Книга Над колыбелью 2026 г и

Галина РУДАКОВА
НАД КОЛЫБЕЛЬЮ
Стихи, повести, рассказы, очерки

ПАМЯТЬ РОДОВАЯ
О поэзии Галины Рудаковой

У каждого поэтического поколения при всём разнообразии и индивидуальности представляющих его авторов есть какое-то общее, главное предназначение. Галина Рудакова принадлежит к поколению русских поэтов, которое сформировала деревенская жизнь конца 1950-х – начала 1980-х годов, жизнь нелёгкая, полная трудов и немалых бытовых сложностей, но при этом осмысленная, насыщенная, полноценная, нацеленная в будущее и в то же время крепко связанная с многовековым укладом русского крестьянства, в случае с Рудаковой – северорусского.
Предназначение поколения, взращённого русской деревней (одно из стихотворений Галины Рудаковой так и начинается: «И не ты ли, деревня, взрастила моё поколенье?») её последнего перед уходом с исторической арены этапа существования, очевидно: запечатлеть во всей поэтической полноте всю онтологическую полноту этой жизни.
Конечно, разными поэтами эта творческая задача осознаётся и решается по-разному, с разной степенью погружённости, не для всех она становится этическим императивом, для кого-то и вовсе оказывается лежащей за пределами их индивидуальных интересов. Но всё же большинством осознается. И реализуется каждым по-своему, в меру таланта, житейского, исторического, культурного багажа, мировоззрения, которые и определяют своеобразие создаваемых поэтами художественных миров.
Художественный мир поэзии Галины Рудаковой имеет и «общеродовые» черты, присущие её поэтическим ровесникам, также вышедшими из деревенского лона, и в то же время ярко индивидуален, личностен. И богат. В нём много людей, событий, картин, чувств, и всё это – живое, подлинное.
Чтобы постичь этот мир по возможности более полно, нужно погружаться в него с доверием и желанием увидеть и понять. И лучше – познакомиться со всем, написанным Рудаковой за её уже немалую поэтическую жизнь, со всеми стихами, которые вошли в выпущенные ею сборники. Нынешняя книга стихов – двенадцатая. И некоторые её мотивы, смыслы, образы остаются в главном теми же, что и в предыдущих сборниках, получая, конечно, своё развитие, видоизменяясь, а что-то возникает впервые, отражая реалии наших дней.
Как и во всём творчестве Галины Рудаковой, в новом её сборнике главным мотивом остаётся осознание лирической героиней своей неразрываемой связи с родиной и родом. Эта связь ощущается именно как неразрывная не в метафорическом, а в самом буквальном смысле – как слияние, как невозможность существовать иначе. Не случайно ещё в школьные годы, о чём говорит Галина Николаевна в одном из интервью, её потрясли строки из стихотворения Николая Рубцова «Тихая моя родина»: «С каждой избою и тучею, / С громом, готовым упасть, / Чувствую самую жгучую, / Самую смертную связь». Именно такое чувство единства, смертной связи с малой родиной определяет многое в лирическом строе поэзии Галины Рудаковой – от образной системы до мелодики. Оно может утверждаться и прямым словом, декларативно («Деревня, сторонка родная, / Я вся до кровинки твоя!»), и через сравнение («Я, как дитя, прильнула к земной груди, / И трава-мурава мне щёки щекочет»), и с помощью всего эмоционального строя произведения или его мелодики.
Но это единство драматично, даже трагично, потому что в реальности оно уже недостижимо и остаётся только в душе, в сознании, в памяти. Родная деревня не отпускает, зовёт, и больно слышать этот зов, потому что возвращаться-то, по сути, некуда, «остался лишь след от родного гнезда». Нет дома, сходит на нет деревня. «Сердце опять потянулось к родному / дальнему дому, которого нет», – и с этим приходится смиряться. Жить с этим непросто, но по-другому никак. На то она и смертная, эта связь, что её не разорвать. «Сквозь боль и даль душа к тебе стремится. / Ты за разлуку, родина, прости!» – это признание вызвано не сиюминутными преходящими эмоциями, а состоянием, в котором душа пребывает всегда. Потому и повторяются на разные лады слова, наполненные любовью, болью и виной:

Не оторвать от сердца эту осень,
Угоры, речку с тёмною водой.
Мне эту землю не забыть, не бросить
И, уезжая, не забрать с собой.

Прямо связан, переплетается с мотивом единства с родной землей, родительским домом и мотив неизбывной благодарности матери, отцу, этой земле, всему деревенскому укладу, от которых в наследство получено буквально всё, чем живёт душа и по сей день. Это одна из тематических констант лирики Галины Рудаковой:

Всё – от матери
Всё от отца.
От деревни,
где жизни основа –
Труд до устали в поте лица
И служение русскому слову.
…
Всё – от родины,
Всё – от земли,
От лугов и полей васильковых
И от привитой с детства любви
К самородному русскому слову.

Теми или иными словами, в той или иной стилистической манере, с той или другой образностью и тематикой, но в самом общем, обобщающем смысле вся поэзия Галина Рудаковой «о родине, да всё о ней, / что в счастье, в горе ли…».
И стихи о любви – а они занимают немалое место в каждом из сборников Рудаковой – часто наполнены картинами жизни родной стороны, дорогими сердцу пейзажами, особенно если это поэтическое обращение к прошлому, возвращение в юность, туда, где так весело жилось и пелось. Молодая любовь словно органичная часть этого мира, где всё – и природное, и человеческое – соразмерно друг другу:

Где золотилось у реки
ржаное поле
и разбегались
васильки
по оподолью…
…
И лучший парень на меня
глядел влюблённо.
…
А наступал закатный час,
заря алела,
и долго в клубе свет не гас,
гармошка пела,
и лодки тихая вода
внизу качала...

Есть в новой книге Галины Рудаковой и стихи о любви последней, закатной. Их грустный лиризм проникнут «несгораемым светом», который не может загасить ничто, «пока душа жива». И вопреки всем разлукам, и даже последней, смертной разлуке, лирическая героиня этих стихов, «последней любви благодарная пленница», говорит со спокойной уверенностью:

Светлое лето пребудет навеки со мною –
Стоит лишь веки сомкнуть, и как будто ты рядом.
Тихое озеро с быстрой речушкой лесною
Не расстаются, встречаясь в полое под Радой.

Можно без преувеличения сказать, что любовь – не просто одна из тем или один из мотивов поэзии Галины Рудаковой, она – побудительный импульс её творчества, всё написанное ею в конечном итоге вызвано на свет любовью. Пишет ли она о прошлом, о жизни бабушки, о судьбе деда, о матери и отце, о давней жизни людей в родном краю, или размышляет о современности, о бедах и проблемах дня сегодняшнего, или открывает для себя новые места, привыкает к новому жизненному пространству – это всегда с любовью. И боль, и несогласие со злом – тоже всегда от любви, от потребности к ней; говоря словами одного из вошедших в сборник стихотворений, «всё от любви это, значит простимо».
Город на берегу Белого моря, который постепенно становится для Галины Рудаковой и её лирической героини своим, узнаётся, ложится на сердце, «город, судьбою данный», – Северодвинск, открывается ещё одной страницей в поэтической летописи Рудаковой, обогащая её лирику урбанистическими образами и мотивами, новыми для неё.
Говоря о творчестве Галины Рудаковой, сколь бы лаконичным ни был отзыв, нельзя не сказать о важнейшей стороне её таланта – о чувстве слова. Она очень чутка к слову, и к народному, исконному, и не только. Конечно, прежде всего отмечается читателем звучание редких, кем-то забытых, а кому-то и вовсе неведомых слов, речевых оборотов, та катящаяся яблоком «деревенская круглая речь», которая так естественно звучит в стихах Рудаковой («А на Севере нашем всё полои да курьи… / Всё холмы да угоры, всё речушки да р;чьи»).
И портреты людей – родных или запавших в душу, – которые Галина Рудакова создаёт мастерски, это прежде всего речевые портреты, написанные, словно яркими мазками, живыми звучащими фразами. Читатель слышит и характерный северный говорок старухи из дома престарелых, и певучую речь бабушки, наставляющей внучку, и тихий голос матери, окликающей дочь. Словарь живой народной речи поэтессе близок и понятен, это её родная речь, и потому всегда очень органично, обогащая поэтический язык, звучат в её стихах, в том числе и в монологах лирической героини, слова и речения, впитанные ею с детства: «хлебнёшь с попажей горюшка сполна», «с бабушкой мы за столом своедельным», «на каждой ветке – зимы приб;сы».
Но важно и ценно, что Галина Рудакова чувствует и умеет передать богатство русской речи в целом, не только диалектной, но и литературной, и живой разговорной речи современного города.
Богатство словаря наряду с разнообразием ритмико-интонационных рисунков и строфики её поэзии соответствует широкому тематическому диапазону стихов, воплотивших как насыщенность внутренней жизни лирической героини, так и многие стороны современного – мягко говоря, не слишком лёгкого, но неизбывно прекрасного – бытия.
В предисловии к сборнику Галины Рудаковой «Цветок лазоревый» поэт и учёный-филолог Юрий Линник, очень высоко ценивший творчество нашей талантливой землячки, написал: «Галина Рудакова – русская крестьянка. И большой русский поэт. Она не любит идиллий и буколик – в её стихах много горькой правды. Но много и света! Он бьёт из двух источников: это сказочное прошлое – и это чаемое будущее. Оно есть у России. В этом меня убеждает поэзия Галины Рудаковой».
Этот свет поэзии Галины Рудаковой – тот спасительный свет, который для самой поэтессы является путеводным:
Траву раздвигаю руками,
иду на спасительный свет.

                Елена Галимова, профессор САФУ,
                литературовед, член Союза писателей России
               
…………………………………………
РОДНОЕ  КРЫЛЬЦО

* * *

Тёплый кокон судьбы, родовая изба!
Заклинание, песня, молитва, волшба
долетит из волнующей дали,
где родители имя мне дали.
Где особая нежность и сила
в стебле мяты, в цветке девясила.

Этот свет заоконный и ламповый свет,
дом, где с мамой встречала я первый рассвет,
дом, где руки её без печали
колыбель моей жизни качали.
И как речка, водой полнясь талой,
я тогда её мудрость впитала.

Пусть остался лишь след от родного гнезда,
но всё так же весной омывает вода
корни сосен волшебного леса,
и не молкнет язык их древесный.
А ещё над разливом безбрежным
от черемух так зябко и снежно.

Потому и от родины милой вдали
мне поют в клеверах золотые шмели
и деревня родная мне снится.
И опять я рифмую "отцу" и "крыльцу",
собираю слова – золотую пыльцу,
как пчела на цветах медуницы.

* * *

    Не раз ещё снегом берёзки облепит –
Зиме не откажешь ты в этой повадке,
И только ручья неуимчивый лепет
Заверит: с уходом её всё в порядке.

Весна – это жизнь, продолжение рода,
И крошечный март шевельнётся под сердцем.
И вот уж, смотри, расцветает природа,
От сна пробудившись с улыбкой младенца.

Хоть зябко берёзкам, пока ещё голым,
Но нету для сердца желанней апреля.
И гул ручейков над весенним угором,
Как материн голос, знаком с колыбели.

И травы проснутся,
повыпорхнут птицы,
На тропах лесных зацветёт вероника...
А время листает года, как страницы,
С тех пор, как в апреле
 я в жизни возникла.

* * *
Тропы ломала зима, уходя,
снег оседал под ногами обманно,
в свежих следах проступала вода,
радуя вестью
весны долгожданной.

Пахло берёзой и дымом печей,
небо расправило солнечный купол,
и, ото сна пробудившись, ручей,
словно бы в люльке дитя, заагукал.

За руку с мамой той давней весной
мы подошли к взбунтовавшейся речке.
А переход – узкий мост навесной.
Ёкнуло сразу от страха сердечко.

Только вдруг сильные руки меня
подняли и усадили на плечи
и сквозь сиянье весеннего дня
перенесли над потоком в заречье.

С шумом внизу проносилась вода.
Сразу забылось о страхе минутном...
Я ещё не понимала тогда,
кем мне приходится материн спутник.

И ни его, ни судьбу не виня,
шла рядом мать с затаённой улыбкой.
С ними, конечно же, с первого дня
матерь-природа склонялась над зыбкой.

Ветер апрельский качал колыбель,
с песней дождей мне легко засыпалось,
Родины милой глаза-голубель
ласково-ласково мне улыбались...

А по-над жизни текучей водой,
вешней, свивающей водовороты,
слышался голос её молодой,
сильные руки несли над бедой,
лишь для любви открывая ворота.


* * *
Всё – от матери
Всё от отца.
От деревни,
где жизни основа –
Труд до устали в поте лица
И служение русскому слову.

Всё бы, мама, читала мне ты!
Всё бы бабушке – сказывать сказки!
А отец красоту на холсты
Перенёс бы, взяв кисти и краски.

Брал гармошку – и песня лилась,
Балалайка ли в руки попала –
Ноги сами пускалися в пляс,
И усталости  –  как не бывало.

Если горе – как по сердцу нож,
Что спасало нас, если не дело?
Только песня – как в засуху дождь
Для души и уставшего тела.

Всё – от родины,
Всё – от земли,
От лугов и полей васильковых
И от привитой с детства любви
К самородному русскому слову.

* * *

Это – юное время твоё,
столько нового, светлого будет!
И весна уже крыльями бьёт,
землю талую будит.

Ты с угора сбегаешь к реке,
так же руки раскинув крылато.
Что же в этом, родном уголке
словно пламенем сердце объято?

А вокруг пробуждается жизнь,
не ручей ли зовёт тебя звонко:
«Ты откуда такая, скажись,
молодая талинка, девчонка?»

Поизмаялось сердце вдали,
и стоишь над проснувшейся речкой,
словно вербушка в жёлтой пыли,
обронив в её воды сердечко.

* * *
Приветная, родная сторона!
Весна, как будто девица, красна
в венке из мать-и-мачехи неброской.
Сорву, вдыхая запах молодой.
Склонились ивы низко над водой,
и землю веткой трогает берёзка.
Так,родина,склоняюсь пред тобой.
В ладонях, перепачканных землёй,
лежат семян зелёные проростки.
Земля встречает радостно весну.
Комочек каждый в пальцах разомну –
с любовью и теплом,
за горсткой горстку.

* * *
Сны васильковые…
Ты меня не буди,
Голос кузнечика, звонкое сердце ночи!
Я, как дитя, прильнула к земной груди,
И трава-мурава
мне щёки щекочет.

Детство бездумное… Словно летишь с горы –
Саночки расписные, выгнутые полозья…
Скольких друзей случилось
встретить – из той поры.
Скольких – не довелось мне.

Травы проклюнутся, Ундыш из берегов
Выйдет, затопит пойму до самых сосен.
Сколько нас было – маленьких ручейков!
На перевозе – лодка
да песня вёсел.

В юности детства будто совсем не жаль,
С капелькой грусти думаешь о разлуке…
Кто это шепчет: «Дочка, не уезжай!»
И сердцевидные листья роняет в руки?

Сны васильковые…
Ты меня не буди,
Голос кузнечика, звонкое сердце ночи!
Я, как дитя, прильнула к земной груди,
И трава-мурава мне щёки щекочет.

* * *
Под шёпот листопада проливного
Ты, Ундыш, от меня не убегай!
Дощатый мост, листвою зацелован,
Твои соединяет берега.

Сквозь боль и даль душа к тебе стремится.
Ты за разлуку, родина, прости!
Спешу скорее ундышской водицей
Омыть лицо, напиться из горсти.

Не оторвать от сердца эту осень,
Угоры, речку с тёмною водой.
Мне эту землю не забыть, не бросить
И, уезжая, не забрать с собой.

* * *
В тумане теряется, в зыби…
Но вижу за пагубой лет
Глаза, от которых погибель,
И окон таинственный свет.

Деревня, сторонка родная,
Я вся до кровинки твоя!
Там речка тебя обнимает.
Там ивы в поклоне стоят.

Трава, на корню засыхая,
Моё окружала жильё,
Но солнышком я прорастаю,
Тех лет поднимая быльё.

Давно ли я травы косила,
А снова – до пояса мне!
Земли исполинская сила
Взметнула их здесь по весне.

Любовь моя, радость земная,
Пой в сердце, ручьями звени!
Спасибо, деревня родная,
За самые светлые дни!

СЕСТРА
Беседой утомлённая, уснула
Сестра, по-детски обхватив подушку,
А ночь в окошко лунный свет плеснула
И "добрых снов" шепнула ей на ушко.

Не ухожу, залюбовавшись ею,
Лицо во сне так трогательно нежно.
Вот так, в саду осеннем зеленея,
Одарит вишня вдруг цветеньем вешним.

И я с любовью думаю: "Родная!
О том узнали поздно мы, и что же?
Всю жизнь переживала, что одна я
В семье, ну а теперь грустить негоже!"

Вот с нею мы стоим в похожих платьях
Под яблоней, найдя другие "сходства":
Любимый цвет, любимые занятия
И быстрая – отцовская – походка.

Одно лицо, и не заметить сложно,
Пускай и носим разные причёски.
И оттого лишь на душе тревожно,
Что восемь лет нас разделяют жёстко.
 
И только об одном мы  небо просим,
Чтоб дольше нас одаривало синью.
И длится, длится золотая осень,
Не уступая возрасту предзимья.

………………………………………………
КРАСОВАНИЕ ЗЕМЛИ

ЗВЁЗДНОЕ
В небе так дивно сияют Творенья Столпы,
новые звёзды рождая из газа и пыли.
Словно мы ночью по озеру в лодке уплыли.

Кто-то невидимый в небе наточит серпы,
сполохи нас зачаруют весёлой игрою.
Кто эту жатву ночную, скажи мне, устроил,
всюду сияний полярных  расставил снопы?

Жёлтый цыпленок-луна среди звёзд-скорлупы
хочет спастись от мерцания звёздного роя.
Тщетны старания, не погасить этот пыл:
то, что прекрасно, от глаз посторонних не скроешь!

* * *
Над осенних  полей полудрёмой
Журавли улетают на юг.
О поре белокрылых черёмух
Затоскую в преддверии вьюг…

О, весенней природы творенья!
Птиц-черёмух полёт невесом.
Лишь оправят своё оперенье,
Облепив зеленеющий склон,
И оставят родимые веси,
Оттолкнувшись легко от земли…
Не они  ли кричат в поднебесье?
Или просто летят журавли?

И не встретиться им, не проститься
На распутье небесных дорог...
И черёмухи – грустные птицы –
Смотрят вслед и роняют перо.

* * *
 Клёны и липы, рябины, осинки,
 Осенью все вы безумно красивы!
 Это же конкурс нарядов осенний!
 Что за красавицы вышли на сцену!
   
 Ели и сосны стоят в закулисье,
 Ловят в иголки опавшие листья,
 Как лоскуточки от барского платья.
 Время ещё не настало блистать им.


* * *
Кружевное ветвей плетение,
бледно-розовое от зари.
День черёмушного цветения,
светлой радостью одари!

Пусть дивуются, сколь белёшенька,
пусть вдыхают хмельной настой,   
пусть красуется молодёшенька,
что невестушка под фатой!..

А невестушка – заглядение!
Дли, весна, эту радость, дли!
Дни черёмушного цветения –
красованье моей земли!


* * *
Дверь я открыла скрипичным ключом –
музыка хлынула и закружила,
талой водой побежала по жилам –
это весна закипала ключом.

Это ложился играющий свет
на белоснежные крылья черемух,
сердце опять потянулось к родному
дальнему дому, которого нет.

Но не напрасно играла свирель, –
всходят над лугом  созвездья купальниц,
сердце, омытое водами талиц,
счастливо, словно не знало потерь!
 
Пусть омрачён отголосками гроз
год, и забыть невозможно  об этом,
Луг колокольчиков – звонница лета,
тише: играет звонарь-виртуоз!

СОУЛ
Сквозь гомон птиц – кукушек переклик,
За ним – коростеля ночное соло,
И, словно улей, яблоня гудит –
Играет май нам
                долгожданный соул.

Тревожит сердце, властвует весна,
И в жизни, как в природе, обновленье.
Душа полна надежд,
душа полна,
Как речка,
и стремительно теченье.

Всё дышит страстью, всё подчинено
Мелодиям жалейки берестовой,
И рвётся за чарующей весной
Душа поэта – самый нежный соул.

ЯСМИН
                Шашковой Марии

То был ли багульника запах,
шиповник зацвел ли, жасмин?
Уж солнце катилось на запад.
А девушку звали – Ясмин.

Здесь табор стоял, и цыгане
раскинули в поле шатры.
И к нам подошёл её парень,
и что-то ей стал говорить.

И солнышком ясное имя
взошло над просёлком лесным.
– Ты с ними, – спросила я, – с ними?
– Я с ним, – отвечала, – я – с ним!


* * *
Яблоки, сколько на них ни смотри,
сколько ни трогай, ни ешь, ни любуйся –
не передать, что есть сад изнутри –
яблонь цветение, вешнее буйство,
влажность бутонов, таящих шмелей,
тяжесть плодов его, сахарно-сладких…
 
Рай не на небе, он здесь, на земле!
К яблокам ближе, по лесенке шаткой,
с ветки – да милому в руки подам,
знаю, несладко ему одному-то:
– Вот тебе яблоко, пробуй, Адам,
после на сердце почувствуешь смуту.

Яблоней зрелой увижу себя…
Осень-гадалка смотрела, как в воду:
новую жизнь ты подаришь, любя.
Веткам – клониться под тяжестью пл;да..

……………………………………………..
НА СПАСИТЕЛЬНЫЙ СВЕТ

* * *

Все-таки главное – это твой дом и сад,
Солнечный мир, где яблок густой аромат
Плывёт над землёй, словно ты за воротами рая,
И древний старик дозором обходит сад,
И целуются двое,
а рядом дитя играет.

И от него вокруг
 свет незримый идёт,
Да и воздух в июле – не воздух, а мёд,
Ну а где-то летят перелётные гуси стальные.
И от них рассыпаются в прах города
И по пыльным дорогам бредут в никуда
От разрушенных гнёзд своих люди родные.

Так вот живёшь,
а долог ли данный срок,
Если планеты безумной любой виток
Может отправить тебя в вертоград  небесный?
Только кармой полнится Божий карман,
И однажды скажет Он:
 - Аз воздам!
И по делам будет плата, это общеизвестно.

* * *
Не пишется...теперь я как стерня,
На поле распрощавшаяся с хлебом.
Валентина Коркина

Год полетел, как снежный ком с горы,
Бедой неотвратимо обрастая...
Нам не весны – дождаться б той поры,
Когда бы этот снег в душе растаял!

