Избранные

ГАВРИЛА    РОМАНОВИЧ    ДЕРЖАВИН     " Видение  мурзы "

На темно-голубом эфире
Златая плавала луна;
В серебряной своей порфире
Блистаючи с высот, она
Сквозь окна дом мой освещала
И палевым своим лучом
Златые стекла рисовала
На лаковом полу моем.

          *

ВАСИЛИЙ  АНДРЕЕВИЧ  ЖУКОВСКИЙ     " Деревенский   сторож в полночь "


Как все молчит!.. В полночной глубине
Окрестность вся как будто притаилась;
Нет шороха в кустах; тиха дорога;
В пустой дали не простучит телега,
Не скрипнет дверь; дыханье не провеет,
И коростель замолк в траве болотной,
Все, все теперь под занавесом спит;
И легкою ль, неслышною стопою
Прокрался здесь бесплотный дух... не знаю.
Но чу... там пруд шумит; перебираясь
По мельничным колесам неподвижным,
Сонливою  струей  бежит  вода;
И ласточка тайком ползет по бревнам
Под кровлю; и сова перелетела
По небу тихому от колокольни;
И в высоте, фонарь ночной, луна
Висит меж облаков и светит ясно,
И звездочки в дали небесной брезжут...
Не так же ли, когда осенней ночью,
Измокнувший, усталый от дороги,
Придешь домой, еще не видишь кровель,
А огонек уж там и тут сверкает?..
Но что ж во мне так сердце разгорелось?
Что на душе так радостно и смутно?
Как будто в ней по родине тоска!
Я плачу.... но о чем? И сам не знаю!

           *

ФЁДОР  ИВАНОВИЧ  ТЮТЧЕВ              " Снежные горы "

И  между  тем  как  полусонный
Наш  дольний  мир,  лишенный  сил,
Проникнут  негой  благовонной,
Во  мгле полуденной  почил, —

ГорЕ,  как  божества  родные,
Над  издыхающей  землей
Играют  выси  ледяные
С  лазурью  неба  огневой.

***

МАЙКОВ АПОЛЛОН НИКОЛАЕВИЧ

Теперь, теперь я здесь, в отчизне светлой их,
Где боги меж людей, прияв их образ, жили
И взору их свой лик бессмертный обнажили.
Как дальний пилигрим среди святынь своих,
Средь статуй я стоял... Мне было дико, странно:
Как будто музыке безвестной я внимал,
Как будто чудный свет вокруг меня сиял,
Курился мирры дым и нард благоуханный,
И некто дивный был и говорил со мной...

С душой, подавленной восторженной тоской,
Глядел в смущенья я на лики вековые,
Как скифы дикие, пришедшие с Днепра,
Средь блеска пурпура царьградского двора,
Пред благолепием маститой Византии,
Внимали музыке им чуждой литургии...


***

КАТУЛЛ    (перевод  А С Пушкин )

Пьяной    горечью    Фалерна
Чашу    мне   наполни,   мальчик !
Как    Постумия    велела,
Председательница    оргий.
Ты    же    прочь,    речная    влага,
И   струёй,    вину    враждебной,
Строгих     постников     довольствуй,
Чистый    нам     любезен   Бахус.

***

ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ

Сусальным золотом горят
В лесах рождественские елки,
В кустах игрушечные волки
Глазами страшными глядят.   

О, вещая моя печаль,
О, тихая моя свобода
И неживого небосвода
Всегда смеющийся хрусталь!

***

АЛЕКСАНДР    БЛОК

Отворяются  двери  -  там  мерцанья,
И  за  ярким  окошком  -  виденья.
Не  знаю  —  и  не  скрою  незнанья,
Но  усну  —  и  потекут   сновиденья.

В  тихом  воздухе  —  тающее,  знающее...
Там  что - то   притаилось  и  смеётся
Что  смеётся?  Моё  ли  вздыхающее,
Моё  ли   сердце   радостно   бьётся?

Весна   ли  за  окнами  —  розовая,  сонная?
Или   это  ясная  мне  улыбается?
Или   только  моё  сердце  влюблённое?
Или   только   кажется?    Или   всё   узнается.
 

            *

             
ДАНИИЛ  ХАРМС 


Над высокими домами,
между звезд и между трав,
ходят ангелы над нами,
морды сонные задрав.
Выше, стройны и велики,
воскресая из воды,
лишь архангелы - владыки
садят Божии сады.
Там, у Божьего причала
(их понять не в силах мы)
бродят светлые Начала,
бестелесны и немы.


