Горбатого могила...

У тротуара коновязь под ветхой крышей, небо выше,
 в него вглядитесь, чуть дыша, в нём астероид и болид;
 так уловите эту связь, жуя варение из вишен,
 и ягод терпкая душа язык фруктозой опалит.

 Не нужен Кеплеру рычаг, чтоб, ось латунную тревожа,
 обворожить подглазьем линз великих тех и малых сих,
 обрушен кров, погас очаг, под кружевом увяла кожа,
 куб удаления земли смущает трусов и трусих.

 Предметов шустрых толчея другого смысла не имеет,
 как только бегом в пустоте себя держать на поводу;
 в шкапу отсиживаюсь я, наружу выглянуть не смея,
 табашной лавочки тотем имеет дымное в виду.

 Муаров пепел неспроста, не прост хранитель авуаров,
 всех будуаров канитель себя не числит мишурой;
 зальём укромные места слепящим блеском самоваров,
 крахмал впитавшую постель устроим тройственной порой.

 День фряжский, друзами грозя, бесстрастно проступает в книге,
 сверкают ризами зарниц предместий сонные миры ;
 над штилем спорная стезя, скользят прозрачные квадриги,
 за шпилем ратуши в тени поместье призрака горы.

 Маркшейдер перечниц и пор теодолит в чехол упрятал,
 пометки марок сохранит душеспасительная тушь;
 прилив холмов к подножью гор сулит безденежье домкрату,
 скулит о вечности гранит, картавя шпатом в пустоту.

 Мы представляем здесь того, кто вообще не существует,
 служа проекцией листа, иконостаса и куста;
 игра в солдатики и го кого угодно избалует,
 живи до ста, целуй уста, ведь жизнь густа, чиста, пуста.

 У мироздания в гостях, косясь, покусывая пряник,
 бредя вслепую, вереск дюн ичигами не измочаль;
 Стив Хокинг тонет в новостях, небесный ухарь и механик,
 ах, что за чудное фондю, какая струнная печаль.

 К чему весь этот кавардак сплетений, линьки, ответвлений,
 так челноку внимает нить, а чесноку покорен рот;
 нет места краше, чем чердак, где ждут норвежские олени,
 а ленью склеенные дни себя ввергают в оборот.

                Вот…

*

Salve, мальчик, yellow бублик,
 отложивший жёлтый рублик,
 сочленения республик
 от усталости скрипят;
 на пороге диктатура
 без грызни второго тура,
 публика, как пуля, дура
 от аппендикса до пят.

 Я приехал из больницы
 и жую сырьё для пиццы,
 оцинкованные лица –
 вот источник всех зараз.
 Что бы им не застрелиться?
 Все синицы и куницы,
 избежавшие темницы,
 мне союзники как раз.

        Фьюить…

 *

 Какая истина в пятне,
 слепом пятне на вязком дне,
 придонным илом не замыливавшем взгляда?
 Не та ль, что плеть в кривом плетне,
 сухой кирпич в глухой стене;
 в ней ад и йод, и яд галдят: "Какого ляда? "

 *

 У сферы ни фаса, ни профиля,
 у хера заносчивость трюфеля,
 у хора прищур Мефистофеля,
 у туфель бескостен язык;
 безликая холодность кафеля,
 укромная физика шухера,
 вплетают мелодию шекеля
 в каскады глобальных музык.

             ...ик...

 *

 Алексу в тяжёлый день.

 Тот поёт – живот болит,
 этот – ушки режет,
 брызги, скрежет, рыба-кит
 криль клюёт всё реже.

 Но планктон тучней вола,
 популярней пиццы,
 только Муций Сцевола
 смог бы уклониться.

 Пан-Европе нужен штырь,
 звёздочки, колечко,
 бесполезен нашатырь,
 коль болит сердечко.

 У Панова в окнах свет,
 “Happy Birthday!” спето;
 столько лет, а всё брюнет,
 как волнует это.

 Не займёшь в сети пигмент,
 не возьмёшь в набеге,
 Алекс – сектор и сегмент
 колерпривилегий.

 Сталь утапливают в торт,
 путаюсь в петите,
 за окном орут: “Апорт!”,
 мне пора, простите…

 *

     Возвращенцу.

 Быть Кузнецовым Александром,
 живя в неапольском Сорренто,
 исправно получая ренту
 от полукровок и задир,
 неся себя под олеандром,
 лаская шёлк под позументом,
 но оставаясь инсургентом
 и всех мочалок командир.

 *

 День вторник. Первая декада.
 Никто не дарит шоколада.
 Ни мармелада. Ни халвы.
 Ни даже семечек. Увы…

*

 День четверг, но номер пятый,
 ноет олух толстопятый
 и, почти уже распятый,
 огрызается бунтарь,
 квас не скис, но ладан высох,
 обелитель грязных мисок
 и гонитель дерзких кисок
 точит ножик об алтарь...

 *

 Он не любил коллоидные блюда,
 предвидел снег в сплетении ветвей,
 его любили Лидия и Люда,
 и на верблюде ездивший Матвей.

 Назойлив горб, толкающийся в спину,
 палач промежностей, теснитель поясниц,
 но места нет унынию и сплину
 в порядках джезв и резвых колесниц.

 Клади в тарелку то, что поплотнее,
 не растекаясь мыслью по коре,
 синица всяко кобальта синее,
 а всякий кобольд тянется к горе...


 Soundtrack: Lhasa De Sela, J'arrive a la ville.