Не воскресить разрушенных домов,
Не ждать цветенья яблоням сожжённым...
Нам слово "мир" услышать только б вновь,
Чтоб было место каждому под солнцем!

Чтоб в тишине, под маминым крылом
Дитю в постельке было спать не жёстко,
И кот, свернувшись ласковым клубком,
Мурчал, подставив шёлковую шёрстку.

Чтоб было счастье встречи молодым
У речки, окаймлённой красноталом,
Когда прострел – не рана на груди,
А вешний первоцвет в снегу подталом.


ЛАНДЫШИ
         И нет даже намёка на просвет…
                Михаил Юдовский
 
Не слышать бы этого бреда
от серых бесчувственных стен,
а жить бы заветами дедов,
причудливым сказкам взамен,
что сыплют на души отраву.
На ландыши в нежном цвету
надвинулись дикие травы
и скрыли от глаз красоту.
Сорняк распускает бутоны,
не видно ни солнца, ни звёзд,
когда под ногами Дракона
Калинов качается мост.
И рушится небо на плечи,
вокруг всё живое круша.
Природа и жизнь человечья
не стоят опять ни гроша.

Я знаю, что ландыши правы:
их мир заслонила трава,
ведь каждый родившийся, право,
на солнце имеет права!
Сквозь время разбрасывать камни
кричу, но предвижу ответ...
Траву раздвигаю руками,
иду на спасительный свет.


* * *
      В тёмное время лучше видно
          светлых людей.
             Эрих Мария Ремарк

Фонарики красных цветов
от ветра ладонями листьев
прикрыты. А ветер суров.
Но как же я рада: зажглись вы!

Светите! Надеюсь на вас,
И силы мои прибывают.
А я, их другим отдавая,
Молю, чтобы свет не погас!

СЕСТРИЦА
                Нине Романченко

И как в последний раз, цветут сады.
Мы встретимся с тобой после беды,
Ведь скоро, скоро вызреют плоды
И правда сразу станет очевидной.

И будет горькой, как осенний дым.
Она войдёт без спроса в каждый дом,
И не признать её уж будет стыдно.

Она ворвётся явью в наши сны,
И будут стены для неё тесны,
И жить не даст, и от неё не скрыться.

Мы встретимся с тобой после войны –
Живу надеждой, милая сестрица!


***
Вокруг такая тьма -
не продохнуть.
Ни солнца днём, ни ночью не уснуть.

Но слово долгожданное, живое
с горячим ветром долетит с полей
и над землёй твоей, политой  кровью,
взойдет, как солнце после серых дней.

И скорбь, и боль израненной земли -
оболганной, разграбленной, усталой,
так важно, чтоб утишить мы смогли!
И сделать всё, чтобы она
лишь краше стала.

* * *
Ивану Зайцеву

Так листья превратятся в перегной,
И им не надо знать,  какой ценой
Оплачено, оплакано сполна,
И чья вина, и чья была война, –
Она коснулась каждого из нас.
Ты оказался там в урочный час.

А нам жить дальше со своей виной
И эту землю, ставшую родной,
Как сироту, призреть и приголубить!
И эту чашу горькую пригубить,
Уж коль она не миновала нас.


* * *
Я ни за что тебя не брошу,
Больная родина моя...
Светлана Севрикова

От родины бежать - как от себя,
И как бежать из собственного дома?
Не за успехи родину любя,
Ты лишь любовью к ней всегда ведома.
Пусть даже всё летит в тартарары
И с каждым днём, увы, всё хуже вести,
Остановись, на звёзды посмотри,
И зазвучит, в душе рождаясь, песня -
О клине вдаль летящих журавлей,
О ямщике, о бурлаках на Волге...
И здесь, среди заброшенных полей,
Ещё живут любовь и чувство долга.
Подобна нашей северной реке,
От родины куда же убегу я?
Она ударит по одной щеке,
А я взамен подставлю ей другую.
И будет только внутренняя боль
Такой любви безумной апогеем.
Она лишь мучить любит нас с тобой,
Но по-другому просто не умеет.


* * *
Бурлит в ручье весенняя вода.
Внизу воронка - там под ней труба
под мост уходит, втягивая с силой
листочки, иглы, веточки...
судьба!
Бросаю в воду палку - часть ствола,
Но хоп - вода и это поглотила.

Труба, труба... И всё летит в трубу:
дома, деревья, счастье и надежда -
на солнца луч, на лучшую судьбу,
где Землю не закроет мрак кромешный.

Всё, что тяжёлым нажито трудом,
построено, возделано, обжито,
и наше братство, и наш общий дом -
разрушено, растерзано, забыто.

Вода смывает страны, города, -
их не найдёшь потом под слоем ила.
И чьих-то жизней лучшие года...
Но хоп - вода и это поглотила.


* * *
Потускнела и сердце не радует
жизнь,  но всё-таки как-то держусь:
то сажаю в саду своём яблоньки,
то у дома цветы развожу.
Есть чему подивиться на Севере,
здесь просторов не исколесить,
но не часто плодовое дерево
встретишь вместо берёз и осин.
И в природе царит запустение,
и разрушены дружбы мосты.
Не хватает душе вдохновения,
не хватает душе красоты!
Лето снова случилось прохладное
и не ярок цветочный фасад,
но зато долгожданные яблоки
украшают по осени сад.
Печь топлю, чтобы было не зябко мне,
и о большем мечтать не берусь:
во саду моём светятся  яблоки,
и на сердце - лишь светлая грусть.


НАД КОЛЫБЕЛЬЮ
Крепчает ветер, бьётся за окном,
и ливень льёт, и громыхает гром.
И ночь темна, и будущее зыбко,
а ты опять склоняешься над зыбкой,
и хочется дитя укрыть крылом,
чтобы оно не встретилось со злом.

И хочется укрыть, утешить словом
оставшихся без матери, без крова,
склонясь над миром, как над колыбелью,
чтобы не вой сирен, а птицы пели,
чтобы явилась жизнь во всей красе
и детство было радостным у всех.

А небо опоясали зарницы,
и снова не смыкаются ресницы,
и над уютной детскою постелькой –
слова молитвы вместо колыбельной...


ЗВЕЗДОПАД  ПЕРСЕИДЫ
Август, позднего лета цветенье,
словно звёзды – лучистые астры.
Ну а если в судьбе вашей темень,
загадайте желанье на счастье!

Если жизнь только горести сеет,
то надежду совсем не напрасно
вам подарит созвездье Персея,
небо звёздным дождём разукрасив.

Пусть и злая досталась планида,
встречь друг другу нам выйти не поздно!
Чтоб ночами – лишь ток Персеиды,
с неба – только падучие звезды.


……………………………………………..
ВЕТЕР НАД ПОЖНЯМИ

* * *
Вновь побывать мне довелось
в родных пределах.
Как здесь нам весело жилось
и как нам пелось!
Где золотилось у реки
ржаное поле
и разбегались
васильки
по оподолью;

и где о хлебе жили мы
одной заботой,
и пели в праздничные дни
и за работой -
как рожь за лето налилась,
поспели травы,
и в сенокосы всякий раз -
стога на славу.

И что на ферме молоко
течёт в бидоны...

И лучший парень на меня
глядел влюблённо.
А наступал закатный час,
заря алела,
и долго в клубе свет не гас,
гармошка пела,
и лодки тихая вода
в реке качала...
 
Мне жизнь здесь хочется всегда
прожить сначала!

Прожить спокойно, без войны,
до главной встречи,
без груза тяжкого вины,
что лёг на плечи.

* * *
Чего хотеть мне на исходе лет?
Есть родина, и большего не надо.
Вон там, в траве - босого детства след,
А здесь ходили в клуб сосновой радой.

Мост через речку сгнил, закрылся клуб,
И я в деревню езжу только в гости,
Но всё же тот, который с детства люб,
От сердца к сердцу перекинул мостик.

И хлынул свет и запахи весны.
Теперь их вспоминаю неустанно…
Оборвались дороги, будто сны.
Глухая даль за Ундышем туманна…

Кругом кусты да жёсткая трава,
И не понятно, р;чей ли, угор ли?
Не раз споткнусь,
вот даже и слова
Внезапным комом застревают в горле…


* * *

«Видно, жить мне уже не по силам», -
Говоришь, и во взгляде вина.
Слишком рано нас жизнь разделила.
И свела слишком поздно она!

«Разлюбить меня только попробуй!» -
Ты зачем это мне говоришь?..
Полюбить - так навеки, до гроба…
Не оглохнуть бы, слушая тишь…

И тоска вдруг такая накатит…
И вздохнёшь, и привидится вдруг,
Как там лодка плывёт на закате
Через солнышка тающий круг.

И души уже нету бездомней,
Сирота сиротою стоишь.
А над озера синим бездоньем
Только птицей нарушена тишь.

Чайка белая сядет на камень.
И почувствую, слёз не тая:
То былое прощается с нами.
Эта птица - не тень ли твоя?..


* * *
Сгорело. В костре не осталось тепла.
Как медленно речка куда-то текла.
Как медленно лодка куда-то плыла,
И цвел у дорог белый донник…
Исшаяли угли, осталась зола,
И грусть поселилась в мой домик.

И кажется, сердцу пора на покой.
А я всё стою над уснувшей рекой.
Кружит мотылёк над моей головой  -

Из горнего мира приветом.
И снова прощальные слышу слова…
И в сердце любовь,
как и прежде, жива -
Горит несгораемым светом.


ИЗ ДЕДОВЫХ ВРЕМЁН

Памяти деда Степана
Ивановича Чуракова

А время, как песком, историю заносит.
Тиха его река, да омуты черны.
Из дедовых времён звучит многоголосье…
Не вспомнить, не спросить
и не избыть вины.

Там бабушка ещё
под сердцем носит сына,
Там пашет поле дед и сеется зерно,
И жизнь не нанесла пока удара в спину…
Но изменить судьбу, как видно, не дано.

Коммуна, общий дом,
он там как посторонний,
И, кажется, весь свет ему уже постыл,
А дом его родной с тоской пустых оконниц
Всё ждёт своих жильцов, но их и след простыл.

Весь этот новодел он вынести не в силах,
Не выдержал, не смог - лишь в том его вина, -
В неполных сорок лет Степан ушёл в могилу,
А ты расти детей, красавица жена.

Мой дед… Каким он был, пока в петле не сгинул?..
За всех скажу «прости», как к сердцу прикоснусь,
И обвиненья все решительно отрину,
И предку своему я в пояс поклонюсь.

А память, как река весеннего разлива…
Вот подхватил поток, видения унёс…
В том нет моей вины, и я б была счастливой,
Когда б из той реки не зачерпнула слёз.


 У КРЕСТА
Благодарна апрелю и маю,
навсегда перед ними в долгу.
Снова бабочку в поле имаю,
да угнаться за ней  не могу.

И опять моё сердце стремится
к вешним травам прильнуть не дыша
да испить родниковой водицы
из сплетённого дедом ковша.

Мне бы всё о судьбе его вызнать!
И, найдя на вопросы ответ,
подхватить, как ребёнка, и вызнять
из забвенья на солнечный свет!

И стою, от волненья немея,
у креста на родном берегу
и любовь лишь в запасе имею,
а сказать ничего не могу.

Почему через долгие сроки
я смотрю не вперёд, а назад?
А листва заметает дороги,
и туман застилает глаза...

А БАБУШКА ПЕЛА
А бабушка шила и, занята делом,
Старинные песни протяжные пела:
«Сронила колечко со правой руки,
Забилось сердечко о милом дружки…»

Она за немилого  отдана замуж
И в зыбке качает дитя - мою маму.
Пока молода - и кручина неймёт,
В хозяйстве работушки невпроворот.

В лугах спеют травы, а во поле - колос,
За жатвою слышится бабушкин голос:
«А как Дунюшу любил,
Я счастливый мальчик был…»

А в сердце вползает январская стужа:
Злодейка-судьба забрала её мужа.
«Ушёл он далеко, ушёл по весне,
Не знаю, искать где, в какой стороне…»

Горела лучина, крутила кручина:
Болезнь унесла её младшего сына.
«У белой берёзки вечерней порой
Я жду-не дождуся сыночка домой».

Ах, песня-отрада, ах, Дунюшка-Дуня,
Горела лампада, да ветры задули.
«Надену я платье, к милому пойду,
А месяц дорожку укажет к нему»…


РАЗЪЯТОЕ СВЯЗАТЬ
 «Спроси – и не скажу, куда ведёт дорога…
Не помню я таких, знавал ли, не знавал…
Да проходи, не стой, как гостья, у порога!" –
Мне говорил старик, что в дом войти позвал.

Последний старожил, он ничего  не помнит,
Но всё-таки к нему дорога привела.
И говор этот – он мне кажется знакомым,
Фамилия моя – из этого села.

Внизу бурлит поток.
- Да, это речка Пьяна…
- Да, да, он – Николай, и Лидия – она…
Как были от любви они в то время пьяны!
Да только не вода – всё унесла война.

Косынки лёгкий дым и штапельное платье…
Вот-вот в полях мелькнёт знакомый силуэт…
Над зыбкою сестре здесь пела песню мати
(я ж родилась на свет спустя десяток лет).

Мой названный отец. Погиб он, до Победы
Дня не дожив всего. Как мать его ждала!..
И думала ль она, что я сюда приеду,
Но только в честь него мне отчество дала.

За встречею всегда бежит разлука следом.
И деда я прошу: хоть что-то расскажи!
…Как вершу, не спеша плетёт старик беседу.
Мне надо это знать. Чтоб просто – дальше жить…

Нет, не напрасно здесь случилось побывать мне,
Коль зазвучал мотив из колыбельной той.
И этот русский дух – от зыбки, от полатей,
Он памятью навек нас свяжет родовой.

Спасибо, старый дом, с иконой красный угол!
В ворота из двери; пойду, благословясь.
Ведь, как тут ни крути – судьба ведёт по кругу,
Стремясь восстановить разорванную связь.


ДЯДЯ КОЛЯ
Я смотрю на последний снимок:
Дядя Коля в кругу родни.
Сколько я не встречалась с ними?
Я уже не увижусь с ним...

Постарел и в глазах усталость.
Отработал - и будь здоров.
Счастлив тем был, что встретил старость
За ремонтом своих катеров.

Катера да рыбалка в море:
Сети ставь да с рыбой возись -
И опять он душою молод,
Бесконечно влюблённый в жизнь!

…Мне шестнадцать, ему под сорок,
А в деревне-то - знай гости.
У него ж - прибауток ворох,
Рядом с ним ни к чему грустить.

Деревенское лето, воля,
Дядя Коля - в гостях у нас:
«Дай пластинку поставлю, что ли!» -
И тотчас же пускался в пляс.

Ну, а песня - она такая,
Ну, а песня - она о нём:
«Коля-Коля, - нам слух ласкает, —
Коло-кольчик…» - и мы поём.

Дядя Коля вприсядку пляшет,
Сам в рубашечке голубой,
«Коля, Коля да Николаша,
Где мы встретимся с тобой?..»

Уходящего лета жалко.
Речка быстрая, узкий плёс...
А меня  он всё звал Русалкой
За длину золотых волос.


* * *
И не ты ли, деревня, взрастила моё поколенье?
Возвращаемся мы,
добираясь "на перекладных".
А тебя покидали когда-то по сердца веленью,
Уезжая туда, где мы были нужны.

Но и в дальней дали
жили мы, о тебе беспокоясь.
Как же вышло, что жизнь
 повернулась к деревне спиной?
Тороплюсь я зимой, я хочу тебя видеть весною,
Омываемой водами маленькой речки лесной.

Под протяжные песни
ночами ломая тальянку,
Бесприютна деревня,
хоть нынче живёт без забот.
Ей бы пашню пахать,
на покосы вставать спозаранку,
Лишь подставить плечо -
 и родная земля расцветёт.
 
Расцветёт и родит,
коль хозяин ты добрый и справный.
Приложи только руки -
и будет в засеках зерно,
И молочные реки
родятся в лугах этих травных...
Наше время уходит, а жизни второй не дано.

Кто придёт после нас,
он услышит ли  музыку сосен?
Он полюбит ли эти места,
как любили их мы?
Всё, что память хранит,
что навеки с собою уносим,
Может, время достать
 из своей перемётной сумы?


* * *
Берега речушки говорливой
Да травы весенней шелковьё...
Дни и ночи той поры счастливой
Никогда не канут в забытьё.

Не петляет тропка по угору,
Под ногою не качнётся мост.
Там сегодня заблудиться впору,
Там сегодня ветки вперехлёст.

Но земля весенняя в истоме,
И поёт дорога как струна,
И летишь ты с мыслями о доме,
Всей душой к нему устремлена,

И гудит в ветвях сосновый ветер,
Обещая встречу впереди...
И к земле, что нет родней на свете,
Припадёшь ты, как дитя к груди...

Мати!
Даже время не преграда,
Не хочу отсюда уходить!
Нет уже с кромешным сердцем слада,
Стоит лишь его разбередить!

Круг потерь всё больше... Жили-были...
И когда-нибудь на небесах,
Верю, встретим всех, кого любили,
С неземною нежностью в глазах...
 
А пока, склонясь над колыбелью,
Детское дыхание ловлю
И, внимая музыке апреля,
В добрый путь внучат благословлю.


СИНЕОКИЙ МАЛЫШ
Перевод с белорусского -
«Синевокий малечу» Клавдия Петрушенко

Волны качают берег озёрный,
Колыхают камыш.
На руках засыпает маленькое солнце,
Синеокий малыш.

У плеча притулил золотую головку
Дорогой человечек.
Ангелочка качаю. И у сердца молюсь
О дарованной встрече.

А в груди аж от радости тесно,
Представляю, как скоро ручонки
Ты протянешь к подснежникам вешним,
Синеокий мальчонка.

На своём, лишь понятном тебе языке
Что-то родное щебечешь,
Столько даришь забавы, утехи, любви,
Синеокий мальчишка.

Ангел спит на руках. И душа замирает,
От нежности трепеща.
Счастье, что дороже обещанного рая —
Качать малыша.


КОЛЫБЕЛЬНАЯ ДЛЯ ВНУЧКИ
Пела мышка в норке ночью
Колыбельную для дочки...
Не была певицей  мать
И пришлось ей нянек звать.
А на деревенской даче
Всё у нас чуть-чуть иначе:
Ждём, кто здесь исполнит круче
Колыбельную для внучки.

Навевала сон подушка,
Да взбодрилась вдруг кукушка,
Дразнит нас: "Ку-ку, ку-ку,
Я в игру вас вовлеку".
Песня, голос... всё в порядке,
Но пришлось играть с ней в прятки -
На сиреневом кусту
Мы нашли певицу ту!

Не прошло и полчаса,
С колыбельной к нам - оса:
Жу-жу-жу да жу-жу-жу,
Всё понятно и ежу.
Банкой мы её накрыли,
Прожужжала: отпусти!
Улетела как на крыльях,
Не сказала и прости.

Только улеглись в постель,
Как распелся коростель -
И скрипучая пила
Хоть кого б с ума свела!
Это было так смешно,
Но пришлось закрыть окно:
С колыбельною такой
До "ку-ку" подать рукой.

ВОСПОМИНАНИЕ О ЛЕТЕ
Полола грядки, гладила бельё,
На внуков удивлялась: вот мальё,
От ваших голосов в ушах звенит.
А солнце поднимается в зенит.
Уже за тридцать градусов жара,
Нам искупаться, кажется, пора.

Бегом в машину, едем на реку,
Там разведем костёр на берегу,
Заварим с мятой ароматный чай,
Когда все в сборе, некогда скучать!
Вокруг костра семейка собралась,
А на углях картошка испеклась.

Энергия у деток бьёт ключом,
Холодная вода им нипочем.
Но что за игры на воде, внучки?
Не потерялись только бы очки!
Очки уплыли, нам сказав "привет",
Искать на глубине их смысла нет.

Но, оказалось, это не беда:
Через неделю убыла вода,
И снова внуки накупались всласть,
А потеряшка средь камней нашлась.

* * *
Внучке Карине

Закружусь в луговом просторе,
в брызгах пижмы, в блеске реки.
У дороги цветёт цикорий
поздней осени вопреки.

Мы спешили на переправу,
где отчалить готов  паром.
Все сильнее клонились травы,
в небе слышался дальний гром.

Ждали очереди машины,
ветер флаг на флагштоке рвал,
Капитаны нам разрешили,
в рубке греясь, держать штурвал.

Всё сильней на волнах качало,
белый след вскипал за кормой...
Капал дождь, и нас не прельщало
добираться пешком домой.

Только солнышко вышло вскоре,
вмиг коснулось цветов и щёк,
И для нас у дороги цикорий
тёмно-синие звёзды зажёг.


* * *
Ни плакать, ни смеяться не умея,
водой сквозь пальцы утекало время.
Порой от ливня плакали деревья,
беззвучно капли на; землю роняя,
но с листьями заигрывало солнце,
и выбегали радостные дети
из дома, босиком неслись по лужам,
и юный сад смеялся вместе с ними.

И мы с тобой счастливые стояли
в дверном проёме и на них смотрели,
как из другого мира. Пролетали
стрекозы, бабочки, цветы пестрели
и созревали ягоды на ветках
черемухи, шиповника, малины,
и веяло смородинным, медовым
и ароматом яблока тягучим...

"Смотри, - я говорила, - это счастье!"
Ты отвечал, иль просто улыбался,
и время замедлялось, и казалось,
что навсегда - и сад, и блики солнца,
и что иначе просто не бывает...
И думалось, что с облаков высоких
на нас с любовью так же смотрят предки
и говорят, что в мире всё не вечно.

А время возвращалось по спирали
и нас учило плакать и смеяться,
и дом стоял всё чаще в ожиданье,
но вновь мы собирались всей семьёю -
И внуки выбегали в сад цветущий...
Внук говорил:
- Я дедушку не помню.
Я даже никогда его не видел!..
- Я их звала "дида;ська и баба;ська".
- Они всегда дарили нам игрушки
и говорили: кушайте малинку...
- Не стоит плакать, из другого мира
они всегда глядят на нас с любовью,
но ничего сказать уже не могут...
Иль просто мы
не можем их услышать.


ЭТОТ ГОРОД СТАНОВИТСЯ ЧАСТЬЮ МЕНЯ
 Северодвинску, с любовью

* * *
Пей хлорофилл,
дыши этим Белым морем,
Пропитайся солью
его штормовых ветров!
Принимай эту жизнь,
этот данный судьбою город,
Где даже влажный климат,
как мореход, суров.

Пей хлорофилл,
бери у растений силу -
Здесь и морская водоросль - чистый клад!
В годы войны
от голода смерть косила,
Даже морской капусте
был каждый рад.

Принимай этот город - таблетки  и витамины
От обид и зависти, от хандры, -
Принимай эту жизнь,
которая не преминет
Много раз испытывать
на разрыв.