          *

САША    БАШЛАЧЁВ   


Я  люблю  посмотреть,  как  купается  луна  в  молоке.
А  вокруг  столько  звезд !  Забирай  хоть  все  —  никто  не  берет.
Значит,  крепче  стал  лед.  Мерзни,  мерзни  волчий  хвост  на  реке !
Нынче  —  славный  мороз.  Минус  тридцать,  если  Боб  нам  не  врет.


https://youtu.be/yB_HSGw1utw  —     " Зимняя сказка "

***

АЛЕКСЕЙ ХВОСТЕНКО ______ Элегия ( Сергею Есаяну)

наступил на нас мороз,
говорить не можем слова.
как подумаешь, тунгус
ждет богатого улова.

звезда полярная — медведь,
кометы хвост ему назначен,
как хорошо в снегах лететь,
когда весь мир переиначен.

когда подумаешь — узбек
песок кладет себе на брюхо,
а ты летишь наискосок
и перевесть не можешь духа.

когда, качаясь, дерева
идут вдоль темного забора,
ты улетаешь в ереван,
с усмешкой глядя на помора.

помор! зачем тебе вода?
зачем ты плаваешь на льдине?
смотри — еще летит куда
твой бог обугленный и синий.

смотри — еще бегут они,
твои последние олени,
но Арарат зажёг огни
наверх снегов отбросив тени.

***
               

Льюис Кэрролл, Lewis Carroll (27.01.1832 – 14.01.1898)

    
      ЗАГАДОЧНЫЙ ГОСТЬ
    
      Помнится,  я  отдыхал  за  чтеньем   какой-то   брошюры,
      Как  вдруг;   тук-тук-тук! —   тихий  звук,  как   ветерка   дуновенье,
      Раздался   за  дверью.   Я  крикнул  сердито  и  громко:  «Эй,  кто  там,
      Хватит  за  дверью    переминаться   —   входите!»
      Робко   вошел   он,   держа   в   руках   цилиндр   и   перчатки,
      И   чрезвычайно   учтиво,   почтительно     мне   поклонился.
      «Кто   вы?» —  вскричал   я,   озлясь.   А   он    любезнейшим  тоном,
      Руку   к   сердцу   прижав   и   кланяясь   низко,   ответил:
      «Ваш   припокорный   слуга,   господин  Прикурамшувель».
      В   бешенстве    я   колокольчик    схватил    и    затряс   им: «Эй, Энди,
      Джорж,   Томми,   Дик! —  завопил    я.  —   Выставьте   тотчас   за  двери
      Этого    господина!»   Мой   гость   на меня   без  упрека,   но  с грустью
      Тихо    взглянул,    смиренно    попятился   к   двери,
      Низко     опять    поклонился  —   и   так,   держа   руку   у   сердца,
      Со    всевозможной    учтивостью    кротко    навек     удалился.
    
      Перевод  —  Кружков Григорий

https://youtu.be/hr6ejNcwCL8?t=2924    —   Этот  холодный  октябрь

           *

ИОСИФ    БРОДСКИЙ            " Письма  римскому  другу "
 
https://youtu.be/0iBozUKjVvw

           *
          

СЕМЁН  КИРСАНОВ (1906 - 1972)
 
 
 
Черновик

Это было написано начерно,
а потом уже переиначено
(поре-и, пере-на, пере-че, пере-но...) -
перечеркнуто и, как пятно, сведено;
это было - как мучаться начато,
за мгновенье - как судорогой сведено,
а потом
переписано заново, начисто
и к чему-то неглавному сведено.

Это было написано начерно,
где все больше, чем начисто, значило.
Черновик—это словно знакомство случайное,
неоткрытое слово на "нео",
когда вдруг начинается необычайное:
нео-день, нео-жизнь, нео-мир, нео-мы,
неожиданность встречи перед дверьми
незнакомых — Джульетты с Ромео.

Вдруг -
кончается будничность!
Начинается будущность
новых глаз, новых губ, новых рук, новых встреч,
вдруг губам возвращается нежность и речь,
сердцу — биться способность.
как новая область
вдруг открывшейся жизни самой,
вдруг не нужно по делу, не нужно домой,
вдруг конец отмиранию и остыванию,
нужно только, любви покоряясь самой,
удивляться всеобщему существованию
и держать
и сжимать эту встречу в руках,
все дела посторонние выронив...

