Мир босиком

о грустном успеется,
снова у моря как в детстве,
в каёмке прибоя ракушки бегу собирать,
весь мир босиком и поблекшей тельняшки кокетство,
далекие образы- лодка и я в ней пират.
жужжащая муха стучится на волю по стёклам,
а блики гоняют по шторам и бьются сквозь тюль.
здесь запах омлета струится, и радио смолкло               
запнувшись о день, обнимающий знойный июль.
всё залито, залито солнцем- до одури много,
кривая акация тени роняет к белью,
что в клювах прищепок
как стяги зовут на подмогу,
я голос заботливый слышу, который люблю
бабули моей: «Ну, скорей же, какая засоня,
уже все поели, тебя хоть зови- ни зови!
Читала всю ночь? Там опять про любовь и погоню?»-
как будто серчает, мне ставит серьезно на вид.
А мне отдышаться бы, в сердце раскаты и ямы,
к рукам ее мягким прижаться, ладони сжимать.
герои романов, забытые книжные драмы,
они-то уж знают как больно принять благодать.
Её бы обнять и уставшие пальцы целуя-
любую морщинку и венку запомнить на век.
 «А время не лечит. Я очень скучаю, бабуля…»               
в ответ она гладит меня по шальной голове.
и я не стесняясь реву, ну совсем как дурёха.
картинки сменяют друг друга: черешня, пломбир,
костры, пионеры, салют – «…без тебя мне так плохо…»
шелковица, крепость, лиман и распахнутый мир…
мелькание кадров быстрее и рвется, где тонко,
как плёнка в проекторе,
бабушка машет мне вслед,
проснуться в слезах перепуганным насмерть ребенком,
в окне Петербург- на двоих нам четыреста лет