Повстречай любовь,
а с нею свернёшь и горы,
Заведи друзей,
в потоке дел закружись, -
Принимай по капле
этот приморский город,
Принимай эту жизнь!

НА БЕЛОМ МОРЕ
(Песня о Северодвинске)

И нам предстало море
в каком-то дымном свете,
и в этой дымке плыли
на лодках рыбаки,
и прямо в дымном небе
у них стояли сети,
а носом ткнувшись в берег,
качалась рыба-кит.

И море было тёплым,
дышало паром белым,
к себе влекло игриво
и взрослых, и детей.
И было ясно сразу,
за что назвали Белым
его в Стране приливов,
течений и снастей.

На литорали моря
жизнь оставляла метки:
рыбацкий карбас (остов),
ракушки в берегах;
из затонувшей баржи
образовался остров;
засохшие деревья
маячили в песках.

А рядом в дюнах – сосны –
взлохмаченные кроны,
их чудные причёски
придумали ветра.
На литорали моря,
под этой дымкой сонной,
народ вовсю купался
и шёл вдали корабль.

И вдруг примчалась свадьба,
раскрылся счастья свиток...
Невеста, платье бело
лишь приподняв слегка,
бродила в море Белом
(а с ней жених и свита),
и смех воздушным змеем
летел под облака.

И тут прилив начался.
Шло солнышко к закату,
стал жёлтым пляж и дюны,
лёг жёлтый свет везде,
А море, словно платье
невесты этой юной,
белело, и дрожала
дорожка на воде...


ГИБЕЛЬ МЕДУЗ НА БЕЛОМ МОРЕ

Пестрела осень ранняя
весёлыми космеями,
петунии и цинии
толпились у ворот.
А в Белом море плавала
медуза Аурелия
и Цианеи яркие
водили хоровод.

Красавиц этих видели
и в устье речки Керети,
с водою заносило их
к Онежским берегам…
И кто мог «зло содеяти»?
Глазам своим не верю я,
но вот лежат их тысячи
по ягринским пескам.

Как барышни кисейные,
к ногам зевак рассеянных
они приливом брошены,
их жизнь – на волоске.
Малиновыми блузами
форсить бы вам, медузоньки,
да волосы роскошные
запутались в песке...

Мы тельца невладимые
бросаем в море Белое, –
мы всё ещё надеемся,
что можно их спасти…
Но не расправят лепестки
космеи-аурелии
и цианеи-цинии,
увядшие цветы…
2011 г.


В ПРИМОРСКОМ ПАРКЕ
В Приморском парке хорошо
идти неспешно по аллее,
где  парусов небесный шёлк,
а не закат вдали алеет,

где к морю тянется залив,
одетый в шелест камышовый,
где счастья хватит на двоих,
как ветра свежего морского;

где так прекрасен снегопад
над ветхим парусником Грина,
рябин оранжевый каскад
и яркий сполох снегириный.


* * *
Не уходил бы с этих тихих улиц,
От каждой встречи радость не тая,
Да всё кормил бы этих серых утиц,
Не улетевших в тёплые края.

Ведь так и мы - привыкли и не ропщем,
Что по полгода здесь не тает снег,
И благодарны за прозрачность рощам,
За неба и воды белёсый свет!

За облака, упавшие на кроны,
За штормовые вечные ветра.
И если осень грустью сердце тронет,
Так ведь она - и муза, и сестра.

И каждый лист ложится оберегом,
Чтоб в лютый холод сердцу устоять.
А утки гордо шествуют по снегу -
К воде, где не замёрзнет полынья.


ВЕСЕННЕЕ
Затейник апрель нам устроил сюрприз –
явился, скажите на милость!
Машины проносятся в веерах брызг,
валяются льдины, разбитые вдрызг,
Венецией выглядит Северодвинск –
и в сердце весна поселилась!

Весь март не скупилась зима на снега,
был город засыпан, завьюжен.
А нынче вот радуги в небе дуга –
дождинок и солнышка фьюжен.

Под зонтиком кошка, и кот – в сапогах,
собака в плаще из вельвета...
Как славно, смеясь, от зимы убегать
красивым и модно одетым!

И в запахе талом почувствуешь ты:
приходит природа в движенье,
а всюду уже расцветают зонты,
и в лужах плывут отраженья...


НА ЯГРАХ
Штормит, но ветер небольшой,
в твоём краю гуляет осень
и застревает в кронах сосен,
и что-то делает с душой.

У этих листьев - цвет огня.
И в нашу юность нет возврата.
Но разве думалось когда-то,
что станешь светом для меня!

Что встретимся с тобою вдруг,
и будет море, сосны в дюнах,
и будем мы о счастье думать
и белочек кормить из рук!

А белки хрусткой скорлупой
сорят, отыскивая ядра…
Осенний остров золотой,
Хрустящее названье - Ягры.


ПРОЩАЛЬНОЕ
Виктору Б.

Светом окон в свои лабиринты маня,
этот город становится частью меня…
это я становлюсь его частью…
Он давал мне любимых – и их забирал.
Это было давно, это было вчера.
Я никак не привыкну прощаться.

На бульваре Строителей ветер сквозной...
Здесь закончился срок твоей жизни земной...
Я в душе сберегу твоё имя.
Пусть снега навсегда заметают твой след,
но у нашей любви срока давности нет...
Ты ушёл.
Ты остался любимым…
13.02.2018.


* * *
Двум соснам, ставшим
 символом Северодвинска

У моря мы не дождались
с утра обещанного шторма.
Но всё сильней темнела высь,
и ветер волны гнал упорно,
и тучи шли, дождём полны, -
он хлынул, утопить нас силясь.
И две прибрежные сосны
друг к другу крепче прислонились…

Как символ стойкости, они
счастливой парою влюблённой
здесь провожали корабли
в далёкий путь, навстречу шторму.
Напоминали морякам,
что за разлукой будет встреча,
как луч родного маяка,
светили всем, кто недалече.

И, словно волны за кормой,
вокруг корней бежали дюны,
И две свечи, сосну с сосной,
казалось, ветер не задунет!
Их волновал морской прибой
и шум шелонника сквозь хвою…
Мы целовались там с тобой,
хватало счастья нам с лихвою.

Не выдержали корни бед,
сосна сосну не удержала.
Вот и тебя на свете нет.
А без тебя мне счастья мало.


ОСЕННЕЕ
В Северодвинске, в Приморском парке
Гуляет осень в красивой парке.
И мы, любуясь на это диво,
Под шелест веток идём к заливу.

Листва, порхая, летит на плечи,
Вспорхнули голуби нам навстречу.

Зовём их ласково: "Гули-гули!"
А вот два хвостика нам вильнули,
Пушисто-рыжим дразня окрасом -
Не потерять бы в листве их часом!

Тепло последнее - Божья милость,
И даже время остановилось.
Листва на землю летит неслышно,
И нет, не кажется: море дышит.

Волна к волне, со стальным отливом,
Прилив сменяется здесь отливом.
Так дышит море, и даль туманна,
А рядом город, судьбою данный.


НА КУДЕМСКОМ ОЗЕРЕ
Не куда-то на Кудыкину гору, -
этим летом даже там многолюдно, -
в выходные выезжайте за город,
всей компанией на озеро, в Кудьму.

Здесь, конечно, те же горы повсюду
и домишки разбежались по склонам,
но приятно после города людям
кислородом подышать и озоном!

Грянул гром, по крышам струи запели,
прямо в ливень мы на улицу вышли,
а повсюду - соловьиные трели,
а в садах цветут тюльпаны и вишни.

Опьянели  мы от буйства черёмух -
и купаться все отправились смело.
Но блуждать бы нам в краю незнакомом,
если б озеро вдали не синело.

Было озеро огромно, как море,
и вода была холодной, но чудной.
При желании при всём и задоре
даже в лодке переплыть его трудно!

Не куда-то на Кудыкину гору, -
этим летом даже там многолюдно, -
в выходные уезжайте за город
всей компанией - на озеро, в Кудьму!


ДРИАДА
Взбежать на дюну, под шатёр сосны.
За ним - деревьев высохших триада,
а на песке у моря видит сны
покинувшая дерево Дриада.

Лесная фея, дерева душа,
нагая, беззастенчиво красива,
она решилась к морю убежать, -
ведь так оно близк; в часы прилива, -

и стать Русалкой, как её сестра,
из оболочки вырваться древесной...
Но раз уж ты Дриада, будь добра,
ты охраняй наш Бор и радуй песней!

Запутавшись в ветвях твоих волос,
играет ветер листьями резными...
И долго эхо пролетевших гроз
твоё, как песню, повторяет имя.


* * *
Мосту у Вертолётки

И вот мы въехали на мост,
и нам открылась, нам открылась...
феерия огней и звёзд!
Иначе, что же это было?
Но мы взлетели над землёй,
похожей на огромный глобус,
и наш космический автобус
парил над пропастью, над мглой.

И плыли звёзды -огоньки,
свет фонарей и свет оконный
в воде залива и реки,
и многократно отражённый,
транслировался на стекло
автобуса, летали блики,
и всё - весь город многоликий -
переливалось и текло...

И Север пел мне: ты поверь
словам старинного поверья
о самой яркой из потерь -
о том, как растеряла перья
жар-птица... А обычный мост
вознёс нас к тайнам мирозданья.
Туда, где сполохи сиянья.
Феерия огней и звёзд.


* * *
Опять играет море джаз -
бушует шторм за парапетом.
Летим, как листья, положась
на мягкую подушку ветра.

Ты говоришь: какой резон,
опять простудимся, промокнем...
Да ладно! Брось уже свой зонт,
смотри вокруг, вдыхай озон,
смотри, как зажигает окна
вечерний город, как скользят,
в каскадах брызг летят машины..
Но - переход,
и тормозят,
и пропускают нас мужчины.

ШТОРМ НА БЕЛОМ МОРЕ
Когда намокший плащ срывает ветер с плеч
и море так гудит, что оглушает гулом,
то хоть зови, хоть плачь, твою не слышно речь;
и ветром в небесах фонарь луны задуло…

А море на песок, где спало до поры,
как зверь, оскалив пасть, бросается в обиде,
вздымается, ревёт – и страшен грозный рык,
и тащит за собой песок и мидий;

На город, на дома бросается, ярясь,
как щепки, разметав бетонные ступени, –
то на дыбы встаёт, чтоб после в ноги пасть,
то отступает вдруг, шипя и пенясь…

Промчится ураган, оставив долгий след,
и море отползёт, а ветер сгинет в дюнах.
И, тусклый и седой, наметится рассвет,
людей застав в бессоннице и думах.

Как хрупок мир, в котором мы живём!
Как слабы мы пред силами стихии!
И сами, разрушая, слёз не льём,
к чужой беде слепые и глухие...

Лишь день – и всё разнесено в щепу,
водой размыто, вывернуто с корнем...
А мы вздохнём, когда пройдёт испуг:
жестоко море, но оно нас кормит!

И кормит нас, но топит корабли,
ласкает взор, влечёт – но и пугает.
И если б предки к морю не пришли,
ждала бы нас, наверно, жизнь другая...

И город, что не спал две ночи напролёт,
поднявшийся сегодня спозаранок,
упавшие деревья уберёт,
поахает – и дальше заживёт,
не первый раз залечивая раны.


………………………………………..
А НА СЕВЕРЕ НАШЕМ

* * *
А на Севере нашем
всё полои да курьи,
У избушек, как в сказке,
ножки выросли курьи.
Всё холмы да угоры,
всё речушки да р;чьи,
Воды тёмные скоры,
а названья - певучи.

То ли бор, то ли рада,
то лоза, то олёшник,
Сердцу девы отрада -
сарафан да кокошник.
И царевич Иван здесь
не грустит простодушно,
Ведь у каждого камня
ждёт царевна-лягушка.
Здесь резвятся русалки
средь озёрных урочищ,
А ромашки-гадалки
вам любовь напророчат.

В тёмных глаз твоих омут
так хочу посмотреть я,
Приведёт меня к дому
не тропа, так веретья.
Здесь везде угороды
и не ставят заборы.
Вот наедет народу -
открывайте заворы!

Здесь всегда тебе рады
и не скажут "подвинься",
Будь ты с Пинеги родом,
иль с Мезени, с Подвинья, -
Привезут вороные
прямиком да в усадьбу.
Приезжайте, родные,
на весёлую свадьбу!


В ТУНДРЕ
У причала, где дым горьковатый,
Ожидали отплытия мы.
Дул норд-ост, и наш домик дощатый
Рвался в небо, махая дверьми.
Взбунтовалась, взыграла Печора,
Дальше нас не повёз пароход,
Значит, в лодки погрузимся - в доры,
Практиканты - привычный народ.

Мы ещё поработаем в тундре,
Загоняя оленей в кораль,
И начальник нам крикнет: полундра, -
Мол, ребята, домой не пора ль?
А в домишке, где стол и скамейка,
Пахнет затхлостью и табаком.
Тут без печки попробуй согрейся,
Коль от двери несёт сквозняком!

В уголке, где дырявые сети,
Я приткнулась на жёсткий топчан,
И сквозь дрёму студил меня ветер…
Или кто-то коснулся плеча?
 Мужичок, очевидно, из местных,
Что-то тёплое мне говорил...
А потом, вместо слов бесполезных,
Куртку снял и мне ноги укрыл.

... Мы вспорхнули, пролётные птицы,
Покидая наш ветреный кров,
Что, казалось, стоял на границе
Двух, почти
параллельных миров.


ЗАБЛУДИЛИСЬ
Заблудились, вот невезуха!
Долетит ли "ау" до слуха?
Чей там след по болоту свежий?
Что за угол такой медвежий?
Страх, а надо б собраться с духом.
- Эх ты! -
Леший прошепчет в ухо.
- Ух ты! -
Филин в лесу станет ухать,
Усмехаться и кашлять глухо.
То-то будет зверью потеха,
Аж попадают все от смеха!

Заблудились мы как-то странно,
Знать, с дороги свернули рано...
Это даже ежу понятно:
Надо просто идти обратно.
Шли под горку - теперь, всего-то,
Лишь подняться наверх с болота.
Удалось обойтись без драмы -
Ветер шум донёс пилорамы.
И мобильник всегда на связи -
Нам друзья не помогут разве?
- Не волнуйтесь, - друзья сказали, -
Из ракетницы посигналим!

Дождь закапал и вмиг стемнело,
Но на сполох пошли мы смело
С рюкзаками клюквы в заплечье.
А друзья уж идут навстречу.


* * *
И не красотой своей, поэтка,
лишь словцом особенным блесну.
Ну а ты герой: охотник меткий,
щуку добываешь на блесну.

У тебя всё значимо и важно:
на крылечке, дело заверша,
ты сидишь, раскинувшись вальяжно,
отдыхаешь, куришь не спеша.

А как даве ты косил красиво!
Тешешь жерди, ставишь угород,
колья перевязывая ивой.
Вот и сено смётано в зарод.

Вот и огорожено остожье.
Знать, работа всякая — к рукам.
Из-за занавески осторожно
на тебя любуюсь я пока.

А настанет вечер — косогором,
мимо дома, косы распустив,
я пойду туда, где с перебором
заиграют озорной мотив.

Там туман над озером клубится
и заводит танцы молодёжь…
Милый мой, да и тебе не спится:
вскоре в клуб и ты за мной придёшь.

И когда на круг, платочек в руку,
выбивая каблучками дробь,
выйду я и поплыву по кругу,
не твоё ли сердце бросит в дрожь?

А потом ты с другом будешь биться,
выйдя вдруг ему наперехват,
чтоб не улетела голубица,
как крыла, цветной раскинув плат.


* * *
Промчался дождь, а мир как прежде жёлт:
Слетелись в стаю бабочки настурций,
Расправился эшшольций яркий шёлк -
Да и закат рассветом обернулся.

Уже поют в деревне петухи,
И свет позолотил дома и крыши.
А ты опять читаешь мне стихи,
И в каждом я в любви признанье слышу.

Петунии, когда б умели петь,
Запели б разом вслед за петухами,
И нам с тобой - чего ещё хотеть,
Коль сердце хочет говорить стихами?!

Счастливые, омытые дождём,
В моих руках - цветы и босоножки,
Мы чуда большего с тобой не ждём,
Уже прощаясь под моим окошком.

И нам неважно, что там впереди,
Весь мир во власти солнечного блика...
Я лишь на миг прижмусь к твоей груди,
Но нас теперь попробуй раздели-ка!


ЖАРКИ
Не дни, а годы пущены в распыл.
Костёр пылал, но охладел наш пыл,
А взрослым детям ты уже не нужен.
И ты бредёшь устало средь толпы,
И всё темней дорога,
и всё  ;же…

Пока не унесёмся в мир теней,
На сердце осень и в отлёте гуси,
Печальные звучат над миром гусли
И льётся звук
откуда-то извне…

Давай с тобой разлуке скажем «нет»,
Пока душа жива,
пока в ней живы
И свет любви,
и вешние разливы,
И сказочных жарков
волшебный свет!

Идём, лесными тропами плутая,
Горят жарки,
я в косы их вплетаю,
Весну сменяет осень, и опять
На юг далёкий улетают гуси,
Бессонные звенят над миром гусли,
И время будто
повернуло вспять…


* * *
Пламя осоки и пламя костра -
Нас не пугают двинские ветра,
Осень - не время для грусти.
Но раскричались сегодня с утра
В небе последние гуси.

Скоро зима и природа уснёт,
Ветер осоку качает и гнёт,
Клонится дикая мята...
Жаль, что деревне никто не вернёт
Жизнь, что кипела когда-то.

Что ей, скажи, от судьбы ещё ждать?
Лес да река, да лугов благодать,
Не оттого ли с парома
Радостно людям на берег сбегать
С возгласом: вот мы и дома!

Не потому ли в подарок Двина
С талой водой принесла семена,
Бросила их по угору.
Тянется вверх, зелена и стройна,
Сосенок новая поросль.

Встанет нарядный по берегу бор,
Будет сосновый звучать перебор,
Значит, не время для грусти!
Снова друзей соберёт здесь  костёр,
Берег родной - не отпустит.


КАКОЕ БЫЛО ЛЕТО!..
Задует ветерок и понесёт сильнее
Осиновку мою сквозь свет и облака.
Владислав Попов

Ах, кто бы только знал, какое было лето!
Из говора птенцов, из запаха травы,
Из белизны ночей,
черёмушного цвета.
Взмахнул крылом июнь - и нет его, увы...

И вот уже июль: потянет сладким хмелем,
Туманом из низин и таволгой в цвету...
И долетит сквозь сон мелодия свирели,
И первый жёлтый лист закружит на лету.

И август - новый гость
прошелестит рябиной,
Вдоль окон проскользнёт,
пройдётся по крыльцу,
И будет Млечный путь всю ночь гореть над миром
И сеять на лицо мне звёздную пыльцу.

Но всё ещё леса
волнушками волнуют:
В ближайший соснячок лишь стоит заглянуть -
И бросятся грибы, как белки, врассыпную.
Лукошко наберу - прилягу отдохнуть.

И осень на меня
посмотрит удивлённо,
Закружит на ветру опавшую листву.
И кажется уже,
что в узенькой, долблёной
По облакам к тебе
я в лодочке плыву...


ЛИТФЕСТИВАЛЬ НА ПИНЕЖЬЕ
В.В. Попову, руководителю АРО СПР,
автору книги "Ворота в синее поле"

"Здесь каждый камень - оберег", -
так нашептали мне деревья,
когда гостили мы в деревне
меж двух быстротекущих рек.

Ты приготовил нам ночлег,
хозяин дома хлебосольный,
и наш писательский набег
в читальный зал библиотек
мы выдержали сверхдостойно.

Уху варили на костре
из свежевыловленной рыбы,
и чудо-гору осмотреть,
и мостик подвесной узреть,
когда б не дождь, ещё смогли бы.

Три дня в компании коллег,
где ценно каждое мгновенье:
твои картины посмотреть,
в беседке уйму песен спеть,
из братины пить вдохновение.

Дивья, покинув круг друзей,
воспеть с искусством рифмоплёта
всё Пинежье в красе своей
и дом, похожий на музей,
и в поле синее ворота.


……………………………………………………..
СЛОВ РОДНЫХ ЗОЛОТАЯ ВЯЗЬ
Поколению наших родителей,
чья юность пришлась на довоенные
и послевоенные годы.

    * * *
Что-то скажется, что-то спросится...
В нашей северной стороне
Слово каждое в песню просится
И ложится на душу мне.

Как котёнка погладят:"Кысонька!",
Словом будто уже обняв,
Встретят ласковым: "Моя тысенька!"-
В вельских песенных деревнях.

О, потребность души извечная -
Излучать и дарить тепло!
Если путник с сумой заплечною,
Если ночь, и метель в стекло, -

Ждёт постель возле тёплой печки,
И услышит он в полусне:
"Спит, голубчик! Продрог, сердешный!"-
В виноградовской стороне.

Что приехал - не пожалеешь ты,
Ждёт тебя общенья уют.
Назовут тебя: "Золотеюшко!"-
В холмогорском нашем краю.

Как от прялицы, нитью тянется
Слов родных золотая вязь...
Знаю, детям моим поглянется
Та земля, где я родилась.

Долетит из полей пустеющих:
"Как ждала я, детоньки, вас!"
Дом родной, детских лет затеюшки...
Здесь мурлыкал у ног котеюшко
И трава-мурава вилась.


* * *
Вьюги весенней щемящею нотой
тронет холодный порыв ветровой.
Милая родина, словом ласко;тным
Как одеялом лоскутным укрой!

Шуткой, побасенкой, добрым присловьем
речь, как изба пирогами, красна.
Здесь пожеланье добра да здоровья
вместо прощанья - во все времена.

Если судьба подносила разлуку,
ту, за которой одна пустота,
слов провожальных полынную муку
мне приходилось не раз испытать.

Было. Но жизнь наполняется снова -
радостью встреч, светом вешней зари.
Таю от взгляда, от нежного слова.
Только расстанного не говори!


* * *
Оседают, плющатся сумёта,
И ручьи весенние кипят.
Жёночки замочат ненароком
Сарафаны - длинные, до пят.

Снег зернист и влажен, но наутро
Прогуляйтесь - выдержит он вас,
Ведь зима не дремлет, сыплет пудрой
И морозит ночью крепкий наст.

Запевают девушки веснянки,
Как подснежник, неба бюрюза.
Ты, зима, садись скорее в санки,
Не вертайся с холодом назад!

Хочет нас лишить тепла и света
Ветер, и метелист, и колюч.
Лето, лето, выйди из подклета,
Ну а зиму там замкни на ключ!