Это было написано все на листках,
рваных, разных размеров, откуда-то вырванных.

Отчего же так гладко в чистовике,
так подогнано все и подобрано,
так уложено ровно в остывшей строке,
после правки и чтенья подробного?
И когда я заканчивал буквы стирать
для полнейшего правдоподобия —
начинал, начинал, начинал он терять
все свое, всее мое, все особое,
умирала моя черновая тетрадь,
умирала небрежная правда помарок,
мир. который был так неожидан и ярок
и который увидеть сумели бы вы,
в этом сам я повинен, в словах не пришедших,
это было как встреча
двух — мимо прошедших,
как любовь, отвернувшаяся от любви.


               
         *

"Смерти больше нет.
  Смерти больше нет.
  Больше нет.
  Больше нет.
  Нет. Нет.
  Нет.

Смерти больше нет.
Есть рассветный воздух.
Узкая заря.
Есть роса на розах.

Струйки янтаря
на коре сосновой.
Камень на песке.
Есть начало новой
клетки в лепестке.
Смерти больше нет.

Смерти больше нет.
Будет жарким полдень,
сено — чтоб уснуть.
Солнцем будет пройден
половинный путь.

Будет из волокон
скручен узелок,—
лопнет белый кокон,
вспыхнет василек.
Смерти больше нет.

Смерти больше нет!
Родился кузнечик
пять минут назад —
странный человечек,
зелен и носат:
У него, как зуммер,
песенка своя,
оттого что я
пять минут как умер...
Смерти больше нет!

Смерти больше нет!
Больше нет!
Нет."
                Семён Кирсанов 


               
         *

НЕРАЗМЕННЫЙ  РУБЛЬ.


Был
        такой рубль
 неразменный
                у мальчика:
купил он
                четыре мячика,
гармошку для губ,
                себе ружьё,
 сестре куклу,
                полдюжины
                звонких труб,
сунул
         в карман
                руку,
а там
          опять рубль.

Зашёл в магазин,
                истратил
на карандаши и тетради,
пошёл на картину в клуб,
                наелся конфет
                (полтинник за штуку),
сунул в карман
                руку,
а там опять
                рубль.

Со мной
               такая же история:
я
    счастья набрал
                до губ,
мне
         ничего не стоило
ловить его
                на бегу,
брать его
               с плеч,
                снимать
                с глаз,
перебирать
                русыми прядями,
обнимать
                любое множество раз,
разговаривать с ним
                по радио!

Была ёлка,
                снег,
                хаживали
                гости.
Был пляж.
                Шёл дождь.
 На ней был плащ,
                и как мы
 за ней ухаживали!
Утром,
             часов в девять,
                гордый —
 её одевать! —
                я не знал,
 что со счастьем делать,
                куда его девать?

И были
               губы – губы!
Глаза — глаза!
И вот я,
              мальчик глупый,
любви
              сказал:
                — Не иди
                на убыль,
не кончайся,
                не мельчай,
будь нескончаемой
                у плеча моего
                и её плеча.

Плечо умерло.
                Губы умерли.
                Похоронили глаза.
Погоревали,
                подумали,
                вспомнили
                два раз;.
И сорвано
                много дней,
с листвой,
                в расчёт,
в итог
             всех трауров по ней,
а я ещё…

Я выдумал
                кучу игр,
раскрасил дверь
                под дуб,
заболел
               для забавы гриппом,
лечил
           здоровый зуб.
Уже вокруг
                другие
и дела
              и лица.
Другие бы мне
                в дорогие, -
а та –
             ещё длится.

Наплачешься,
            навспоминаешься,
                набродишься,
                находишься,
по городу
                вдоль и наискось,
не знаешь,
                где находишься!

Дома
          на улице Горького
переместились.
                Мосты
распластались
                над Москвой-рекой,
места,
            где ходила ты,
другие совсем!
 Их нету!
                Вернись ты
 на землю вновь —
                нашла бы
 не ту планету,
                но ту,
                что была,
                любовь…

Ровно такая,
                полностью та,
не утончилась,
                не окончилась!
И лучше б сердцу
                пустота,
Покой,
              устойчивость!
Нет – есть!
                Всегда при мне.
 Со мной.
В душе
              несмытым почерком,
как неотступно —
                с лётчиком
опасный
                шар земной.

