Твой 1943 год

                Памяти моего отца.             
 
        Просыпаться после операции на больничной койке, наверно, тяжело и страшно. Другое дело – госпиталь. Вчера ещё в бою, в окопной грязи, в пороховой копоти,  полуоглохший от лязга затвора пушки, от грохота своих выстрелов, от воя и разрывов  чужих снарядов, сегодня просыпаешься, как на другой планете, среди негромких житейских разговоров, легкого стука ложек о край миски. Светлая комната и слепяще белая простыня кажутся верхом возможной "роскоши" - чем-то очень далёким и домашним.         
      Медленно приходя в себя, ещё не чувствуешь боли, а только – страшную  режущую жажду.
- Пить, пить, - чужим хриплым шёпотом умоляешь ты.
- Привет, артиллерия.  Очнулся? – поднося к губам кружку с водой, улыбается раненый  с загипсованной и подвязанной через шею рукой, - Вчера так воевал: «Батарея – огонь! Батарея - огонь!»  - передразнил он, - Думали - спать не дашь, хоть беги, да, что-то быстро умолк.
-Видно, всех победил! -  чей-то весёлый голос справа.
-Где я? - всё так же хрипишь ты, еще не до конца понимая смысл перемен,- в  санбате?
- Бери выше, уже в госпитале, - успокаивающе  кивает раненый,-  теперь отоспишься.
        И опять крутится страшный сон, как снова и снова грохочущий вихрь поднимает тебя над землёй и неминуемо бросает на дно воронки. Туда, где  стояла пушка и где только что быстро и азартно работал расчёт.
       В следующий раз просыпаешься уже от боли – кажется, что болит вся правая сторона тела, особенно, голова и рука. Скосив вниз глаза, видишь пропитанные кровью бинты на груди и укутанную гипсом, странно вывернутую правую руку. Чуть вытянув шею, успеваешь заметить такой же марлевый, с пятнами крови, кокон ноги и облегчённо вытягиваешься на подушке: «Руки-ноги на месте». Боль приходит волнами, но она же и подтверждает: «Живой». Эта пульсирующая боль знакома ещё по прошлогоднему ранению - тогда сильно посекло осколками, а ты только после боя  заметил, как тёмные потёки испятнали пыльную гимнастёрку, и грудь под этими пятнами наливается болью. В тот раз обошлось медсанбатом - вернулся через несколько недель в свою батарею, а после госпиталя могут запросто отправить в другой полк."Ну, да это ещё посмотрим",- решаешь  ты и снова засыпаешь, теперь уже без кошмаров, с тихой радостью  удовлетворения, как человек, хорошо выполнивший тяжёлую работу.
        Тяжёлой работы хватало ещё на гражданке, когда поздней осенью 1937 года пришлось вернуться в глухую деревеньку среди лесов - отдаленную колхозную бригаду. Выросшему в городе, тебе трудно давалась крестьянская работа, но зато ты удивительно быстро поладил с бригадными лошадьми, которым  нёс свои беды и печали. Было не легче и на срочной службе в стройбате, куда тебя определили осенью 1940 года.
         С началом войны всех грамотных, особенно, бывших студентов направили на курсы младших командиров и через несколько месяцев - на передовую. Так ты стал артиллеристом. Вот когда пригодилась твоя выдержка, привычка не склонять головы и педантичная аккуратность - орудийный расчет работает в бою слаженно, если только командир точен и не суетлив. Твои солдаты у орудия и ты сам сливаетесь тогда в одно целое с пушкой, посылая  снаряд за снарядом свою злость, свою силу, свою удаль, свою жажду победы, туда, во врага, в почти невидимую, но ненавистную цель. А после боя, враз уставший, опустошенный, незаметно похлопываешь посеченный осколками лафет, как похлопывал бы вынесшего из боя коня, и жадно куришь вместе с солдатами твои офицерские папиросы, а иногда их солдатскую махорку. И солдаты, и эта пушка стали той единственной надёжной опорой, когда  нужен именно ты на этом месте, а жизнь приобрела, наконец, ясную и конкретную цель. Теперь уже в  вещмешке спрятаны завёрнутые в чистую тряпицу медаль «За отвагу» и два ордена «Славы» третьей и второй степени, но в бою ты не замечаешь за собой никакого геройства – только точная наводка и выстрел. Вот и в этом прошедшем бою без заминки отвечала пушка на твоё: "Огонь!"
       Очнувшись от забытья, вдруг ясно понимаешь, что тот полёт  на дно воронки из твоего бреда – это последнее, что сохранила память от боя, что прямое попадание в орудие и детонация снарядов разметали орудийную прислугу. Наводя окуляры бинокля, ты потянулся в сторону, и именно это движение спасло от гибели. В беспамятстве не чувствовал, что израненного, отброшенного взрывом, засыпанного землёй тебя буквально откопала  молоденькая медсестра. Как не узнал и того, чем закончился бой, кто остался в живых, что стало с пушкой. Ты не помнишь даже, сколько уже дней лежишь на этой койке, спелёнутый и загипсованный.
       Вместе с другими тяжелоранеными тебя будут увозить всё дальше и дальше от фронта, и в одном из госпиталей, ещё беспомощному, лежачему, вручат орден  "Красной Звезды" за победу в том последнем бою. Полгода спустя, тихим сентябрьским днём в большом сибирском городе ты выйдешь из ворот госпиталя всё ещё на костылях, с негнущейся правой рукой и со справкой об инвалидности «в результате ранений». Жадно вдыхая  осенний воздух, вдруг вспомнишь, что через  несколько дней тебе исполнится двадцать два года.

        Вот и ещё одну годовщину Дня Победы  мы празднуем без тебя, папа. Я помню, как в детстве,накануне 9 мая, мы все вместе старались, кто тщательней отгладить твой выходной костюм, кто - начистить до блеска туфли,а ты сам аккуратно и умело крепил к пиджаку награды, готовясь пройти в колонне фронтовиков на параде. Помню, как уже мои сыновья, когда мы приезжали в отпуск,  в летнюю жару водили тебе в пиджаке "фотографироваться с медалями". Когда я смотрю теперь на эти фотографии разных лет,  мне отвечает  умный, добрый и понимающий взгляд, и  все  мои тревоги и волнения, проблемы и заботы мельчают перед твоей трагической и счастливой судьбой. "Всё преодолимо", - как будто говоришь мне ты,- ничего не бойся". Ты всё ещё защищаешь меня. Спасибо, папа.