* * *
Лес дохнёт смолистой хвоей, выбегая на угор,
Зазвучит средь этих сосенок гармошки перебор.
Отчего внизу волнуется красавица-река,
Отчего сегодня песни так и льются с языка?

И сама того не знаю, что же так тревожно мне,
Отчего ж моё сердечко замирает по весне -
От нечаянной улыбки, от весёлого словца,
Оттого, что ты сегодня - зверь, бегущий на ловца?

Сердце всё сильней колотится, волнуется в груди,
Ах ты, буйная головушка, ты мимо не ходи!
Не ходи, не уговаривай, дорожку позабудь,
Развесёлую гармонику закинь куда-нибудь!


БАЛАЛАЕЧНИК-ИЮНЬ
Улыбнись, красив и юн,
самой робкой из плясуний -
Не напрасно же июнь
балалаечку наструнил:
"Тренди-бренди, женишки,
раскупили все мешки...",*-
Это нам, девчоночкам, шутки да смешки!

Балалаечник-июнь
завытренькивает звонко:
"Балалайка восемь струн*,
выходи на круг, девчонка!.."
Эх, на счастье ль, на беду
ноги сами в пляс идут!
Заглядится дролечка - глазки отведу!

Раззадорит, заведёт
балалаечка-колдунья,
Зори алые вразлёт,
белоночье, полнолунье,
На высоком берегу,
на зелёном на лугу...
Для тебя, зазнобушка, сердце берегу!

*Строчки из известных частушек.


КРАСОВАНИЕ НЕВЕСТЫ
Заподувают вешние ветра,
Да с юга заприлётывают птицы...
И вдруг поймёшь: любви пришла пора,
Твоя душа к кому-то устремится.

...Запокрывается травою луг,
В окошках заотсвечивает солнце...
И парни запоглядывают вдруг,
А вслед – запоговаривают жёнки,

Что не пристало девице ходить
За двадцать пять, и что пора бы замуж...
То бросит в жар, то вдруг захолодит...
А стоит запоигрывать глазами –

Вокруг зараспускаются цветы,
И он к тебе, красавец, устремится...
Конечно, на любовь ответишь ты...
И вот уже засватали девицу.

Запричитаешь, словно не пригож,
Водой бегучей голос заструится...
А после закрасуешься – пройдёшь
Нарядная – по белым половицам...

Что белая черёмуха в цвету...
Что вешний день – невесты красованье.
Ты – птица, что глядится на лету
В реку.
Твоей реке – любовь названье!


* * *
Растревожит родная глубинка -
то улыбка, то слёзы врасплох,
и забытою песней старинной
оплетёт тебя музыка слов.

Про голубку и горы златые
(Что ты делаешь, песня, со мной?),
про твои обещанья пустые,
про бегущих вдвоём под луной;

О девичьей любви безоглядной,
что не мог, не хотел ты сберечь…

А за песней покатится яблоком
деревенская круглая речь:

«Кто из нас не обнимывал девок,
не говаривал ласковых слов?
Кто гармошечным звонким распевом
не умел рассказать про любовь?

Кто не кашивал спелые травы,
в сенокосы стога не метал,
за реку не держал переправы
да на лодке девчат не катал?

Не пивал в праздник водки и пива
и костров не жигал у реки, -
тот, наверно, и не был счастливым,
молодым не бывал, мужики!»

И стоишь ты, тоскою кромешной
оглушённый, ослепший в ночи,
ощутив, как  отчаянно, бешено
с перебоями сердце стучит.

Словно снова прошла она рядом,
оплеснув водопадом волос,
вскользь окинула ласковым взглядом,
исчезая средь дальних берёз.

Как качнулись примятые травы,
растворилась в тумане река…
И стоял  ты - нелепый, неправый,
и лишь воздух сжимала рука.


* * *
Ходит миленький по под;конью
Оттого ль моё сердце ёкает?

Кошка прячется по подлавичью.
Забрала любовь, да не знала, чью.

А узнала всё, вот стыдобушка:
Он женат давно, мой зазнобушка.

Вам гадать, судить любовь девичью,
Полоскать бельё по весне в ручью.

Для меня ж беда - расставаньице:
Унесла вода всё до званьица.

Мне за той водой не бежать в сугонь.
Коли спичек нет, не достать огонь.
 

* * *
Мимо мостика и вёдер,
всклень наполненных водой,
по тропинке мимо вётел,
развесёлый, молодой,
ты идёшь, а сердцу любо.
Мне б воды не расплескать,
коль не словом приголубить,
так хоть взглядом обласкать!
 
Молодой да разудалый,
ты пройди, чтоб сердце вдруг
без ветров затрепетало,
чтоб запело всё вокруг -
от весны с водою талой,
от твоей гармошки, друг,
переливчатой и шалой,
так и рвущейся из рук!


* * *
Наплясаться вволюшку
под гармошку мне бы!
Разыгрались сполохи
в августовском небе.
Ты пройди с тальяночкой,
дроля, мимо окон!
Хороша гуляночка
на Илью-пророка.
Пташки перелётные
вспархивают с веток,
Дролечки залётные
завлекают девок.

Ах вы, ночки августа,
росны да туманны!
Обещал посвататься,
да слова обманны.
Затихают в полюшке
сполохи гармошки,
Наплясалась вволюшку
со своим хорошим.
И в душе непрошено
вдруг заосенеет:
Гармонист с гармошкою
обручен лишь с нею.


БОРЕЦКАЯ РОСПИСЬ
На дарёной прялице – борецкая роспись.
Знай пряди, красавица,  тки холсты на кроснах!

Наставляла матушка, подымала рано:
– В сундучок украшенный собирай придано!

День придёт, просватают, чадо дорогое,
Увезут на лошади  с расписной дугою…

Ах, деньки весёлые, долги  вечереньки!–
Скачут кони кованы в нашу деревеньку.

Ручейков журчание – звоны колокольца,
В церковь – для венчания – припасёны кольца.

Времечко потянется нитью из кудели...
Приглядится, слюбится… что ты, в самом деле?

Из Борка да в Кургомень – на чужу сторонку...
Ах, закружит кругомень молодую жёнку!

Как на прялке веточки ягодами рдеют,
Пусть родятся деточки, чувства не скудеют!

Семеро по лавицам – пестовать да  ростить.
На дарёной прялице – борецкая роспись.


…………………………………………..
ЕДУ К ТЕБЕ СКВОЗЬ ПАМЯТЬ

* * *

Что это было? И гадать не стану.
Когда от одиночества устану,
я к прошлому вернусь и - вуаля:
ковёр цветов весенняя земля
для нас расстелет и откроет даль,
чуть приподняв туманную вуаль.

***
Ты мне опять е-мейлишь
Милый любовный бред.
Как на печи Емеля,
Едешь сквозь темень лет.

Едешь ко мне сквозь память.
Встречу к тебе лечу!
Сердце устало спамить,
Счастьем его лечу!


* * *
Все меньше чувственной любви,
А платонической всё больше.
Зови зазнобушкой, зови,
Играть словами ты не бойся!
 
А я тебе не возражу
И завернусь в твои объятья.
А на слова ты скор, гляжу.
Да только на других не трать их!

* * *

И всё ж ты, зазноба, приехал ко мне!
И вот уж целуемся мы в тишине,
Увитой цветами и хмелем.
И август медовый по рюмкам разлит,
Но сердце пока что спешить не велит,
И мы ещё встрече не верим.

Как ярко цветут  золотые шары!
И мы о разлуке молчим до поры
И пьём эту ночь по глоточку.
Но сердце уже с головой не в ладу,
И падают яблоки с веток в саду,
Ты скажешь: "Останусь – и точка!"

* * *

Снег таял, до земли не долетая.
Ты что-то говорил, и голос твой,
как сквозь туман огней размытых стая,
как в небе дальний сполох световой,
был для сознания недосягаем.
И шла я, околдована тобой.
И таял снег, земли не достигая,
и, кажется, зима давала сбой.

ЗАКАТНОЕ
Хоть солнце к закату остыло,
но воды морские зажглись.

А осень нагрянула с тыла –
бесцветная, тусклая…
Жизнь,
казалось, к исходу стремится:
вот-вот – и обрушится мгла…

Но вдруг прилетела синица –
и сердце, как море, зажгла!

* * *
Лето в разгаре. И это ты,
Нереален, как запах снега.
Но из рук твоих я беру цветы,
Похожие на кусочек неба.
Я подам тебе яблоко, я подам –
Ты на две половинки его разломишь.
Это я сотворила тебя, Адам,
В сладкой августа полудреме!
Я не знаю, где ты и как живёшь,
Но под утро, пусть кажется это странным,
Ты на лодке в окошко моё вплывёшь
Вместе с озером,
с ветром,
с туманом.

* * *
- О как бы с тобой
я быть рядом хотела!"
- А что, если жить мы
 в деревню уедем?
- Согласна! -
И слово моё полетело
в родимые дали, в предзимнее небо.

И так мы с тобою всю осень мечтали
и счастливы были в том мире волшебном:
Нам виделись белые сонные дали
и озеро, плотно укрытое снегом.

Мы были как будто его берегами
в заснеженном доме под белою крышей,
И было нам слышно,
как там под снегами
спокойно во сне наше озеро дышит.

И пусть всё труднее дышалось с годами
и грустный исход был уже предначертан,
Но билось под снегом и толстыми льдами
живого теченья горячее сердце.

И день начинался с горячего чая,
счастливых минут у огня русской печки.
А после на улице, солнце встречая,
мы снег убирали с тобой у крылечка,

Ты воду из проруби нёс по сугробам,
дрова расколол и наставил поленниц...
И печи топил, чтобы я не продрогла,
последней любви благодарная пленница.

Стеною стояли высокие ели,
вокруг разрасталась сосновая рада,
а ветры нам песни старинные пели,
и всё было - счастье и сердцу отрада...

Как странно: слова мы бросали на ветер,
они становились снежинками, пылью.
... В разлуке мы прожили зиму, а летом
мечты наши сладкие сделались былью.

* * *
Лучше бы имя твоё навсегда забыть!
Это любовный морок, дурман, навада.
За поворот дороги, реки, судьбы
не заглянуть,
да может быть, и не надо.

Имя твоё высвистывать, выпевать,
рядом порхая бабочкой, ветром, птицей,
ямочки на щеках твоих целовать,
пусть каждый миг свидания длится, длится!

Осень бросает хворост в костёр зари,
шепчет: попробуй яблочко наливное!
Ведьма-разлучница, в зеркальце не смотри,
я всё равно милее,
ведь он – со мною!


* * *
У июля был вкус медовый,
И пускай припозднилось лето,
За черёмуховым расцветом
Мир был яблонным околдован.

Пчёлы сил своих не жалели,
Чтобы мёд приготовить сотовый,
Мы ж пресытились связью сотовой
И в объятьях друг друга млели…

И земля была под ногами
Вся усыпана лепестками.

Медовуха бродила в венах,
Заводила свои порядки:
Заигралась кукушка в прятки,
А кулик, захмелев мгновенно,
Вдруг травы; запросил бредово*.
Словно в ней не тонули веси.

Называл ты меня бедовой.
Плыл над травами дух медовый.
Это был наш медовый месяц.

ИМЯ
Как лесная речка, это имя:
глина да текучая вода –
тёмная,
но этот свет глубинный…
Мягкость, а зимою – прочность льда…

Звонкое, прозрачное, как льдинка,
ты бери, да сердце не порань!
Тихая и кроткая.
«Галинка!» –
ты шептал мне в утреннюю рань.

Ты иди, да только не поранься
острой галькой.
Коль не по плечу,
обернусь я бойкой птицей галкой,
крыльями взмахну – и улечу.

«Галенька! –
всю нежность вложишь в имя, –
Маленькая девочка моя!»
Я проснусь – и ты меня обнимешь,
возникая вдруг из забытья.

ПОРА РАССТАВАНИЙ
Пообещал и не приехал друг,
звонил, да только голос невесёлый.
Хмель пожелтел и высох на ветру,
в цветах уже не копошатся пчёлы,

А я тружусь не покладая рук, -
пока в деревне, каждый день мне дорог.
Не мёда, так хоть клюквы наберу, -
Три дня осталось до отъезда в город.

Как пусто: тишиною полон дом,
оставлены игрушки в  беспорядке...
Возьму лопату да
вскопаю грядки,
да высажу тюльпаны под окном.

Осталось под навес сложить дрова
да на зиму вторые вставить рамы.
Но вновь его последние слова
в который раз прокручивает память...

Как грустно, уезжая, закрывать
свой дом
и расставанием томиться!
И некого к груди своей прижать,
и не к кому в ненастье прислониться...

И в глубь души ушедшая тоска
вдруг вырвется, дремавшая пока,
когда увижу, как на ветках зябнет
не собранная мелочь диких яблок.


ГРОЗА
Как этой ночью гроза грохотала!
Как забавлялась она, хохотала,
скалы колола, ворочала камни,
тешилась силой, смеялась над нами,
над суетой, над словами пустыми
(всё от любви это, значит, простимо!)
на берегу равнодушного Стикса,
время придёт с этим миром проститься,
все в эту реку когда-нибудь канем —
каплями света, дождём или камнем.

Даже подумать о том нелегко мне…
Молнии шастают в каждой из комнат
дома, где мы ещё вместе…
мы вместе
в лучшем на свете, единственном месте.
Просто обнимемся.
Слова не молвим…
Ведь фотовспышками — сполохи молний.

Запечатлеть.
Нам сегодня не спится…
Видишь, как в небе играют зарницы,
слышишь биенье горячего сердца?
О, наглядеться бы!
Не наглядеться…

Это последняя из фотосессий.
Только на фото останемся вместе.

* * *
А тогда земля уплыла из-под ног...
Умоляла: "Ты только держись, держись!"
Я шептала столько ласковых слов,
что хватило бы нам на целую жизнь.

В этот город сквозных ледяных ветров
прилетела, чтоб быть поближе к тебе,
чтобы только знать, что ты жив - здоров...
А ты от болезни всё больше слабел.

И когда твой диагноз озвучил врач,
задыхалась от слёз на твоей груди.
Я молила: только не уходи!
А ты утешал: "Не плачь, не плачь!"

Снилось, как уходишь во мрак, во тьму.
Я кричала: ты не имеешь права!
И, горячим сердцем к тебе прильнув,
уводила от переправы.

Улыбался, превозмогая боль.
Быстро таяли миражи.
Эти несколько дней я была с тобой -
и, как за соломинку, ты держался за жизнь.

ПОСЛЕДНЕЕ ЛЕТО
Свежесть травы, первых птиц несмолкаемый гомон,
Запах воды, что от озера плыл, будоража...
"Солнце моё!" - так уже не скажу я другому,
"Счастье моё!" - твой ответ мне на сердце не ляжет.

Светлое лето пребудет навеки со мною -
Стоит лишь веки сомкнуть, и как будто ты рядом.
Тихое озеро с быстрой речушкой лесною
Не расстаются, встречаясь в полое под Радой.

…………………………………………………………………..
………………………………………………………………….

ОТ ДЕВОЧКИ ДО БАБУШКИ
О повести  Галины Рудаковой «Бабушкины обереги»

Откуда берутся бабушки? Разумеется, они вырастают из маленьких девочек.
Творя свою трудовую биографию, женщина одновременно проходит путь от девочки до бабушки, обретая на этом пути смысл жизни, познавая её красоту и величие.  Конечно, можно сказать и наоборот: создавая семью, рожая детей, нянчась с внуками, одновременно пребывая в какой-то профессии, женщина в полной мере познаёт значимость человеческой жизни, а обретённое знание бытия высказывает, или, как бывало с пушкинской Ариной Родионовной, сидючи за прялкой, или - за компьютером, как теперь, когда наступило время женщин, век женщин, и возникла литература женщин.
Авдотья Алексеевна (баба Дуня) – так звали бабушку Галины Рудаковой, в её повести «Бабушкины обереги» появляется многократно в прямых зарисовках автора.
«…А мати уже вынимает из русской печи горячий коровашик –  так через «о» произносилось это слово, хотя это был круглый хлеб из ржаной муки. Баба Дуня наливает молока, я ем, а она смотрит на меня с бесконечной любовью. Я сижу у окна и думаю: «Что же там такое за окном видит бабушка?», оборачиваюсь, а она смеётся: «Я же на тебя смотрю! Ты ить у нас одинака!». То есть единственная, ненаглядная.
Галина Рудакова и сама проделала этот путь (внучка, мать, бабушка), в полной мере избыв все три женские ипостаси, и написала эту книгу о пережитом ею самой и её родной деревней, - со времён полнокровного бытия этой самой Кургомени и до полного упадка.
Бабушка, мама, внучка, - вот и вся семья в книге.
«О себе она (мама)  мало что рассказывала, а об отце и вообще ничего не говорила, и я перестала спрашивать. Мне было удобно думать, что это и есть тот Николай Рудаков, который погиб на войне. И даже тот факт, что я родилась через десять лет после войны, нисколечко не смущал».   
Мужчины в этом триединстве (внучка, мать, бабушка) кажутся случайными и недолговечными. (Вот и дедушка главной героини наложил на себя руки, оскорбившись несправедливостью коллективизации). Поступил, мягко говоря, эгоистично, по мнению бабушки, оставив её с тремя детьми.
Но и без мужчин такая «ячейка общества» вполне достойно может существовать, как это показано на примере семьи, описанной автором этой повести.
Мы погружаемся в содержательную жизнь этой семьи, полную света и радости. О печалях по поводу отсутствия под одной крышей близких мужчин – можно только догадываться. Да, девочка завидует подружкам, у которых есть сёстры и братья. Восхищается отцами в других семьях. Но ей хорошо и со своими домашними женщинами.
Семья крепка любовью и пониманием.
В ней в полной мере проявляется главенство «русской бабы», как с огромной любовью, хотя с виду и грубовато, выражался о северных деревенских женщинах Фёдор Абрамов. А мне ещё видится в них что-то и от легендарных амазонок, хотя это понятие слишком экзотическое в наших краях. Такой термин пустили в ход древние эллины, столкнувшись в Причерноморье с обществами, где женщины, может быть, вынужденно пользовались большей свободой, чем в греческом мире.
Да и Лев Толстой в своих «Казаках» тоже был поражён главенством женщины в казачьей семье на Кавказе.
 А черносошное крестьянство  на русском севере и казачество на юге очень близки по природе нравов, основанных на свободолюбии.
Читая книги женщин и эту повесть Галины Рудаковой, в частности, ещё раз убеждаешься, что женский род – не грамматически, а по сути – во многом тайна для мужчины. Множество открытий ждут тебя по мере постижения текста.
Ты наслаждаешься певучим тоном повествования, перенесённым из бесхитростных послевоенных времён. Отдаёшь должное  простоте изложения, при которой можно говорить о чём угодно деликатном и сугубо личном. Читаешь с благодарностью и за  откровенность, и за тихий свет женственности, исходящий от строк. И за мужество при описании мрачных житейских историй. Например, судьбы матери, родившей десять детей, все из которых умирали во младенчестве.
Это что за жизнь такая дана была  человеку?! Сколько горя пришлось испытать. По какому кругу ходить: выносить ребенка, родить и похоронить. И так десять раз.
А если и с благополучным продолжением, то, через взросление, очень часто  – к детской неблагодарности. Когда счастьем является уже только то, что мать помирает раньше детей.
А между родами – тяжкий труд в первобытных условиях, описанный в потрясающей новелле, будто из  фильма ужасов: «Ночь на скотном дворе».
Работали до упаду, боялись до смерти.
Но не теряли чувства полноты жизни. Не упускали из виду её прекрасных перспектив.
Бабы каялись, а девки замуж собирались. И не было такой силы, которая бы остановила этот «ядерный реактор» человеческого бытия на Земле.
«…А свадьбы-то раньше были с девичником, с причетами: "Отказал мне отец - батюшко от хлеба от соли, отказал, всхожо солнышко, от дела - роботоньки. Прошло - прокатилось девьё житьё-красованьице, – запричитаёшь - заплачёшь. – Кормилица - жалостница, родимая матушка! Не в доросте траву шелковую с корнем подкосили, не в доцвете цветы лазуревы со травы сорвали... Я  ведь сама-то – что ветка-веточка, молода отростелиночка... Рада бы красоваться, да красота не красуёт, сердце не веселит»...
А девочке нашей суждено ещё было жить в интернате, о котором вспоминается теперь автору как о прекрасном пансионе. Постигать профессию в училище. Самоотверженно трудиться на производстве. И опять же – свадьба! После чего как всегда у женщин - многолетняя, пожизненная семейная страда.
И песни в душе! (Отсылка к Арине Родионовне). Стихи! Членство в Союзе писателей России. Выход книг. Вот и очередная, в которой повесть - «Бабушкины обереги» - своеобразный завет и детям, и читателям.
Художественные наказы, в которых сливаются воедино, как бы из одного пучка кудели идущие, и нить бабы Дуни, и нить её внучки Гали.
«Я знаю, что у бабушки сильно болят ноги, скованные ревматизмом, но никогда не увидишь её грустной, никогда не жалуется она на судьбу. «Кто в радости живёт – того кручина неймёт!».
Такова и внучка-писательница, желанно впитавшая в себя чудесные диалектизмы, местные словечки, речения, необычные по звучанию, ошеломительные по структуре. С чувством меры использующая множество древних словес, приёмы звукописи.
Открываются целые страницы дивных, певучих монологов пожилых деревенских женщин, вышедших когда-то из Новгородских владений Руси.
Вся книга воспринимается как изящное, душевное бытописательство.
«Смех сказать, а и утаить – грех». На этом коромысле правды держится всё повествование.
Хорошо тому жить, у кого бабушка ворожит!
Литературная ворожея Галина Рудакова представляет нам множество ярких образов последних жителей деревни.
Читая повесть «Бабушкины обереги», и саму историю деревни начинаешь воспринимать как биографию одной женщины – от детства до старости.
Деревня, как бабушка пятисотлетняя, доживает последние свои годочки.
Пожары доканчивают дело. Полыхают словно огонь крематория.
Река смывает лавочки, перелазы. Протачивает новые русла. И опять течёт в девственности своей словно в ожидании жениха.

Александр ЛЫСКОВ, член Союза писателей России.


