже в сгущающихся сумерках московского вечера, под плавный танец снежинок, выхожу на свежий воздух. Вот и самолет. Магаданский рейс. Нас везут на автобусе. Выходим. У трапа девушка в костюме не то Деда Мороза без бороды, не то Снегурочки не по размеру. Шапка великовата и все время спадает ей на глаза. Русоволосая, белолицая красавица, румянощекая. Простая русская девчонка. Лет двадцати с небольшим. Из поколения моих детей. Наших детей. Вручает каждому поднимающемуся на трап шоколадку. Как мило! Четвертое января. В России все еще продолжается Новый год!
Мы летим ночью над Сибирью. До Дальнего Востока. Я начал этот путь третьего. Пятого приземлился в Магадане. Обычный маршрут. Два дня на перелеты. Немножко утомительно. Ну что же, не удивительно, в мои-то годы... Шучу, шучу я так! Сам над собой смеюсь. Ха-ха!
Вот такие пирожки. С котятами и без. Поросятами на развес. В окошко заглянул лукавый бес. И отстал. Потерялся в черном небе.
А по самолету катят красивые русские девушки и один паренек тележки. Раздают еду и напитки. Всем шампанское налили и поздравлили с Новым годом. Ощущаешь себя героем незабвенной рязановской комедии. Не иначе!
И все такое родное, все такое теплое, живое. Русское! И красавицы стюардессы. И вкусная еда. Гораздо вкуснее, чем пластиковая пища, розданная уродливыми силиконовыми старухами. И вообще ощущение того, что летишь домой, это здорово, ребята, это счастье! А что было потом, что было в Атлантике тремя месяцами после, на Титанике, так это я в следующий раз расскажу. Как-то уже задолбался печатать. Надо бы и отдохнуть!
      
15. 06. 2012 г.