Я сижу
             перед коньяком,
угрюм,
             как ворон в парке.
Полная рюмка.
                Календарь.
Часы и «паркер».

Срываю
               в январе я
листок стенной тоски,
а снизу ему
                время
подкладывает листки.
Часы стучат,
                что делать
минутам утрат?
Целый год
                девять
                утра.
Рюмку пью
                коньячную,
сколько ни пью,
 она
        кажется
                бесконечною —
опять полна.
Опрокинул зубами,
                дна
                не вижу,
                понял я —
опять она
                полная.
А «паркер»,
                которым пишу, —
чернил внутри
                с напёрсток.
Пишу –
             дописать спешу,
Чернил не хватает
                просто!
Перу б иссякнуть
                пора
от стольких
                строк отчаянья
а всё
           бегут
                с пера
                чернила
                нескончаемые.
Я курю,
          в доме дым,
                не видно мебели.
Я уже
         по колено
                в пепле.
Дом
         стал седым.
Потолок
                седым затянулся.
А папироса —
                как была,
затянулся —
                опять цела.
Свет погашу —
                не гаснет!
Сломал часы —
                стучат!
Кричу:
             — Кончайтесь насмерть!
Уйди,
             табачный чад! –
Закрыл глаза –
                мерцает
сквозь веки
                в жизнь
                дыра!
Весь год сорвал! –
                Конца нет
листкам календаря.

Так мальчику
                рубль приелся –
Вот же он!
                Не кончается!
Покупок гора
                качается:
трубы,
              гармошки,
                рельсы.
Вещё уже
                больше нету,
Охоты нет
                к вещам.
А надо —
                монету
 в кармане
                таща,
думать о ней,
                жить для неё:
Это же рубль,
                это же моё!

По сказке —
                мальчик юркнул
в соседний дом
                и скинул куртку
 с карманом и рублём.
Руки сжал,
                домой
                побежал,
остановился,
                пятится:
к мальчику —
                рубль,
серебрян и кругл,
катится,
             катится,
                катится.
             
               *


ВЛАДИМИР  НАБОКОВ


 Нас мало — юных, окрыленных,
 не задохнувшихся в пыли,
 еще простых, еще влюбленных
 в улыбку детскую земли.

 Мы только шорох в старых парках,
 мы только птицы, мы живем
 в очарованья пятен ярких,
 в чередованьи звуковом.

 Мы только мутный цвет миндальный,
 мы только первопутный снег,
 оттенок тонкий, отзвук дальний,—
 но мы пришли в зловещий век.

 Навис он, грубый и огромный,
 но что нам гром его тревог?
 Мы целомудренно бездомны,
 и с нами звезды, ветер, Бог.


        *

НИКОЛАЙ  ГУМИЛЁВ

                Отказ

 Царица — иль, может быть, только печальный ребенок,
 Она наклонялась над сонно-вздыхающим морем,
 И стан ее, стройный и гибкий, казался так тонок,
 Он тайно стремился навстречу серебряным взорам.

 Сбегающий сумрак. Какая-то крикнула птица,
 И вот перед ней замелькали на влаге дельфины.
 Чтоб плыть к бирюзовым владеньям влюбленного принца,
 Они предлагали свои глянцевитые спины.

 Но голос хрустальный казался особенно звонок,
 Когда он упрямо сказал роковое: "Не надо"...
 Царица, иль, может быть, только капризный ребенок,
 Усталый ребенок с бессильною мукою взгляда.


       *

ИОСИФ  БРОДСКИЙ

                Из Марциала

Нынче ветрено и волны с перехлёстом.
Скоро осень, всё изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
Чем наряда перемены у подруги.

Дева тешит до известного предела —
Дальше локтя не пойдёшь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела:
Ни объятье невозможно, ни измена!

........................               

Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце.
Стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полу;денное солнце.

Понт шумит за чёрной изгородью пиний.
Чьё-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке — Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.

                <март 1972>



        *

Александр   Введенский         

ЭЛЕГИЯ


    Так сочинилась мной элегия
    о том, как ехал на телеге я.

Осматривая гор вершины,
их бесконечные аршины,
вином налитые кувшины,
весь мир, как снег, прекрасный,
я видел горные потоки,
я видел бури взор жестокий,
и ветер мирный и высокий,
и смерти час напрасный.