БАБУШКИНЫ ОБЕРЕГИ

Бабушка Дуня

           В неге, в бережи хранится в сердце всё, что связано с детством.
 Вот лежу я в деревянной кроватке-качалке, через её переборки ясно вижу обои на стене и бабушкину руку в синих жилках, – бабушка колубает кроватку и поёт песню...
О моём рождении она часто рассказывала. Я так спешила увидеть свет, что родилась на два месяца раньше срока. Маме и бабушке пришлось дуть мне в уши, чтобы я заплакала. Я была маленькой, как кукла, и спала на подушке...
 Сколько помню себя, всегда рядом со мной была бабушка, Евдокия Алексеевна Чуракова. Вот она, как обычно, шьёт – обшивает всю деревню, и в комоде один из ящиков полон моими разноцветными платьями, сшитыми её руками. Стучит машинка, я сижу рядом и тяну красивую цветную ткань, смётанную на живую нитку – помогаю. Мне три-четыре года. Иногда бабушка позволяет покрутить ручку швейной машинки, а позднее – и нитки на шпульку навить, и нитку в иголку вложить. "Шей да пори, так не будет пустой поры", – вздыхает бабуля, если приходится что-нибудь пороть или переделывать. 
 Шитьё сопровождается пением русских народных песен, и я от всей души ей подпеваю. Мы поём "Златые горы", "По Дону гуляет", "Бывали дни весёлые", но самая любимая наша песня – о  девушке-сироте:

Уродилася я, в поле как былинка,
Моя молодость прошла на чужой сторонке.

Лет с тринадцати я по людям ходила:
Где качала я детей, где коров доила...

Кажется, это бабушка поёт о своей юности, о своей судьбе...
Бабушка Дуня (в девичестве Торхова, а предки её по матери были Косцовы) родилась на Г;ре, то есть в деревне Гора, что лежит немного выше нашей Мокричихи. Из таких вот деревушек, стоящих вразброс, соединённых круговой дорогой, и состоит Кургомень.
 Родилась бабушка четырнадцатого марта 1896 года, в день святой Евдокии-плющихи. Накануне – день Василия-капителя, и уже вовсю бежит с потоку (так называется поточник – водосточный жёлоб под крышей). Сверкают на солнце разрывчатые струи,  плещут на крыльцо, и бабушка называет свой день Евдокия-плескунья. Впрочем, и само слово плющать означает "капать", а сосульки раньше звались плющинами. "Евдокия погожа – всё лето пригоже!"– радуется бабуля, а вешний день – что ласковое слово. Старушка выходит в валенках на крыльцо, опираясь на палку, после метелистой зимы радуется теплу и свету. Такой я её помню: с волосами, собранными в аккуратный узел – кутишку.  На голове жёлтый клетчатый платок – шаринка, завязанная узлом  у подбородка. Бабушке шестьдесят лет, она часто говорит о смерти, и слова её рождают протест в моей детской душе.
 Я знаю, что у бабушки сильно болят ноги, скованные ревматизмом, но никогда не увидишь её грустной, никогда не жалуется она на судьбу. "Кто в радости живёт – того кручина неймёт!" – любимая её поговорка. Хотя, знаю, лежит на сердце у неё боль, не сравнимая с болью физической, ведь потеряла она взрослого сына. Всегда вспоминает о нём с любовью. Какой  Васенька был умный, да как любил в лес ходить: "Никогда уж там, бывало, не окружается". Каким он был весёлым  и красивым парнем. "Да застудил голову, оттого и помер.  А детей своих, – сетует она, – мне и маленьких-то мало видеть привелось: я ить всё в роботе да в роботе. Когда мати твоя в зыбке качалась, водилась с ней моя мама Парасковья Филипьевна. Я домой приду, чтобы робёнка пососить, а мати мне: "Иди, иди, дефка накормлена!"
 Бабушка Дуня говорит, что здоровье своё ухайдакала, работая в войну на лесозаготовках. Живёт только на таблетках – так болят застуженные в болотной воде ноги. "Вот до чего дожила, совсем невладима стала", – говорит она. "В войну порато тяжело приходилось. Голод был. Сёстры, бывало, увидят: мышь бежит по полу, так обе к ней и кинутся, ловят. Ничем товды не брезговали: и ворон ели, и мох, и траву всяку. Собирали для фронта одежду, зерно, овощи, что выращивали –  а уж сами кое-как перебивались..."
 Но ветры не выстудили бабушкину душу. Никогда не слышала от неё грубого слова, даже голоса не повысит, бывало, если разбалуюсь. Попросит меня: "Бобушки собери" или: "Гамаши надень", а я и не подумаю. Бывает, и кота за хвост таскаю, или ягоды с чайного дерева, что растёт в углу, ем втихомолку. "Непослухмянна!" – вздыхает бабушка. Всегда она занята делом: то шьёт или вышивает, то половички из разноцветных лоскутков ладит, а по случаю и историю подходящую расскажет. Самой расхожей была эта:
«У матери было три дочки, и все трое – худоязыки. Понятно, что женихи, как только услышат их разговор, поворачивали обратно. И вот должен был прийти ещё один. Мать им и говорит:
– Девки, вы только при нём ничего не говорите, молчите!
А кавалер закурил от волнения папиросу, пепел упал на половик и прожёг дыру.
Старшая не выдержала и говорит:
– Каварер, каварер, поровик-то прогорер!
– Ты сидера да морчара, кори деро не твоё! – прихватилась средняя.
– Срава богу, проморчара, не сказара ничего! – облегчённо воскликнула младшая».
Даже мне, маленькой, всё понятно без объяснений.
Словно музыку, слушаю я милую сердцу деревенскую речь, впитываю старые слова, чтобы потом забыть их... Но однажды опять вспомнить...
 На каждый случай у бабушки – своё присловье. Очень любит она порядок, и если я что-нибудь потеряю, наставляет: "Подальше положишь – поближе возьмёшь!" "Окуля, что шьёшь не оттуля? – подшучивает она над собой, если сделает что-то не так. – Дак я ведь ещё и пороть буду!» Или запоёт частушку:
Шила милому кисет – вышла рукавица.               
Меня милый похвалил: "Какая мастерица!"
Рукодельница она непревзойдённая: и вышивает, и шьёт – обшивает всю деревню. Да и не диво, ведь, по рассказу мамы, её прабабка была золотошвейкой, расшивала платки золотыми и шёлковыми нитками. Образование у бабушки – всего полтора класса церковно-приходской школы, но пристрастилась она читать книги, которых дома целый шкаф, да ещё "Роман-газету" почтальон носит. Прочитает она роман, а потом  идёт по гостям, пересказывает его неграмотным старикам и старушкам.
 Иногда бывают и смешные моменты. Вот читает она Жюля Верна  "Десять тысяч лье под водой": "По ночам его мучали комары.  Что такоё? Какие же это комары на подводной лодке?" Перечитывает ещё раз. "Не комары, а кошмары!  А я-то думаю, что за оказия!»...

А муж погиб в последний день войны
            
 Моя мама – Лидия Степановна Чуракова – родилась в апреле 1918 года, а 2 августа, по рассказам бабушки, началась интервенция. По Двине на баржах шёл Павлин Виноградов, а из деревни Тулгас, что на другой стороне реки, красные обстреливали деревню зажигательными снарядами. Женщины с малыми детьми укрывались в лесу.   
    Когда Лиде исполнилось десять лет, они всей семьёй (с отцом, матерью, сестрой Нюрой – младше её на семь лет и новорожденным братиком Васей) переехали жить в коммуну, а точнее,  в созданную тогда (в 1929 году) сельхозартель «Ленинский путь». В неё вошло восемнадцать хозяйств.  Размещалась коммуна в деревне Нижний Конец (деревня, с которой начинается наше село).  Члены коммуны, у которых дома были в этой же деревне, жили в своих домах, а остальные – в большом двухэтажном доме.
  Наверху была канцелярия и несколько квартир – мои тогда ещё молодые бабушка и дедушка с детьми и прабабушкой Парасковьей жили на солнечной стороне дома, которая окнами выходила на деревню.  Внизу была конюшня, а наверху ещё – небольшая пекарня, где моя прабабушка – Торхова Парасковья Филипьевна пекла хлеб и калачи. Кормили всех за одним столом, вначале мужиков, а потом уже женщин и детей – поскромнее.
 Земли в коммуне было много, сеяли хлеб и овощи,  по рассказам старожилов, всё росло хорошо.  Дети в школу ходили пешком – в соседнее село Конецгорье, за четырнадцать километров от Кургомени.
 Эти годы мать всегда вспоминала как счастливые, да разве бывает в детстве иначе? Но всё-таки иногда не могла сдержать  обиду на отца (моего дедушку Степана), который в тридцать семь лет (в феврале 1930 года) ушёл из жизни, оставив троих детей, не выдержав, по словам бабушки, уравниловки, которая имела место в коммуне.
 А в тридцать девятом году коммуна распалась, потому что некому стало обрабатывать землю – дети выросли и разлетелись из родного гнезда: парни после армии остались в городе, а девушки вышли замуж... Моя мама поехала учиться в Грязовец, в сельхозтехникум. Рассказывала, что в Великую Отечественную войну во время занятий не раз падала в обморок от голода – пайка хлеба была со спичечный коробок величиной...
     Окончив техникум,  мама была направлена работать в село Ичалки Горьковской области, зоотехником. Там же познакомилась с парнем Николаем Рудаковым, которого вскоре забрали на войну. О своей работе вспоминала, как зимой ездила от фермы до фермы на лошади, в санях, как в тёмное время обочь дороги выли волки, и она чиркала спички, чтобы их отпугнуть.
 Ждала мужа, хотя был ли зарегистрирован брак, я не знаю. Но помню, что в ридикюле у неё хранилась фотография, где было написано: "На память Рудаковой Лидии". И сестру Нюру она просила письма  писать на эту фамилию. Позднее,  вернувшись на родину, сказала, что её муж погиб девятого мая сорок пятого года. Умер от ран в госпитале. Сказала, что был у неё ребёнок – девочка, да умерла. Думаю, ей тяжело было вспоминать об этом.
 Вернулась мама в Кургомень через три года после войны.  По возвращении на родину стала работать заведующей клубом. Была она в те годы очень красивой, сочиняла частушки. В гардеробе у неё от той поры остались яркие крепдешиновые платья, в альбомах – множество фотографий.
   А  меня родила уже в тридцать восемь лет, в 1956 году. О себе она мало что рассказывала, а об отце и вообще ничего не говорила, и я перестала спрашивать. Мне было удобно думать, что это и есть тот Николай Рудаков, которого убили на войне. И даже тот факт, что я родилась через десять лет после войны, нисколечко не смущал.   
   Я помню мать, уже работающую зоотехником в нашем Кургоменском отделении совхоза "Виноградовский". Почти всегда она занята: в конторе или на фермах, которых в Кургомени две, по одной-две сотни  коров на каждой; или дома за столом, заваленным бумагами, пишет, считает, порой даже ночью  делает какие-то отчёты. Или надолго уходит – в контору или на фермы.
   Мама много работает, да и дома забот хватает: и дрова привезти да расколоть, и сено заготовить, и скотину обрядить. А я остаюсь дома с бабушкой,  высматриваю в окно, когда же мать вернётся с работы.
 Дом наш – крайний в ряду, стоит на самом угорышке, у речки. Летом обе жилые половины дома – зимняя и летняя – открыты. Из окон далеко всё видно.
 Вот сидим мы с бабушкой у окна,  бабуля прядёт, а я разглядываю лошадку на её расписной прялке. Лошадка скачет с гордо выгнутой шеей, а сзади в красивых санях – лихой парень-возница. А в верхней части прялки – птица Сирин (или девушка в птичьем обличье?) – отголосок  язычества? Или старообрядства?
 Бабушка говорит, что это наша северная Борецкая роспись – в соседнем селе Борок испокон занимались росписью прялок и посуды. А наша Кургоминская волость была северной окраиной распространения этого ремесла. В каждом доме были прялки и саночки расписные, а ещё сундуки и дуги.
Девочки учились прясть с малолетства, а потом уже с прялкой не расставались. Называли её ласково – прялица. С прялками ходили на вечереньки. Женихи дарили прялки невестам. Такой прялкой женщина особенно дорожила, а после себя оставляла дочери, как память...
И когда сидела она за прялкой долгими зимними вечерами (ведь нужно было одеть всю семью!), а её пальцы привычно тянули куделю и скручивали нить, смотрела она на затейливые узоры прялки и вспоминала молодость.  Может быть, и бабушке прялка эта досталась от её матери – Парасковьи Филипповны. Или дедушка Степан Иванович подарил молодой жене? Не спросила я этого…
     А вот уж вдали на угоре и мама показалась. Спешит домой из конторы.  Ходит она всегда по одной и той же петляющей по угору тропинке, которая мне уже хорошо известна: как-то мать брала меня с собой. Та прогулка навсегда осталась в памяти. Запомнился приятный запах канцелярских принадлежностей в конторе, новенький телефонный аппарат на стене. Мама крутила ручку сбоку телефона и кричала кому-то в трубку: «Алло, алло!», а затем дала послушать мне далёкий голос в трубке...
   В тёмное время  мати уйдёт на работу с фонарём «летучая мышь», как обычно, сторожа на ферму искать, если кто-то на работу не вышел, – идёт просить пенсионеров. Очень щепетильна она в работе, требовательна и к себе, и к людям. Слово «надо» у неё всегда на первом месте.
   Сама она рассказывала про такой случай. Однажды после какого-то собрания в соседнем селе Топса зашла она в местный магазин купить хлеба. А хлеб последнее время пекли плохой: сырой, кислый. Она  и говорит продавцу: «Отправлю-ка я эту буханку в район!» Имелось в виду, в райком партии, авторитет которой в те годы был высок. Отправлять не пришлось: с того дня люди на хлеб нарадоваться не могли.

Первая встреча с Поэзией

Вечером, перед сном, мать обязательно читает, обычно «Роман-газеты».  А чтобы я не скучала, читает вслух. Не раз перечитывала я потом «Хлеб – имя существительное», «Вишнёвый омут», «Ивушка неплакучая» Михаила Алексеева, «Тополёк мой в красной косынке» Чингиза Айтматова. Дома целый шкаф с книгами, и самая любимая из них – «Четвёртая высота» Елены Ильиной. Многим моим ровесникам стала эта смелая девушка, Гуля Королёва, сестрой и подружкой, осветила наше детство несказанным светом.
 Бабушкины песни и сказки, мамино чтение (а я просто заслушивалась) заронили в душе любовь к слову. Вот мама два вечера подряд читает  бабушке вслух  роман «Евгений Онегин». Я с интересом слушаю, и в памяти навсегда останется «Сон Татьяны»...
Помню, однажды мать, открыв журнал «Смена», начала читать вслух стихи. Прекрасные, завораживающие строки. Я так околдована их звучанием, что прошу перечитывать ещё и ещё, – раз, наверное, десять. Одно стихотворение – о несчастной девушке, в слезах бегущей к морю, из другого в памяти останется только имя – Свитезянка. Впоследствии они сольются в один чарующий образ.
  Это была моя первая встреча с настоящей поэзией. Почти через полвека один из поэтов пришлёт мне балладу Адама Мицкевича «Свитезянка» в переводе А. Фета, – это её, затаив дыхание, слушала я в детстве...
 И поэтическое вдохновение впервые посетило меня в четыре года. Я почувствовала, что  должна говорить стихами. Из услышанных от взрослых фраз составила небольшое стихотворение с совершенно «фантастическим» смыслом. Оно было о ручье. Я повторяла стишок про себя, и в душе был праздник.

Судьба прилучает, судьба и разлучает

В детстве я часто просила: «Бабушка, расскажи про старое время, как вы гуляли, когда ты была молодой! Как ты с дедушкой-то познакомилась?» Как сейчас, слышу её окающий говор, с «ч» вместо «ц» («Бежала овча мимо крыльча, да как остановитче, да как перевернетче!»).
И начинала бабушка сказ о своей молодости:
«Молодёжи раньше в деревне  много было. Зимой в праздники устраивались весёлые катания на лошадях, с колокольчами да лентами на дуге, сбруя тоже была украшена. А на Масленичу парни с деушками катались с гор на сан;чках. Дефки товды ведь штанов-то не носили. Упадёт, бывало, котора-нибудь, только попа сбилиёт. А коли увидят – штаны надеты, дак все смиютче: «В штанах, в штанах!»
А до чего красивы были расписные саночки! Они были крепкие, с железными ободами по полозьям, так что легко выдерживали двоих:  тогда было принято кататься с горы парами.
А летом гулянья устраивали на Чугаеве (красивая поляна в середине сосновой Рады, у озера) или на Красной Горке, возле устья Ундыша. В моде были красные рубахи  да кофты, у девок – шёлковые шали с кисьём, полусапожки на высоком каблуке, у парней – лакированные сапоги с галошами.  Гуляли  под балалайку да под гармошку. Пели да плясали, а уж гармонист всегда был наособицу...
Это, в переводе на современный язык, означало, что брал он не только голосом да виртуозной игрой.  Для гармониста немаловажное – выходка! Умение показать, подать себя, залихватски спеть и сплясать, пройти этак лихо, развернув гармонь, – показать русской души широту и открытость:
                Не прошё-ол бы то я
                да по этой дере-ве-енке...
Пели, выговаривали голоса с подголосками, и ноги сами шли в пляс, и вдруг выплескивалось из души что-нибудь этакое:
                – Поиграйте!
                Поиграйте!
                Вы умеете играть!
                Уме - ете расстра - ивать
                и успока - ивать!
                – Я бы взял свою гармошку,
                я б согнул её в дугу  –
                Расстраивать умею,
                успокоить не могу!..      
 «А дефки наряжались и собирались вечереньки играть у кого-нибудь на фатере,– продолжала свой рассказ бабушка, –  пряли да песни пели, а в тёмно времечко лучену жгли.
 Приглянулся мне там парень один, и я нему глянулась. А я такая ветляная была, характером весёлая, любила песни петь. Да только не судьба была нам... Как в песне:
                ...В хороводе я была
                девушкой красивой.
                Не пошлёт ли мне Господь
                да доли счастливой?
               
                Сколь красива, сколь бела,
                плохо лишь одета,
                Никто замуж не берёт
                девушку за это...

Ить раньше  што – воля; не своя, тата скажот – и подёшь под венец, и кольчо наложишь...
А свадьбы-то раньше были с девичником, с причетами. "Отказал мне отец - батюшко от хлеба от соли, отказал, всхожо солнышко, от дела - роботоньки. Прошло - прокатилось девьё житьё-красованьице, – запричитаёшь - заплачёшь. – Кормилица - жалостница, родимая матушка! Не в доросте траву шелковую с корнем подкосили, не в доцвете цветы лазуревы со травы сорвали... Я  ведь сама-то – что ветка-веточка, молода отростелиночка... Рада бы красоваться, да красота не красуёт, сердце не веселит"...
Ведь жениха-то невеста, зачастую, первый раз только на свадьбе видела...  Даже ковды и по любви выходила, всё одно должна была плакать да причитать. Часто для этого плачею нанимали. А причеты свадебны, наши кургоменски, – порато  баские, их все мы товды знали. Да разве свою молодость забудёшь?  «Вот и пала на талу землю пороша – белый снег, а на мою буйну головушку фата шёлковая» – выдана я замуж за немилого.  А года через полтора после того былой дроля вдруг о себе напомнил. Зашёл – как с неба пал: "Мне бы только водичи  глонуть!"  А у мня  ножоньки подломились, серчё-то так и перепалось!  Да что поделаёшь, коли уж дитё на руках. Язык не поворотился слово сказать... Так и ушёл ни с чем, только воды попил – и ушёл... Не одинова потом его споминала, да от судьбы не убежишь... Нов;й раз только сплакну украдкой...  Да сидеть без дела не поважена, ткать, пресь надо, и в росаднике копать - полоть, и зыбочку качать. Если дома хожу - обряжаюсь, дак и верёвка от зыбки на ноге...
А венчали нас со Степаном в часовне, что в Кулиге стояла, возле Ундыша.
Вот только хозяин мой, твой дедушко Степан Иванович, рано ушёл из жизни. Ковды  собрали нас в коммуну, одне роботали на совесть, а другие отлынивали,  а получели все одинаково.  Жили в коммуне кабыть и неплохо, много всего ростили. Да жили все в одном дому, в разных комнатах только. А свой дом у него на Горе пустой стоял. Дедушко твой, видно, не мог всего этого вынести и наложил на себя руки, не подумал, что троих детей оставляёт. Судьба прилучаёт, судьба, видать, и розлучаёт"...
Этот рассказ я слышала от бабушки не один раз. Конечно,  слова причета почти не сохранились  в памяти. Но мне повезло: читая дневники, оставшиеся от односельчанина Г.Я.Чуракова, я нашла там записанные со слов его матери «Кургоминские свадебные причеты». И многое вспомнилось...

Ты ведь у нас одинака!

            Словно вчера всё и было…
Мати рано утром встанет, дров на истопель принесёт, печку распогнитит,  чугуны с картошкой да с водой в печь поставит… Потом идёт в хлев – корову доить. Вернётся с полным подойником, процедит, кошке плеснёт в черепину. Всё это называется обредня. Той порой  и дрова в печи прогорели, и тесто подошло, что с вечера поставлено. Запашет (разметёт по сторонам) угли в печи свежим помелом из вереса – и поплывёт по избе дух медвяный. Тут уж поневоле глаза откроешь да из-под одеяла вылезешь. Чтобы горячих шанежек скорей попробовать…
А мати уже вынимает из русской печи горячий коровашик –  так через «о» произносилось это слово, хотя это был круглый хлеб из ржаной муки. Баба Дуня наливает молока, я ем, а она смотрит на меня с бесконечной любовью. Я сижу у окна и думаю: «Что же там такое за окном видит бабушка?», оборачиваюсь, а она смеётся: «Я же на тебя смотрю! Ты ить у нас одинака!»  Поедим – бабушка обязательно скажет: "Бог напитал – никто не видал". А крошки смахнёт себе в ладошку и в рот отправит: «Хлеб выбрасывать – грех, Бог накажёт!»
Вспоминаю долгие осенние вечера с бабушкой. В доме по стенам помидорные кусты развешаны с дозревающими мелкими плодами, на стене возле печки – соломенная коса с вплетёнными луковицами. Мы сумерничаем, огня не достаём, пока не стемнится. Лампу зажигаем только, когда за окошком  станет совсем темно, хоть в глаз уколи.
 Я, как обычно, рисую, сидя рядом с бабушкой, забравшись с ногами на стул. Передо мной – огромная коробка цветных карандашей (рядов шесть, всех цветов и оттенков) – материн подарок на день рождения.  Тусклый свет семилинейной керосиновой лампы не освещает дальние углы комнаты, вдруг ни с того ни с сего рипает, трепещет... мне становится страшно, я плачу.
А баба Дуня, «чтобы дефку успокоить», открывает сундук и давай свои платья примерять, одно за другим. А до кровати бабушка провожает меня с лампой. И я бегу со всех ног, чтобы скорее юркнуть под одеяло.
Похоже, я была очень впечатлительным ребёнком. Напротив нашей деревни, справа – крутой угор – такой высокий, что не только ребёнку, но и взрослому не видно, что там, за ним. Поэтому он всегда был окутан тайной. Даже во сне постоянно снились мне какие-то волшебные существа, великаны, живущие там. По утрам я пыталась вспомнить их размытые образы. А ещё снилось, что иду я на поветь, а там, под лесенкой – волк. От ужаса во сне я чувствовала, как деревенеют и подкашиваются ноги, и я не могу сдвинуться с места, и нет голоса позвать на помощь.
А однажды ещё такой случай был. Сижу я как-то вечером на кровати, в куклы играю, а мама с работы пришла, в сутемёнках (при тусклом свете керосиновой лампы) печь затопила и вышла. А плита у нас закрытого типа была, в нише, – в потемне и не заметишь, есть ли на ней что. И вдруг как полыхнёт пламя до потолка! Это вспыхнула  большая кукла-голыш, оставленная мною на плите. В один миг сгорела – бабушка только охнуть да со стула встать успела. А я потом несколько лет боялась даже малейшего отблеска пламени...

В делах и заботах
Пенсия у бабушки  всего восемь рублей пятьдесят копеек, да у мамы зарплата небольшая, но, несмотря на отсутствие в доме мужчины, живём мы неплохо, и я не знаю, что такое голод и нужда.
Моё поколение не испытало всех тягот послевоенных лет. Мы накормлены, одинаково скромно обуты и одеты, и поводов для зависти нет. С удовольствием грызём мы сушёные грибы, а вкус бобов всегда потом будет напоминать о детстве.
            В беззаботных ли играх, в посильном ли труде – никогда не оставляет меня ощущение счастья. А если дети и работают летом на сенокосе, то, прежде всего, чтобы на лошадях покататься, да и романтика совместного с взрослыми труда привлекает.
Как гордо проезжает мимо на коне мой сосед и ровесник Вовка Шишко, когда попросят его коров пасти! С какой радостью ходят девчонки на ферму – помогать матерям - дояркам носить молоко,  или конюху – ухаживать за лошадьми на конюшне! А ведь многим из подруг от трёх до семи лет. А они уже, сидя верхом на лошади, возят сено в Лозе на сенокосе. И как здорово в перерывах между работой купаться! А на берегу в Лозе столько красной смородины – обирать надоест!
Любим мы и щавель, и дикий лук, и пучки со снытью. И пусть редкостью, почти праздником  бывает получить яблоко или попробовать натуральный мёд, зато вкус и запах их будет помниться всю жизнь.
Живём мы небедно ещё и потому, что в каждом доме держат скотину, и у нас тоже есть корова Милька, – мне как-то даже позволили подёргать её за соски. Она  приходит вечером, но вначале издали слышится бряцание ботала – овального колокольца у неё на шее. Мама открывает заворы в угороде из кольев и жердей и впускает коровушку во двор.
Дома на полках стоят глиняные кринки с молоком, бабушка снимает с него сливки и мы с ней по очереди взбиваем масло мутовкой, сделанной из суковатой сосновой ветки, – в специальном горшочке, который называют пахтальница или носоватик, потому что с носиком для слива пахты (сыворотки).
А ещё у нас есть куры. Зимой они живут на кухне в огромном курятнике. Мы с бабушкой  кормим курушек зерном, а они так нежно воркуют, так смешно выворачивают шеи. А петух громче всех кокочет, к зерну подружек подзывает. Весной куры начинают клохтать по-особому – роститься: ко-ко-ко-ко-ко, – так, что каждое «ко» на одну ноту выше предыдущего. Это означает, что курица готова выводить (парить) цыплят,  и её пора посадить в гнездо, на яйца.
Однажды, придя домой, я обнаруживаю, что куры вышли из своего домика и свободно разгуливают по комнатам, по столу. Приходится наводить порядок, водворять негодниц на место.
А в амбаре, где на полках хранятся старинные вещи: медные большие самовары, братыни (бр;тины), "царские" денежные купюры, – живут кролики. Заходишь в амбар – никого нет. Только бросишь на пол охапку травы – и вдруг из нор в земляном полу столько их выбежит, больших и маленьких – пола не видно.
Мы косим для них траву косой-горбушей, а для кур ростим жито, которое осенью вместе с матерью жнём серпами и в суслонах оставляем сохнуть на поле. Каждый год с нетерпением жду осень, чтобы вновь испытать неповторимое чувство принадлежности к крестьянскому роду, полного родства с этой землёй, когда жнёшь жито, вьёшь перевясла из соломы, ставишь снопы в суслоны...
Да и другие дела мне по сердцу –  и стирать, и гладить, и траву косить и горбушей, и стойкой... В затае, в дальнем уголке сердца храню сейчас тоску по свежескошенной траве, по зорям, стекающим в реку...

Пол в золотистых стружках

На лето баба Дуня уезжает в Конецгорье, к младшей дочери Нюре. А я всё свободное время провожу на улице с соседскими ребятишками, либо – попеременно – играем  то у нас, то у них дома.
Соседи – это семья Анфисы Петровны и Семёна Николаевича  Шишко. Вот уж где дети не избалованы, приучены трудиться с детства! И я везде с ними: бежим за водой на Ундыш (в колодезной при кипении образуется «накипель»),  в магазин за хлебом, либо водимся с их малышами, а если идём по угорам «сбирать землянку», то я собираю только для себя, а они – для младшей сестрёнки или братишки, которых постоянно водят за собой.   Они – это Лида, Вовка и Ленка, мои неизменные друзья во всех делах и играх. И невольно сравниваю я нашу жизнь с жизнью той девушки из песни:
                Подоила я коров –
                молоко цедила,
                Процедивши молоко,
                я детей кормила.

                Накормила я детей –
                спать их уложила,
                Уложивши спать детей,
                в хоровод ходила...
Ведь, не считая несложных дел, мы беззаботно проводим время. Без назойливого догляда взрослых, всегда занятых на работе, в полном единении с природой, растём, как былинки в поле...
И всё-таки какая-то глубинная печаль нет-нет да и отуманит душу. Может быть, это предчувствие того, что настанет время, и придётся покинуть эти дорогие сердцу места...
А пока мы просто живём и радуемся каждому дню.  Вовка такой выдумщик, юморист и затейник, постоянно что-то выдумывает. Мы строим в роще шалаши, пытаемся уловить рыбу в ручье при помощи платка, разглядываем пойманных лягушат – с такими прозрачными, словно сделанными из чего-то желеобразного, лапками, с  выпуклыми любопытными глазками;  а то и просто бегаем наперегонки... Собираем во ржи васильки (все поля вокруг засеяны рожью и горохом, на последний мы часто совершаем набеги); бежим за комбайном, когда рожь убирают.
Иногда так расшалимся, что от тёти Анфисы и вичкой попадёт (а вичка дома всегда в матицу воткнута). А мы проказники те ещё – то ползём по-пластунски в соседский огород за морковкой, хотя своей полно, то костёр у воды разожжём, и тут уж тётя Анфиса не церемонится – костёр в воду, а нас – по домам (так нам с детства прививалось осторожное обращение с огнём).
А обеды какие она готовит! И если я окажусь у них в обеденное время, то и меня за стол вместе со своими детьми посадят! Из щавеля суп или из кролика, налитый в огромную миску, он издаёт такой аромат, что голова начинает кружиться, и мы хлебаем его деревянными ложками. А то и по лбу такой ложкой получишь, – если за едой разговаривать вздумаешь...
Дома еда не менее вкусная, но таких ложек нет, и нет такой компании, в которой даже самая простая еда кажется деликатесом…
А хозяин дома – дядя Семён – вот уж мастер на все руки!
Прихожу к ним, сажусь на лавку, а он на верстаке строгает доски, и весь пол – в золотистых завитках стружки; и в избе, и в сенях – стружка... а над всем этим в воздухе витает запах свежеоструганной сосны, и светло от нашорканного с дресвой пола...  И так день, другой, третий... и уже сделан из этих досок диван, и стол, и гардероб! И лыжи детям из берёзовых досок выструганы, и лодка сшита да на воду спущена...
Я сижу на лавке, в платочке, повязанном криво, кулёмушка кулёмушкой. А подружки ещё и подшучивают надо мной: "Платок-то кто тебе так повязал?"
А я ещё букву "б" выговаривать не научилась, отвечаю: "Папка!" (Бабка то есть, а так грубо – потому что недовольна, что они сами этого не понимают!) Они, конечно же, смеются и спрашивают вновь и вновь. "Папка, – да папка же!" – уже почти кричу я (ну как же они не могут понять?) Мне и на ум не приходит, что они имеют в виду.
И все эти россыпи золотых стружек, запах папиросного дыма, лодка, сети, развешанные на заборе – всё, что было признаком мужчины в доме и чего я была лишена, особенно нравилось мне и навсегда врезалось в память.      

Возле речки Ундыша

Наша деревня стоит на угоре, возле речки. Основал деревню Прокопий Зыков, поэтому официальное название её  – Прокопьевская, а местное – Мокричиха. Это, очевидно, потому, что глинистая почва долго удерживает влагу.
Всего в Мокричихе девять домов, и во всех, не считая нас и Шишко, живут старушки. На лето к ним приезжают дети и  внуки, бабушка Дуня восклицает: "Бурл;ки наехали!", да и нам, детям, становится веселей. С Горы прибегают ребята купаться в речке, у камня. А камня – два: один на берегу – на него мы бросаем сорванную на бегу одежду, другой на дне  речки – с него мы ныряем.
Воды в речке старшим по пояс, а у камня – по горло. Но в июне ещё довольно глубоко. Течёт Ундыш стремительно, особенно в пору весноводья, воды в нём тёмные, ива прибрежная по пояс в воде стоит, веткой по воде чертит, – страшно лезть в такую воду, но словно кто-то зовёт и манит, и вот уже страх забыт, и окрестности оглашаются весёлыми криками, визгом и плеском. Если нет посторонних – купаемся голышом. Купаемся до посинения, пока кто-нибудь не крикнет: "Кто последний из воды – тому завязывать узлы!" (имеется в виду, что ради шутки последнему завязывают узлы на одежде).  А лета стоят такие жаркие...
Ундыш, Ундыш... В самых сокровенных уголках сердца текут твои сквозистые воды, шумят твои сосны, качает серёжками ольха... Всякий раз, приехав на родину, спешу я к тебе, как к лучшему другу, пью-не напьюсь твою настоянную на мхах воду, впитавшую чистоту и искренность этих мест...
Бежит и петляет Ундыш среди угоров, что, по преданию, здесь оставил ледник.
Берега его местами крутые, в окаймлении сосен с причудливо изогнутыми стволами. Долго плутает он по лесу, сделав вначале рывок в сторону посёлка Рочегда, потом резко поворачивает назад. Выйдя из леса, Ундыш пересекает деревню, делая под Мокричихой w-образный изгиб, и возле Рады впадает в полой, соединяющий озеро с Северной Двиной.
 Возле Рады (это слово у нас стало названием леска) и в Кулиге (место, где Ундыш вытекает из лесной чащи на простор) в берегах речки в начале прошлого века наделаны были нашими дедами печки для смолокурения. В ямах были установлены котлы, а сверху над ними плотно укладывались сосновые дрова, сверху закрывались землёй или крышей. Дрова горели, смола и дёготь стекали в котлы. Эти места до сих пор Печками зовут...
 Весной снег начинает таять, и всё слышней вкрадчивые голоса ручьёв, и вот они уже шумят во всю силу, слышно даже через закрытые окна. "Река шибко перебористая, снегу много, тепло, – говорит бабушка, – вода взыграет и всё затопит, по самы кусья." А тут и трава зазеленеет, мать-и-мачеха расцветёт. Не зря травничок  кричит: "Воды, воды!", а потом: "Травы, травы!" А мы уже рады-радёхоньки побегать босиком по зелёным прогалинам, побродить в ручьевине по воде-снежнице... Бабушка встречает дома: "Охти, охти! Ноги-то как у голубёнка!"
А-то целыми днями на лодке катаемся. Отвесный угор за рекой, напротив нашего дома, Дымковом называется. В восемнадцатом веке, говорят старожилы, здесь колокольня была, поближе к Раде. "Мимо проходили, – говорят, – клали крест на звонну колоколенку"...
 От сосен, растущих под Дымковом, и сделан был перевоз.  Подойдёт человек из заундышья и кричит: "Перевезите!" А мы, ребятишки, тут и были, нам только дай поплавать «на вёслах» среди затонувших тальников...
А в июне по угорам – купальницы, а потом – земляника. А в речке – рыба.
Сосед наш, дядя Вася Зыков русло в нескольких местах перегородит подобием плетня из веток, нарубит ивовых прутьев (вичья), сплетёт из них верши и морды и расставит их в соружённые заездки, пока вода ещё совсем не опала. Крупные щуки ему попадаются! Лодка у него тоже своедельная, по-весне густо смолой промазанная, вёсла еловые, лёгкие. А у дяди Семёна ещё и сети есть, когда на заборе сушатся, красота такая!
       Осенью вода в Ундыше тёмная-тёмная, если смотреть издали – тёмно-синяя. Вкус воды своеобразный, ведь вытекает речка из болота водяжного, ну а болото-то из ключей образуется, а мох сфагнум, что там растёт, делает окружающую среду стерильной. Так что вода в Ундыше вкусная, – лесная, одним словом.
Бабушке давно хочется спуститься вниз, к Ундышу, да болят ноги, и она только вздыхает: "Вот до чего дожила, ничем не володую! Вниз-то бы я спустилась, да на угор потом не выздымусь!"

                Сон-река и Журавлиный Мыс

Ещё со школьных лет хотелось мне узнать тайну названий, оставшихся нам, может быть, ещё от чудских племён. И вот разгадка найдена. Название нашей речки Ундыш можно перевести так: финно-угорское «unava» означает «полноводный», а коми «ыш» – ручей. Но для ручья он несколько широк (ручей – в ширину не более сажени, то есть не больше ста восьмидесяти сантиметров).
А вот краевед-любитель Александр Чашев считает, что перевод этому названию  должен дать один язык. В современном карельском языке есть слово unduo в значении «хотеть спать», uni – «сон». Если есть река Удачи, то почему не быть и реке Сна?
А что, красиво звучит: над Сон-рекой вечерами  клубится туман, облаком опускаясь на ольховую рощу между речных извилин, а затем и угоры,  и вся деревня погружается в туман... И вот уже дома словно бы поплыли, а у бань только крыши видны над полосой тумана, да  бледные окна домов светятся сквозь дымку. Может быть, потому и угор за речкой Дымковом назвали?
А название села – Кургомень – что означает? Возможно, оно произошло от карельского слова «korgo», что означает «остров, отмель, мыс». Да и «мень» тоже в одном из значений – «мыс». Выходит, мыс мысовой?  А может быть, из сочетания двух слов: курья (пролив, полой, рукав реки) и мыс?
 Или всё ещё проще – есть у нас в Кургомени  Каргова навин;, а в соседнем Пинежском районе село Каргомень.  Корень «к;рга» имеет значение  местности, густо поросшей ивняком  и ольшаником.  Для кургоменской речи характерно уканье, может быть, потому село стали Кургоменью звать.  А часть слова «мень» обозначает  однородность чего-либо большого (как, например, в словах голомень, кусмень, пламень, рамень, темень).
Не было предела моим фантазиям, когда я пыталась  разгадать тайну этого названия.  Кургоменские деревни соединены круговой дорогой. Я даже предположила, что по аналогии возникло слово «кругомень», которое из-за труднопроизносимости превратилось в Кургомень. И как удивилась я, когда узнала, что заостровские школьники, заблудившись на круговой деревенской дороге,  услышали от старожила:  «Ничего удивительного, ведь наша Кургомень – это же кругомень!»
«Сколько веков жили люди на этой земле! – пишет наш историк-краевед Александр Чашев. – Впитывали многовековую мудрость предков, живших именно здесь, дышавших настоем трав луга, видного из окна избы, построенной прадедами. Их души витают где-то рядом. Сопереживают тебе. Любят! И название Кургомень  можно  перевести с прибалтийско-финских языков ещё и как «журавлиный мыс», где kurg (курк) – «журавль», мень (немь) – «мыс»».
А ведь действительно, если посмотреть на карту, между Двиной и озером ясно выделяется мыс, даже своей формой похожий на вытянувшую шею птицу – журавля, с длинным клювом. И вполне можно представить, что когда-то он был облюбован  этими красивыми гордыми птицами, где они выводили птенцов, добывали рыбу в Ричке, вытекающей из самого водяжного болота и впадающей в полой;  разбежавшись, легко взлетали ввысь... И первое поселение располагалось, конечно же, тут, на берегу...

В краю русалочьих озёр

Ещё бабушка мне про озёра рассказывала, которые тянутся вдоль леса, вдоль всей первой от посёлка Рочегда кургоменской деревни Нижний Конец. Эти озёра не имеют названия, во всяком случае, я его никогда не слышала. Смотришь на озёра издали – вода в них голубая, лазурная, а на воде – круглые листья кувшинок, и сами цветы – как звёздочки, когда небо вызвездит.
Бабуля говорила, зовут их одолень-травой, а ещё – русалочьим цветком.
Старики рассказывают, что русалки издавна здесь живут – видели, мол, не раз, как расчёсывают они длинные волосы на берегу. Говорят, где в русальный день русалки пробегут – там травы густы, где полежат – всходят цветы, где выжмут косы – грибы в осень.
А трава-одолень – она наделена свойствами охранять людей, едущих в иные земли, от разных бед и напастей. Её вкладывают в ладанку и носят как оберег. А корень её от зубной боли помогает, и пастуху неплохо бы его при себе держать, чтобы стадо не расходилось. А ещё годится, чтобы присушить любимого. Бабушка даже заговор знает, я запомнила, да не весь. Да и как не запомнить, если звучит он почти как песня, течёт-переливается, как водица речная:
«Еду я из поля в поле, во зелёные луга, в дольние леса, по утренним и вечерним зорям. Умываюсь медвяною росою, утираюсь солнцем, опоясываюсь чистыми звёздами. Еду я во чистом поле, а во чистом поле растёт трава-одолень.
Одолень-трава! Одолей ты злых людей: лихо бы на нас не думали, худого не мыслили. Одолей ты горы высокие, долы низкие, озёра синие, берега крутые, леса тёмные. Спрячу я тебя, одолень-трава, у самого сердца, во всём пути и во всей дороженьке».
И без этой речи напевной деревня мне просто не представима, как без речки Ундыша, как без этих озёр русалочьих, как с ковра сошедших...
Не менее красиво озеро Круговицкое, огибающее деревню полукругом. Но зовут его обычно Подлидинским, потому что находится оно под угором, как говорят здесь, под деревней Лидиньшиной (Ильинской).   В нём тоже кувшинки растут. Особенно красиво оно на закате, когда на воду ложатся красные – перед ветром, или жёлтые – к хорошей погоде – отблески зари, словно колдовским чем-то веет тогда от озерины.
А что означает название Лидиньщина? Может быть, она была самой многолюдной? А может быть, означает что-то, связанное с колдовством,  и происходит от слова ляд, лядина – нечистая сила, колдовство. Или ещё одно толкование: «лядина» – болотистая местность, поросшая кустарником. И точно, дома здесь обведены канавами, чтобы во время дождей вода по ним утекала в озеро.
В Лидиньшине и поныне десятка два домов, стоят - красуются на угоре, смотрятся в чистые воды озера, как в небо. И воздух тут совсем иной, вобравший в себя запахи воды, водорослей и рыбы.
А Ильинской деревню назвали потому, что святой Илья-пророк считается покровителем нашего села. Рядом, в деревне Погост (а одно из значений слова «погост» – центр сельского поселения) до 1918 года церкви стояли – Ильинская и Кресто-Воздвиженская, и колокольня была. И Воздвиженье, и Ильин день – престольные праздники, их в нашем селе всегда отмечают. А в Топсе, за семь километров к востоку от Кургомени, отмечают Петров день.
Говорят, Илья-пророк любит, когда его день отмечают широким застольем, собирающим жителей нескольких сёл. По народной примете (я тоже это всегда замечала), в этот день всегда гремит гром – хоть раз, да сгремит. Принято говорить, что это Илья-пророк на огненной колеснице по небу ездит. Ведь этот святой считается повелителем небесных стихий: грома и дождя, от него зависит плодородие. Он способен наслать на неубранные поля и луга страшные грозы с проливными дождями, поджечь скошенное сено. В Ильин день даже пустая работа считается смертным грехом и может навлечь гнев Илии. «На Ильин день в поле не работают, скота не выгоняют, стогов не мечут, а то спалит грозой», – говаривала баба Дуня.
Поэтому в августе на сенокосных лугах за озером сено уже смётано в копны. С Ильина дня уже и не купаются.


Пусть Матрёшка не уходит!

             Лидиньшина в памяти моей тесно связана с тётушкой Марфой – бабушкиной сестрой Бурмагиной Марфой Алексеевной. Вместе с мужем Яковом Ивановичем вырастили они восьмерых детей (а вот у нашей соседки Настасьи Ивановны, для сравнения, было десять детей, и все умерли во младенчестве)...
Переношусь мысленно в прошлое и вижу,  как тётушка приходит к нам в гости, такая красивая, у всегда смеющихся глаз – сеточка морщинок. Мне года три-четыре, и я зову её Матрёшкой.  Очень нравятся мне её беседы с бабушкой, – оттого, быть может, что старопрежняя  речь звучит так кругло, катится яблоком. В суть я не вникаю (слишком мала), потому и запомнятся только отдельные фразы:
           – Бают, что Иринья-то с сыном нивестку из дому выгонили!
           – Что это деется!
           – Говрят, сама с ним и живёт...
           – Я только диву даюсь!
           – Смех сказать, грех утаить.
Мне непонятен глухой смысл их слов, но жалко "нивестку, молодичу" – она часто прибегала, вся в слезах, к нам переночевать...
          – Иду я вчерась, а  Микола-то настрету... Похоронил матку-то... Один как пёрст.
          – Ростерял всё до званьица!
          – Горькой человек, горемычной... А народ-от скоренек на осуд! –
Бабушки полны искреннего сострадания ко всем сирым и убогим.
           – Хошь бы Варуха Тарманиха него прибрала!
           – Да и она-то неварова, эка паполза!
           –  Всем неугожа!
           – И то верно. Не сравнял Бог лесу, а не только людей!
           – Вот уж правда, не имя красит человека, а человек – имя!
Тут бабушка  вспоминает другую женщину, которую, за её трудолюбие и добрый характер, иначе как Варушей, никто и не «назывывал».
            – А эта, – возмущается тётушка Марфа, – всю жись одна и думушки не думаёт. Испекёт – сожгёт, сварит – прольёт, принесёт на стол – не поклонится!
– Не по воду хожайка, не щёй варея, не хлеба печея! – вторит ей бабушка.
            – Слава Богу, матку ие старша дочи забрала. Как она ние сугоняла! Едва не укокошила!  За прислугу ние держала.
            – Навеку эдакой напасти не видела!
            – Бабка-то типерь рада-радёшёнька. Живёт-красуитче!
            – Да и не диво!..
Вспомнят старушки, как работали они раньше – пластались, всё здоровье в лесу да на фермах ухайдакали.
– Не успеешь, бывало, робёночка родить, как тебя уж бригадир на работу гонит. И идёшь. Как мога! – Тётушка часто повторяет это слово. – А что, сколько Бог дал, всех выростили. В тесноте да не в обиде.
 – Ну что жо, надо домой итти, как да потеряют! – прохватится вдруг тётя Марфа.
 – Ну, давай, благословесь! – провожает её до дверей бабушка.
Мне не хочется, чтобы «тётушка» уходила, и я заранее забросила её рукавицы за русскую печь. Рукавицы общими силами удаётся найти, а я, расстроенная таким поворотом дела, упрямо твержу: "Пусть Матрёшка не уходит!"