    Вот воин, плавая навагой,
    наполнен важною отвагой,
    с морской волнующейся влагой
    вступает в бой неравный.
    Вот конь в могучие ладони
    кладет огонь лихой погони,
    и пляшут сумрачные кони
    в руке травы державной.

Где лес глядит в полей просторы,
в ночей неслышные уборы,
а мы глядим в окно без шторы
на свет звезды бездушной,
в пустом сомненье сердце прячем,
а в ночь не спим томимся плачем,
мы ничего почти не значим,
мы жизни ждем послушной.

    Нам восхищенье неизвестно,
    нам туго, пасмурно и тесно,
    мы друга предаем бесчестно
    и Бог нам не владыка.
    Цветок несчастья мы взрастили,
    мы нас самим себе простили,
    нам, тем кто как зола остыли,
    милей орла гвоздика.

Я с завистью гляжу на зверя,
ни мыслям, ни делам не веря,
умов произошла потеря,
бороться нет причины.
Мы все воспримем как паденье,
и день и тень и сновиденье,
и даже музыки гуденье
не избежит пучины.

    В морском прибое беспокойном,
    в песке пустынном и нестройном
    и в женском теле непристойном
    отрады не нашли мы.
    Беспечную забыли трезвость,
    воспели смерть, воспели мерзость,
    воспоминанье мним как дерзость,
    за то мы и палимы.

Летят божественные птицы,
их развеваются косицы,
халаты их блестят как спицы,
в полете нет пощады.
Они отсчитывают время,
Они испытывают бремя,
пускай бренчит пустое стремя —
сходить с ума не надо.

    Пусть мчится в путь ручей хрустальный,
    пусть рысью конь спешит зеркальный,
    вдыхая воздух музыкальный —
    вдыхаешь ты и тленье.
    Возница хилый и сварливый,
    в последний час зари сонливой,
    гони, гони возок ленивый —
    лети без промедленья.

Не плещут лебеди крылами
над пиршественными столами,
совместно с медными орлами
в рог не трубят победный.
Исчезнувшее вдохновенье
теперь приходит на мгновенье,
на смерть, на смерть держи равненье
певец и всадник бедный.

1940

        *

АНДРЕЙ  СЕРГЕЕВ

Розы

White Christmas, песенка Бинга Кросби,
англосаксонское Рождество на снегу,
Новая Англия, Роберт Фрост, зеленые горы Вермонта,
снег на зелени, Миддлбери, русский лагерь,
в воздухе снег и зелень:
осень с весной, Старый Свет с Новым Светом,
Россия с Америкой:
Россия — святая Русь, Америка — God's own country —
где еще Рождество на снегу?
Идея ломится в окна.


            1977
                *

ТОМАС  ВЕНЦЛОВА

Постой, постой. Во фразе пульса нет.
Границей крыш отчеркнутый восход.
Чуть молвит что-то снег — огонь в ответ.

Противовес по грунту чертит след
и замедляет маятника ход.
Постой, постой. Во фразе пульса нет.

Зеркальной пустотой не мир воспет —
в ней, отразясь, чертёж его плывёт.
Чуть молвит что-то снег — огонь в ответ.

Зек видит, возвратясь: небесный свет
пересекает проволока вброд.
Постой, постой. Во фразе пульса нет.

Клочок пространства, время без примет
берут, обволокнув нас, в оборот.
Чуть молвит что-то снег — огонь в ответ.

Все, что уйдет в песок с теченьем лет, —
к лицу прижалось. Ангел не поет.
Постой, постой. Во фразе пульса нет.
Чуть молвит что-то снег — огонь в ответ.

1975



" Лето ускользает по-кошачьи,
подбирая лапы к животу,
исчезает в горней подворотне,
по ходам звериным извитой,
с каждым шагом делаясь бесплотней
и чеширней - с каждой высотой. "
                Гаэтан


............................................


" Когда   чужою  памятью   томим,
  Ты  остановишься  в  дверном  проеме,
  О,  как  сверкает  небо  на  изломе,
  И,  как  душа  немеет  перед ним!

  Над  пропастью  разведены  мосты,
  И   прошлое  о  будущем  лепечет,
  И   мир  не  разделен  на  чет  и  нечет
  Перед   лицом,   меняющим   черты. "

                Владимир  Пучков