Бабушкины сны

 Часто бабушка мне сны свои рассказывала:
 «Нов;й раз такие сны видаю... Кабыть иду я по угору  крутому, по тропинке узенькой, меж камней осторожно пробираюсь... И вот назавтре приходит ко мне мужик один, начинаёт про свою жонку выспрашивать: где да с кем была... А я и не знаю, как объяснить, осторожно розговор веду, словно по тропинке той пробираюсь, чтобы чего лишного не сказать»...   Объясняя всё по наитию, сама того не ведая, дала она мне ключ к разгадке снов.
Помню, как у маминой сестры, тёти Нюры, жившей в соседнем селе Конецгорье, утонул муж, дядя Витя. Он поехал за реку на лошади, а дно в Двине уступами, – лошадь вошла в воду и оступилась, и он упал ей под ноги.
В ту ночь бабушке приснилось, что у неё выпал зуб, а маме – что она гонит корову, а корова вся в крови. И вот – такое известие. Мама плакала, громко выли у дома собаки, глядя в сторону Двины, и рыли лапами  землю. Дядя Витя раньше часто приезжал к нам, всегда весёлый, с подарками, сам как праздник... И вот мы поехали в Конецгорье на лошади, на телеге...  Дети тёти Нюры – мои двоюродные братики Витька и Серёжка – были ещё малы и не осознавали утраты, и младшего даже пришлось нашлёпать, чтобы он заплакал.
        После похорон мы с бабушкой остались там, чтобы помочь тёте Нюре пережить горе. Мне очень нравилось в доме тёти. Конецгорье тоже состоит из небольших деревень, и наша родня жила в деревне Плёсо. Всё здесь было иначе, чем в Кургомени. Дом стоял на высоком, почти отвесном угоре Двины, мимо постоянно шли пароходы и теплоходы – с яркими огнями, музыкой и песнями.
А мы бегали купаться на речку Вареньгу, совсем не похожую на наш Ундыш, – широкую и довольно глубокую, с плавающими в тёмной воде кувшинками, окружённую лесом. Рядом за ручьём на угоре стоял детский дом, где работала тётя Нюра. Часто видели мы сиротливые фигурки детей, когда их выводили на прогулку. А в другом конце деревни на крутом берегу стояли высокие качели, всегда заполненные детворой. С братьями мы бегали повсюду.
Помню пустой, полуразрушенный дом на краю деревни, где собирались мальчишки. Они лазили по балкам потолка, под крышей, курили, чиркали спички. Мне было страшно в этом странном доме, в обществе незнакомых мальчишек. И я ужасно гордилась, что рядом – два брата, и они не дадут меня в обиду. Было приятно сознавать, что это мне даже не грозит.
В детстве время летит незаметно: дни кажутся длинными, а ночи – мгновеньями, только успеешь смежить веки – и уже утро. Мне тогда показалось, что я  жила в  Конецгорье  очень  долго, а на  самом  деле это был месяц или два. Дядя утонул летом, а когда мама повела меня домой, был, скорее всего, август или сентябрь. Четырнадцать километров мы шли мы по бесконечному лугу, всё время перешагивая какие-то лужи, которые казались мне ямами, а ночное небо беззвучно озаряли сполохи.  Сколько лет тогда мне было? Пять, наверное. Раньше мы с роднёй часто гостились. Тётя Нюра была очень доброй. Они приходили к нам в гости, обычно, чтобы помочь копать картофель или жать жито. Появлялись на пороге, и мама встречала их радостным возгласом: «Родные приехали! Давайте раздевайтесь да к столу!» И вот уже кипел самовар, все сидели  за столом, пели песни.
Я росла одна, без братьев и сестёр, и чувствовала себя одиноко. Помню, как пришла домой в слезах. Причиной стало рождение у соседей ещё одного ребёнка.  Поэтому я всегда очень радовалась, когда  Витька и Серёжка на время оставались гостить у нас.

Не бери дальнюю хвалёнку, бери ближнюю хаянку
               
Нередки в то время на деревне были свадьбы. Первая, на которой мне довелось побывать, стала свадьба соседа Павла Зыкова. Невеста Татьяна, городская, – ослепительно красива, да и сам он – молодой импозантный мужчина, моряк. Мы с девчонками стоим с букетами цветов для невесты, собранными на лугу. Как прекрасно её воздушное (из капрона) светло-зелёное платье! А фата – что туманное облачко!
Молодые уже вернулись из сельсовета, зарегистрировав брак. Отец и мать Павла встречают их на улице хлебом-солью. Молодых осыпают монетами и зерном, на счастье бьют посуду – чем больше осколков, тем больше счастья будет в доме.
А в избе уже накрыты столы, невеста с женихом садятся в центр застолья. Рядом с женихом садится шафер, рядом с невестой – шаферица, далее гости. Все, желающие посмотреть свадьбу, стоят под порогом. Мы дарим невесте свои букеты. Она нам – очаровательную улыбку.
 Ребятишки помладше сидят на печи, тоже смотрят свадьбу. Прекрасен танец жениха и невесты. Татьяна вся такая воздушная в своём платье, как фея, кажется, даже крылья у неё за спиной есть прозрачные…
Вот новобрачным в числе подарков подают огромный пакет, невеста весело принимается разворачивать, снимая один за другим многочисленные слои бумаги. В конце концов, извлекает маленькую соску-пустышку, что вызывает одобрительный гул. Кричат «Горько!»…
 На другой день – хлибины, гостей кормят ухой, тёща угощает зятя блинами. Невеста уже в другом платье. Опять гуляют весь день. На следующее утро мы идём в школу и видим Татьяну на речке – она полощет бельё. Мы весело кричим: «С добрым утром Вас! С солнышком! С прозрачной водой!» Она отвечает: «Спасибо! Вот посмотрю, как бельё будет сохнуть. Если хорошо, то и муж будет любить!»

Чего тут калякать? Давай свадьбу стряпать!

А ещё хорошо помню свадьбу старшей дочери других соседей – Зины. Помню, как возле дома невесты, под окном на лавочке пожилые женщины завели протяжную песню - заплачку – о том, что отдают девушку замуж. Одна певунья начинает пение, следом остальные вступают одна за другой, вновь повторяя строку песни. Красиво звучит это многоголосье! А невеста в это время плачет - убивается в боковой избе, прощаясь с годами девичества.
 Наконец, приехал жених – Сергей Валов, а ворота заперты! Шафер (друг жениха) начал вести переговоры:
– Мы приехали к вам не просто так, а по сватовству да по рукобитью; ехали мы долго, полями и лугами да дремучими лесами, через реки быстрые да озёра глубокие… Есть ли в этом доме хозяин?
– Есть! – ответствует хозяин.
– Хозяин, наши кони устали, молодцы притомились, нет ли у вас сена зелёного или овса для них?
– Есть вашим коням солома ржаная, да и та гнилая!
– Хозяин, мы к тебе приехали не по рожь, не по пшеницу, а по красную девицу!
– А какие у девицы приметы?
– Сидит она в высоком терему, на брусовой лавице, под белой фатой, нас дожидает. Хозяин, есть ли у ваших ворот приворотники, у дверей придверники, у столов пристольники, а у печи стряпчие люди? Ваша стряпка от печи бросилась, на куричьем помёте раскатилась, о пол зубами хватилась. Есть ли нашим коням караульщики?
– Своих приставь!
– А с чего это хозяин двери - ворота затворил? Пусть караульщики отворяют, подворотницы вымают, гостей принимают….
Тогда, наконец, отворили хозяева ворота и попросили жениха и его дружков в дом.
  А в доме невесту нужно сначала «выкупить» (дать денег), а потом принять за полотенце через стол. «Подаёт» невесту её брат Володя. Он высоко держит её руку, обвязаную вышитым полотенцем, а жених пытается достать её через стол и связать полотенцем со своей рукой. Затем они садятся вместе на лавку, и жених старается сесть на край платья невесты. По примете, если это удастся, он будет в доме главным. После небольшого застолья молодые с шафером и шаферицей и группой друзей едут в сельсовет «записываться».
За невесту приходится дать «выкуп» ещё не раз. Дорога перегорожена жителями деревни в нескольких местах – везде приходится «откупаться» – где вином, где деньгами, где конфетами. А после регистрации брака свадьба продолжается уже в доме жениха.

               Я и дышать боялась рядом с ним

Настал день мне идти в первый класс. Помню, как утром мама вымыла меня, посадив дома в ванну (баню топили только по субботам), заплела косички с белыми бантами. Надев форму (коричневое платье с белым фартучком), вместе со своим другом - соседом Вовкой и девчонками с Горы извилистой тропинкой пошли мы в школу. Мама срочно должна была идти на работу, поэтому провожала меня бабушкина сестра – тётя Катя, приехавшая к нам из Харькова погостить.
Школа мне очень понравилась. Стояла она в необыкновенно красивом месте – у озера, на угоре, обсаженном вокруг высоченными елями и берёзами. Особенно удивляла своей толщиной одна берёза, ствол которой в метре от основания разделялся на два отдельных ствола. Чтобы обхватить её, нескольким детишкам надо было взяться за руки. Напротив школы зеленел молодой ельник, в котором  сохранились останки когда-то бывших здесь блиндажей и воронки от снарядов – память о событиях 1918-19 годов. В ельнике мы любили играть на уроках физкультуры в грибников и медведя, который прятался в ельнике и, подпустив "грибников" поближе, с рычаньем выскакивал оттуда. Хватая того, кто не успел убежать.
Классы у нас были спаренными: первый и третий, второй и четвёртый, а учительница первый месяц была одна – Чулкова Надежда Михайловна. В классах было по пять-шесть человек, и она, быстрая и энергичная, успевала заниматься со всеми. Потом приехала Антушева Зинаида Александровна, она и стала нашей первой учительницей.  Мы  все  сразу как-то в неё влюбились, и учились все хорошо, с удовольствием. Я прибегала из школы и, не раздеваясь, принималась писать палочки – делать домашнее задание.  А дальше ждала улица.
Баба Дуня была в это время в Конецгорье, у другой дочери, Нюры. Потом, когда она вернулась, я вдруг не захотела  идти в школу. Мама и бабушка решили, что я заболела. А мне так уютно было с бабушкой, я сидела возле неё и играла в куклы. Дня через два  мама говорит: «Завтра придёт учительница, она очень переживает, что ты болеешь».
Я от страха залезла под стол. Но учительница (это была Зинаида Александровна) очень ласково со мной поговорила, и назавтра я с радостью побежала в школу.
Чтобы дома мне светло было делать уроки, баба Дуня зажигала две керосиновые лампы (пока летом шестьдесят четвёртого не провели свет).
В третьем- четвёртом классах посетила меня первая – ещё детская – влюблённость, о которой, впрочем, никто не догадывался. Это был один из мальчишек, из другого класса. В школе я даже дышать боялась рядом с ним, а придя домой, уносилась в фантазиях  далеко, воображая нас героями одной недавно прочитанной повести, где он постоянно приходил ко мне на помощь, спасая в самых невероятных ситуациях. А на уроках физкультуры я, не умевшая съехать на лыжах даже с маленькой горки так, чтобы не упасть, удивлялась, как лихо он форсировал крутой угор возле школы!..
 Зимой, едва успев прийти с занятий, мы с соседскими ребятами бежали  кататься на санках, а то и на собственных штанах, благо угоры, все в оплывах снежных сугробов, начинаются почти от самых домов. Прихожу, бывало, домой – вся одежда стоит колом. Бабушка развесит её на верёвке, а меня отправит отогреваться на русскую печь. И опять начнёт что-нибудь рассказывать...
А летом... Как себя помню, тёплыми летними ночами слышала сквозь сон переборы тальянки (так называли гармонь), и сердце полнилось ощущением невозможного счастья.               
Детство... Словно неведомо когда слышанный, то озорной, то грустный перебор то ли гармошки, то ли балалайки, долетевший сквозь сон неведомо откуда...

                Пастуху да вору – всё впору

Чем запомнились школьные годы? Множеством деталей, навсегда ушедших в прошлое. Ручки с пером «звёздочка», чернильницы и тетрадки с промокашками, на которых мы рисовали смешные рожицы. Кляксы в тетрадках.  Перочистки, сшитые из ярких лоскутков ткани. Школьная форма, в которой теперь ходят только на последний звонок. Короткие стрижки у мальчишек и косички с лентами у девчонок. Те, кто пошёл в школу в конце пятидесятых, учебники носили в маленьких чемоданчиках - балетках, затем им на смену пришли портфели, мальчишки же ходили с полевыми сумками.
В школу мы частенько брали с собой белый хлеб, посыпанный сахарным песком и сбрызнутый водой, который съедали на перемене «всухомятку». Но хлеб был очень вкусный. Порой, пока несёшь буханку из магазина, изгрызёшь всю корочку.
Одевались мы в те годы (шестидесятые) весьма просто: зимой – валенки, весной и осенью – кирзовые сапоги, которые вскоре сменили литые. Портянки искусно наворачивали,  не хуже, чем солдаты. Штаны были тогда популярны «с начёсом». На коленках они протирались и вытягивались. Но мы этого не замечали. Однажды я пришла в школу в сорокаградусный мороз, школа была закрыта (никто из ребят не пришёл). Вскоре подошла учительница Евгения Алексеевна и отправила меня домой. Пока я шла до дома, коленки стали как лёд. Дома отогревалась, забравшись на русскую печь. И так было не раз. Почему-то никому не приходило в голову, что надо надеть ребёнку вторые штаны. А может быть, их просто не было. Многие донашивали одежду за старшими братьями или сёстрами.  «Пастуху да вору всё в пору», – шутили наши родители.
Одевались все просто, хорошо, что вещи в те годы выпускали необычайно крепкие.    Помню, как в Топецкую школу первого сентября мы пошли в красивых платках, завязанных узлом под подбородком. Весь восьмой класс я проходила в одной и той же вязанке, рукава протёрлись почти до дыр.  Наряжались мы только на школьные вечера с танцами.               
             Когда учились в седьмом классе, в моду вошли цветные безразмерные чулки, очень красивые, и  мы, девчонки, форсили в них. Танцевали под проигрыватель, популярны в то время были песни «Лада» и «Электричка». А на следующий год  сходили с ума от песен «Синий иней» и «Синий лён». Живя в интернате, однажды утром услышали любимую мелодию по радио, а прибавить звук не получилось – радиоприёмник, видно, сломался, и мы всей ватагой ворвались к мальчишкам с возгласами: «Включайте радио, там «Синий лён» поют!» Надо было видеть опешивших мальчишек!
Помню ещё: Тоня Орлова пела нам песни перед сном, а Тоня Чуракова, когда ходили  из Топсы пешком, могла пройти по перилам высокого моста над рекой Топсой (кто-то из подруг слегка придерживал её за руку).

             Мы жили в эпоху молодёжных строек и романтики

Годы учёбы в Топецкой восьмилетней школе вспоминаются с теплом. Незабываемые наши учителя: директор школы – строгая Антонина Ивановна Осокина; наша классная «классная мама» Эвелина Порфирьевна Федосеева, добрейшие Роза Павловна Точилова и Татьяна Васильевна Валова, – спасибо вам за знания и уроки добра! Мы, пионеры и комсомольцы, боролись за свободу Анжелы Дэвис и помогали борющемуся Вьетнаму, переводили в фонд помощи деньги, заработанные на субботниках, восхищались подвигом Нади Курченко.
 С улыбкой вспоминаю, как на уроках труда мы, девчонки, пилили и строгали (домоводства у нас не было).  Все мы с любовью вспоминаем Вячеслава Григорьевича Кабринского и его уроки русского и литературы. «Учитесь удивляться, – говорил он нам, – вокруг так много интересного!», и задавал нам сочинения на свободную тему, а не только по романам  современников.  Мы жили в эпоху, когда можно было уехать на молодёжную стройку не только за длинным рублём, но и за романтикой. По окончании  школы юноши и девушки шли по комсомольским путёвкам работать в сельское хозяйство, оставаясь на год-два в совхозе.  Популярны были песни «ЛЭП-пятьсот», «Геологи - романтики».  Вячеслав Григорьевич очень любил и часто пел на концертах своим сильным, красивым голосом песню о покорителях целины. Когда слышу её по радио, наворачиваются слёзы…
Родины просторы, горы и долины,
В серебро одетый зимний лес грустит.
Едут новоселы по земле целинной,
Песня молодая далеко летит.

Припев:
Ой, ты, зима морозная,
Ноченька яснозвёздная!
Скоро ли я увижу
Мою любимую в степном краю?
Вьется дорога длинная,
Здравствуй, земля целинная,
Здравствуй, простор широкий,
Весну и молодость встречай свою!

Заметут метели, затрещат морозы,
Но друзей целинных нелегко сломить.
На полях бескрайних вырастут совхозы,
Только без тебя немножко грустно будет жить.

Ты ко мне приедешь раннею весною
Молодой хозяйкой прямо в новый дом.
С голубым рассветом тучной целиною
Трактора мы вместе рядом поведем. 
 
            Помню, как ходили мы из Топсы домой пешком – семь километров по весеннему лесу или осенним лугом, и как радостно было видеть родные дома, деревья, огороды после недельной разлуки. И думалось, и мечталось вслух, что никогда в жизни не уедем из родной деревни...
Но, как говорится, человек полагает, а Бог располагает.
              Окончив школу (девятый и десятый классы в посёлке Рочегда), я уехала учиться на ветфельдшера в Нарьян-Мар – за романтикой. На первую практику приехала в  родную Кургомень. Работавшая в селе ветфельдшер Ольга Боровая давала мне уроки практики, а мне запомнился отзыв моей мамы (зоотехника), что Ольга очень ответственно относится к делу.
Вспоминаю, как прихожу я на ферму и спрашиваю: «Больные есть?» А доярки весело работают, с песнями. Тетя  Шура Точилова истории из жизни между делом рассказывает, тётя Вера Гагарина частушки поёт – ей «всё как осьмнадцать»; Наташа Валова, молодая девчонка, всех задором своим, энтузиазмом заряжает, – солнечный человек, иначе и не назовёшь. Она в институт поступать собиралась, подготовиться хотела получше, вот и решила годик на ферме поработать. Говорила: «Поступать без знаний – авантюра». Корреспондент приезжал, статью о ней писал «Наташкина тропинка».
А Тоня Чуракова на телятнике работала. Всех телят «по именам» знала. Казалось, она понимает язык животных. Её потом медалью за труд наградили...

Мазурики, уходите отсюда!

            До начала девяностых  я часто приезжала домой, в Кургомень. Семья и работа в соседнем Холмогорском районе отнимали много времени. Мать мучила депрессия, всё казалось ей в мрачных тонах. Когда я посылала лекарства, она чувствовала себя намного лучше, радовалась жизни. Заботилась об оставшихся в деревне одиноких старушках – топила баню по субботам, чтобы они могли помыться, приносила продукты из магазина, пока тех не увезли к себе дети.
Но видно, такая судьба у нашей деревни: то в одном конце её, то в другом случались большие пожары. Особенно пострадал от них Нижний Конец. Вот и в нашей Мокричихе один за другим сгорели три  единственно жилых дома, в том числе и наш. Я видела этот страшный пожар во сне, но по-молодости не придала значения, хотя сон повторялся троекратно. Два дома сгорели из-за плохой старой проводки, а в третий попала молния... Сгорело не только имущество, сгорело то, чего не восстановишь: фотографии всей родни с детских лет, материны дневниковые записи, любимые книги; мы лишились возможности летом навещать деревню. Но до сих пор я думаю о родном доме лишь в настоящем времени...
            Вспоминаю одну из встреч с мамой, когда она ещё жила в Кургомени, но уже в совхозной квартире.  Я приехала к ней с детьми, а она, видно, ушла в магазин, – к воротам было приставлено. В ожидании мы решили пособирать клубники на грядках у дома (они были не огорожены). И тут вдали на тропинке через поле показалась мама. Издали начала кричать и грозить, махая руками: «Что вы делаете! Мазурики! Уходите немедленно отсюда!» – она ведь подумала, что это чужие люди разоряют её грядки. Помню, как мы остановились и покорно ждали её, и сердце полнилось жалостью и нежностью... Как она обрадовалась нам...
           Почти пятнадцать лет, пока росли дети, была перестройка и дальнейшие тяжёлые годы, я не бывала на родине. Да и куда было ездить? Мама умерла, прожив последние годы у нас, после того, как дом сгорел.
           Денег не было, и совесть не позволяла оставить большое семейство на несколько дней...  Да ещё оставить на домочадцев скотину, за которой надо было ухаживать...
           И только с две тысячи пятого года я вновь стала ездить на родину. В каждый  свой приезд  собирала материал для книги о родной деревне. Сколько могла, воссоздала историю из рассказов бабушки. С интересом прочитала  дневники Григория Яковлевича Чуракова, беседовала со старожилами и даже от молодых людей узнала много интересного. Искала информацию на сайтах в Интернете. И постепенно события выстраивались в хронологическом порядке, обрастали подробностями.

Церковь всполыхнула,  как свечка

Мама моя родилась весной 1918 года, а в августе началась интервенция. В Архангельске военный переворот произошёл второго августа – как раз на Ильин день в город вошли английские корабли. У нас в деревне люди на другой день из окон видели, как шли по Двине суда – одиннадцать насчитали.  Интересно то, что был у нас один мужик, который всё это предсказывал...
А англичане пришли в нашу деревню и всю зиму и лето стояли, линия фронта проходила через Кургомень. Это были войска англо-американских союзников, посланные белым на помощь. Старожилы помнят, что там были и американцы, и голландцы, и канадцы, и немцы. Местных жителей солдаты не трогали, но вид оружия заставлял людей воспринимать их как врагов. Чужие есть чужие, и то, что приходилось подчиняться их приказам на своей земле, очень тяготило людей. Они этих иностранцев каманами звали, от слова «Come on» (кам он) – давай/пошли.
Блиндажи  белых были в Кулиге и в ельнике возле церквей, обнесённые колючей проволокой. Красные в соседних сёлах, в Тулгасе и в Топсе стояли. Когда по Двине на баржах Павлин Виноградов шёл, от залпов дрожали стёкла, а жители от снарядов в лесу прятались. Внизу за Ундышем вся земля в воронках, как в оспинах...
А две церкви и колокольня, что на берегу озера на Погосте стояли,  школа церковно-приходская – всё сгорело в одночасье во время  такого обстрела. Красные стреляли по блиндажам англичан из-за реки, из деревни Тулгас, зажигательными снарядами. Там, где теперь стоит школа, до сих пор воронки заметны. Один снаряд прямо в церковь попал. Церковь деревянная, всполыхнула, как свечка. Потом на вторую огонь перекинулся.
Колокол оплавился, упал и раскололся на множество кусочков. Говорят, нашли потом один кусок со словами: «Господи, сохрани!»  И вправду, хранил Господь нашу деревню. В соседних Топсе и Тулгасе половина домов сожжена была, скот перерезан. А у нас церкви, выходит, на себя  удар приняли... Думаю, этот кусок колокола для обереженья нам остался...
           «А бывало, – рассказал мне  один из старожилов, – как наши колокола зазвонят, бегом да с подбегом, запоговаривают, так в Березнике (за пятьдесят километров) слышно было. На пасхальной неделе, бывало, всякому дозволялось подняться на колокольню и звонить, сколь душе угодно. На месте церьквы ныне школа построена... А от того времени только берёза и осталась. А где перва деревня стояла, там красивый лесок – Рада выросла... В Лозе, напротив Рады,  молельный крест стоял, обит был железом. Ишо староверы его поставили. В Канун ездили туды, служили молебен. Вера была у людей"...

Свезли в коммуну свои дома

В свой последний приезд на родину осенью две тысячи девятого года я навестила восьмидесятилетнюю Анну Андреевну Патюкову – родню по бабушке. По дороге, пока шла до тёти Анны, попроведала место, где наш дом стоял. Сердце перепалось при виде закоптелой баньки, чудом сохранившейся, окружённой молодым черёмушником. Спустилась к Ундышу, на мостик, усыпанный разноцветной листвой. Сквозь толщу воды ясно просвечивал камень, с которого мы раньше брали воду...
 Далее путь мой лежал к автотрассе, затем – через мост за Ундыш,  и вот я возле медпункта, где установлен памятник погибшим в Гражданскую (семь человек) и Великую Отечественную войну. Одних только Чураковых насчитала двадцать две фамилии, тринадцать – Валовых, шесть – Бурмагиных, столько же Косцовых, Торховых, Чулковых; Селивановы, Точиловы, Воронины... больше семидесяти человек погибло.
 Но вот, наконец, я вхожу в дом Анны Андреевны.
 – Проходи-ко да садись, – встречает она меня. – Никаких забот ныне у старушки. Вот в магазин намедни прошлась, дак залехтелась вся. А велика ли дорога-то? А бывало, бехтерь полон травы нажну черпом, приташшу домой коровушке да вдругоредь ишо схожу, и всё сила брала…
Тётя Анна маленькая, аккуратная,  в пёстром  платочке, концы которого на лбу узлом завязаны. Снимает его, – видать, зарудился.
Сижу у стола, в большой комнате с иконами в красном углу, и записываю всё, о чём она рассказывает.
 «Родилась я в 1928 году, в большой семье. Детство до десяти лет прошло в коммуне.  Называлась она сельхозартель "Ленинский путь" и просуществовала  десять лет. В неё тогда вошло восемнадцать хозяйств. (Это была попытка объединить крестьян в коллективное хозяйство ещё до колхозов). Жили все в одном двухэтажном доме, ростили всего много.
Коммуна распалась, когда дефки все вышли замуж, а парни после армии домой не вернулись, землю обрабатывать стало некому. Стали на трудодни выдавать хлеб, мясо, молоко.
Был голод, а в коммуне хлеба наростили много, по ручью за Нижним Концом, и вся Каргова новина была засеяна. Все стали ходить и просить выдать им на трудодни зерна. Яков Бирулин, руководивший тогда коммуной,  всё зерно раздал, оставил только на семена.
Когда коммуна распалась, моему отцу предложили стать председателем, но он отказался. К тому времени  уже два колхоза были (в 1931 году): "Заря" и "Волна", которые затем объединили в одно хозяйство, – им руководить стал Григорий Васильевич Согрин, а потом – Виктор Фёдорович Чураков»…
Но о коммуне есть и другие сведения. Вот что рассказал другой мой односельчанин,  Владимир Викторович Чураков, которому удалось разыскать информацию о людях, стоявших у истоков коммуны – СХА «Ленинский путь».
Это были  комсомольцы Галина Павловна и Владимир Ефимович  Чураковы. Они агитировали в коммуну в двадцать девятом году, искали людей трудолюбивых, на которых можно было положиться. А люди тогда свято верили в идеалы Советской власти. И вот руководить коммуной стал дядя Владимира – Дмитрий Андреевич Чураков. Со своим братом Павлом они  свезли в коммуну свои дома и сделали из них ферму, простоявшую до шестидесятых годов.
Но дела в коммуне пошли не так уж хорошо, как планировали. Одни, как говорится, дело пытали, а другие от дела лытали... И братья поняли, что сделали, мягко говоря, не то. По подсказке дяди Анатолия Фёдоровича Чуракова Дмитрий уехал в Архангельск.
А Павел позднее оказался расстрелян по постановлению тройки НКВД  в 1937 году «за вредительство и антисоветскую агитацию». Причиной явилось даже не то, что его отец имел  мельницу, а то, что он, будучи человеком хозяйственным, однажды возразил приезжему начальству, что летом, в жару, надо не лес заготовлять, а ставить сено…


Забирайте, коли имеете право…

Родные люди... Что называем мы родством, голосом крови?
И эту историю я услышала от тёти Анны, историю, которая потрясла меня, лишила покоя на долгие месяцы...
Были у Анны сёстры двоюродные: Наталья и Афимья. Бедно жили, приходилось милостину просить, ходить по деревням. Вплоть до Конецгорья и Ростовского, что за двадцать километров от нас. На девочек тогда земли-то не давали, потому и жилось таким семьям не сладко. Вышла Афимья замуж в соседнее село – Заостровье, за Серкова Степана Андреевича. Занимались с мужем чапанием шерсти на чапальной машине, да Степан ещё красил подбои домов (низ, обшитый досками, цоколь).
В разгаре была коллективизация, и в 1931 году началось выселение кулаков и членов их семей из района.  В 1933 году из области в район  требование поступило: усилить работу по выявлению кулацких хозяйств (выявлено было всего пять). На каждое село спустили план.
И вот семью Серковых  зимой, с маленькими детьми, вместе с другими раскулаченными, пригнали в Чёрный Яр (посёлок между Архангельском и Бобровым). Измученных, голодных людей загнали в большой сарай и сказали: живите. Мужики нарубили лапника, разожгли костёр...  Спали на ледяном полу, согревая своими телами замерзающих детишек. Дети, конечно же, сразу простудились и умерли.
В деревню Чёрный Яр собирали всех раскулаченных Архангельской области, оттуда по лявлинскому тракту (по зимнику) их отправляли на Печору... Серковых оставили в Лявле.
Места в окрестностях Лявли глухие, из лагеря даже без колючей проволоки сбежать было немыслимо. Кругом речки да болота. Заключённые занимались заготовкой леса. Нормы были большими, пил и топоров не хватало. Работали без рукавиц, раздирая ладони в кровь. Если норма не выполнялась, пайки хлеба не полагалось, осуждённые оставались ночевать на делянках, где, голодные и обессиленные, замерзали. Степан тоже заболел воспалением лёгких и прожил недолго.
Чёрный Яр,  Лявля,  Кулой – весь север области был тогда одним большим лагерем.  В соседних Топсе и Рочегде тоже были спецпереселенцы.  «Не знаю, как я и выжила», – говорила потом Афимья родным. Но не успела она оплакать детей и мужа, как судьба  послала ей новые испытания. Возвращаться на родину было некуда: дом их был вывезен  и поставлен на угор между Тулгасом и Заостровьем, в нём жили смолокуры.
Тетушка уехала в Архангельск, вновь вышла замуж. Но в здание, где она работала уборщицей, попала бомба. Муж вскоре умер, как и два последующих (они были намного старше её).
Каждое изречённое слово в то время могло обернуться против тебя. Кургомень нашу тоже не обошли репрессии, столь же жестокие,  как и в соседнем селе Чамово (там инструктор леспромхоза был приговорён к десяти годам лишения свободы, а кузнец – к высшей мере).
Была у нас за деревней на Ундыше мельница, у Семёновча (так прозывали мельника). Шуршали жернова, сыпалась в мешки свежая мука, – шёл помол хлеба. Хозяина  мельницы – Чуракова Андрея Семёновича – дважды приходили раскулачивать. Его внук Владимир Викторович Чураков рассказывает: «Первый раз он представителей власти в дом не пустил, вышел на крыльцо и сказал: «Не вами построено, не вам и пользовать!»
Через две недели они пришли повторно, уже с вооружённым милиционером, зачитали постановление сельсовета об изъятии в пользу государства мельниц. На что он ответил: «Забирайте всё, коли на то имеете право!»  Зашёл домой, лёг на лавку и умер. Ему было 73 года. Таким образом, ему удалось избежать раскулачивания и высылки. По этапу позднее пошли его дети».
А сколько  ещё судеб оказалось перемолото жерновами истории! В Лидиньшине был скотный двор у Варуши (так ласково звали трудолюбивую и улыбчивую хозяйку дома), их с мужем раскулачили тоже. Но дальнейшая судьба этой семьи мне не известна. По слухам, сослали на Печору – то ли в Шойну, то ли в Пёшу.  Мало кто оттуда вернулся.
Живёшь ли в родной деревне или  вдали от неё, – всё, что связано с ней, болью отдаётся в сердце. Время уходит безвозвратно, и хочется вспомнить и сохранить то, что ещё возможно, расспросить стариков, записать для потомков...

                С плугом управлялась играючи

Тяжело вспоминать тёте Анне годы войны:
"В войну женщин и подростков на оборонные работы забирали. Другие в лесу работали. Мне тогда четырнадцать лет было. Пилили лес пилой-дровянкой, уставали страшно. Деревья высокие, толстые – не в один обхват, а мы малы да худы, пилили до изнеможения.
Собирали на фронт тёплую одежду, обувь. А после войны люди от «испанки» умирали, да и голод был. Всё, что ростили, всё до колосочка сдавали на подъём страны, – рассказывает  Анна Андреевна, – а сами ели кислицу, мох белый, клевер толкли – тому и радовались.
Чтобы заплатить продналог, надо было сдать картофель, мясо, ячмень, триста шестьдесят литров молока  от коровы. У нас не хватило десять литров, представители власти пришли корову описывать. Мы задние ворота открыли и корову увели на Запольну просеку. Неделю там её держали. А если бы её у нас отобрали, мы все померли бы с голоду».
Тётя Анна – неутомимая труженица, она и в свои восемьдесят лет не сидит без дела, совместно с сыном Колей и снохой Любой держат корову. А как иначе проживёшь в деревне, где давно уже нет работы? Хорошо, что Люба – фельдшер, и её профессия пока востребована в деревне. Но уверенности в завтрашнем дне нет...
А тётя Анна продолжает рассказ, и я просто диву даюсь, как жили и работали на селе люди её поколения, что довелось им вынести.
«С 1948 года  пахали мы с товаркой сто гектаров на двух лошадях, в день по полтора гектара каждая. Пахали после войны на конях, тракторов не было. Семнадцать вёсен отпахала, с плугом управлялась играючи да ещё лошадей обряжала. Как и сила-то брала!
Зимой доила четырнадцать коров руками. Декретных отпусков тогда не давали, женщины работали до самых родов. Молотили, веяли зерно. Однажды навеяли сорок мешков, и сломалась молотилка. У меня уже срок подходил рожать, а бригадир Василий Михайлович Зыков велел ещё эти мешки отвезти. Ночью и родила, не доезжая до больницы, в остожье».

Превратности судьбы

Не подумаешь, что тёте Анне – за восемьдесят. Маленькая, подвижная, она к безделью непривычна: то с коровой обряжается, то дома чугунами - ухватами гремит, либо мужа больного обихаживает. И только она одна помнит молодыми моих бабушку с дедом.
Сама она  жила когда-то в коммуне  вместе с ними, а так же их детьми: Лидой – моей матерью, её сестрой Нюрой и братом Василием. А потом и в колхозе работали вместе. И только она может часами рассказывать обо всём этом.
А я почти ничего не знаю ни о своём дедушке, ни о сыне его Василии – моём дяде, внезапно заболевшем душевной  болезнью и вскоре умершем в психиатрической клинике.
 – А когда мой дядя Василий заболел? – спрашиваю я у тёти Анны. – Что с ним случилось?
Слово за слово – и получился целый рассказ, который я записала после почти дословно, стараясь сохранить живую речь человека старшего поколения.
 «Мы с Васей ровесники, работали товды на заготовке леса, зимой дело было. Вмистях с сестрой Нюрой оне сосны валили да корили. Он в свои годы сильной был такой, его впроход  на тяжёлые роботы посылали, хоть и молодёхонёк: ему товды лет девятнадцать было. В ту пору’ у нас уж два колхоза стало: «Заря» да «Волна», и делянки в лесу у них были рядышком. Лес по зимнику вывозили- пластались.
И такая случилась оказия: Катя Чуракова, деушка молодая, приехала за наготовленным лесом да оставила свою лошадь на дороге, недалёко от делянки, где пилил дерево  Вася. Дул сильный ветер, и  лесина, которую он спилил, рухнула прямо на спину лошади, переломила ей позвоночник…
Не приведи, Господи, никому такого! Видать, это и стало причиной Васиной болезни. Тронулся умом парень.
Да лихоманка эта проявилась не сразу,  а месяца через два. Как раньше говорили, ума решился.
Васенька был отправлен  в больницу в Талаги, где вскорости и умер.
 Я вот думаю, никто его ведь и не лечил. Даже к врачам сразу не обратились.
А  со мной потом вот какая притча приключилась. Мати твоя товды зоотехником роботала. И вот приходит она как-то вечером ко мне, вся в слезах. «Сходи, говорит, Аннушка, отработай в ночну смену сторожем на ферме. Никто боле не соглашается».
Ну, я и согласилась. Робёнка маленького на мужа оставила и пошла. А роботы товды на ферме много было. Надо и навоз убирать, и печи истопить на телятнике, на ферме и в случном пункте, где коров осеменяли. Да сперва чурок натаскать из сеновала да наколоть. Да ишо отёлы примать, если какая корова телиться ночью начнёт. Если помощь доярки занадобится, то и за дояркой надо сходить.
А тут ишо доярки на вечереньку каку-то собрались, меня предупредили: если што – будём на фатере у бригадира, у Геты Валовой. Праздник, вишь, был какой-то, вот они отметить и решили.
Пришла я на ферму, как только обредня закончилась, фонарь засвитила, хожу, значит, печи топлю. С телятника на ферму пошла через тамбур, выглянула в двери: андели хранители!  Медведь матерушший стоит. Думала, блазнит.  Ан нет:  стоит и на меня смотрит.  Я не жива не мертва, двери в тамбур захлопнула да колом подпёрла. Бросилась бежать через тамбур, подкатилась в потемне, упала в лужу, вся запатралась да вымокла. Фонарь «Летучая мышь» был в руках, огонёк рипаёт, едва не погас. Схватила на ферме метлу и давай по стенке стучать. Медведь испугался и ушёл за ферму. Туда, где последы от отелившихся коров брошены. Ну, слава Богу, ест их там, обо мне забыл.
А тут коровы телиться начали. Одна-то нормально отелилась, я отёл приняла и телёнка молозивом напоила. Мало-мали у другой, смотрю, пузырь с водами вышел, а потугов  никаких нету. Что жо, надо бежать за дояркой.  Медведь на заднем дворе последы ест, – ну, думаю, меня не тронёт. Бегом да впробежку, сходила за дояркой. Вместе идём, она боится, как да медведь набросится. А я говорю: «Ему сейчас не до нас вовсё».
Посмотрела доярка (Валей её звали) на корову и меня за ветеринаром посылает. Пришлось опеть бежать в потемни за фершалом. А витер такой на улице-то. Иду и боюсь, вот-вот фонарь задунёт. Сбегала. Привела. Вытащили телёнка, когда уж обутрело, молозивом напоили.
А назавтре у коровы этой матка выпала. Так эта доярка меня же ишо и обругала. Сколько я страху с этим медведем натерпелась, в лужу упала, вся вымокла, да два раза кряду в деревню сходила: за ней да за ветеринаром, когда медведь возле фермы был… А она меня ишо и обхаяла... И так мне обидно стало.
Я с той поры бояться стала в ночную смену роботать. Приходила изаранья, чтобы печи истопить и потом лишный раз на улицу не выходить. Нехорошо как-то на душе было после этого случая, муторно.
Заприметила это Любовь Павловна Валова (она тоже дояркой работала), – что я такая хожу. Сама не своя. Я ей всё и россказала. А она как схватит ведро с водой, да как плеснёт на меня! Весь халат наскрозь промочила. Я говорю: «Как же я в мокром-то буду роботать?»,  а она смеётся: «Надень, – говорит, – мой!»
 А у меня как будто камень с души упал, так легко стало.
Вот я и думаю, если бы хоть кто-то догадался тогда с Василия испуг снять, может бы, жив-здоров был парень-то. Мужики с ним товды поговорили, поуспокаивали, как могли, а надо бы было его водой  сбрызнуть…»
Закончив повествование, тётя Анна смотрит на часы, надевает фартук и идёт во двор – доить корову. А я раздумываю о превратностях судьбы, о том, что не медведь произвёл на тётю Анну большее впечатление, а то, что доярка та после всех трудов и страхов её «охаяла». Была Аннушка тогда занята работой, ею двигало чувство долга, да по молодости и не осознавала  опасности. А потом, возможно, осознала, после дела.
Я сама с медведем, слава Богу, не встречалась, но помню свой ужас, когда мне снилось, будто иду я на поветь, а под лесенкой – волк. У меня во сне отнимались ноги и пропадал голос.
Так же и дядя Вася, видно, никак забыть не мог пережитого ужаса. Дерево-то ведь могло и на человека упасть, на девушку ту, Катю, например…
               
И мыка коровьего не услышишь…

В 1990 году совхоз развалился, люди стали  жить за счёт своих частных  хозяйств: скота, рыбалки, охоты. От ферм в Кургомени осталась только колонка, – вода на ней бежит днём и ночью, и  земля вокруг уже заболотилась. Дорога разрушается, мосты через речки Ундыш и Топсу в таком состоянии, что по ним страшно ездить. Хорошо, хоть переправа в Рочегде работает летом постоянно, благодаря этому и не глохнет жизнь в близлежащих деревнях.
На зиму в Кургомени остаются совсем немногие, в основном, те, у кого дома стоят у дороги. Только в летнее время деревни и оживают...
Красную Горку, где сосны заповедные растут, давно деловые люди облюбовали, лес там разделывать стали. Эстакады были наделаны, земля вся разворочена, мост через Ундыш сломан. Больно было смотреть на это! А потом произошёл пожар, эстакады сгорели.
             Местный художник Валентин Михайлович Точилов эти сосны на своих картинах изобразил. За самобытность его работы  даже в Архангельске выставить предлагали. Только благодаря его стараниям как депутата удалось сохранить эти сосны в первозданной красоте. Бывший фронтовик, он никогда не сидел без дела, не отделяя судьбу деревни от своей. Работал и механиком, и поля на тракторе пахал в посевную, и электросвет проводил в деревню. А мостики через Ундыш соорудил такие, что до последних дней целы были, никакое половодье не смывало. Посмотришь, бывало, на реку, а мостик посередине плавает – привязан надёжно проволокой к берегу. Вода опадёт – и мостик на место ляжет. А сколько печей Валентин Михайлович в деревне сложил – не сосчитать!
           Человек разносторонних способностей, он в праздник и на гармошке, и на балалайке мог сыграть, за которой сходил в молодости в райцентр за пятьдесят километров. Тётя Анна Патюкова о тех днях вспоминает: «Как Валентин Михайлович, бывало, о праздниках  на балалайке играл да как плясал – умереть надо! Сколь он был винтовой! И бедно жили, а весело!»
  Картины Валентин Михайлович начал писать, уже выйдя на пенсию, и написал их около восьмидесяти. Большая часть их в районном музее хранится.
                А за соснами следят его дочери, Нина и Татьяна Точиловы, люди неравнодушные. Выйдя на пенсию, переехали с мужьями в родную деревню, чтобы ухаживать за престарелыми родителями, да так и остались. Завели скот, занимаются фермерским хозяйством. С детства привыкли жить в постоянном труде, находиться в центре жизни. Быстрая, энергичная Нина и степенная, рассудительная Татьяна, обладают они даром житейской мудрости, ответственности за всё, происходящее в деревне. Многих снабжают они молоком, а если едут в соседний посёлок Рочегду на своей машине за продуктами, всегда берут с собой односельчан.
Зимой мало кто в деревне остаётся. В одном конце они, в другом Косцовы, Патюковы, Валовы да Слинкины, да ещё Кузнецовы, воспитавшие семерых детей. Хранят деревню от лихих людей, которые, случается, сюда заглядывают – дома пустые разоряют.
Живут люди, пока рядом посёлок Рочегда есть.  Был, говорят, мужик один там, траву какую-то всё собирал – бель. Говорил: «Дерево стало слабое, люди слабые. Скоро и мыка коровьего не услышишь, и хоронить будет некого»...
Собираются теперь кургомёна в Ильин день со всех концов области, бросив все дела, чтобы повидать родные места, встретиться с односельчанами. Ведь здесь, как всегда, гулянье  у озера, под Лидиньшиной.  Местный предприниматель столы соорудил, из соседней Топсы молодёжь с концертом приходит, а из Рочегды вокально-инструментальная группа приезжает, – весело, одним словом. Молодёжь купается в озере, если тепло. А пожилые люди частушки да песни поют под гармошку. Восьмидесятилетняя тётя Анна Патюкова не меньше сотни их каждый раз пропевает, с притопами да приплясами...
               

                Семья Чураковых

             Чураковы – самая распространённая в Кургомени фамилия. На втором месте – Валовы. Владимир Викторович Чураков, просматривая дела Кургоминского сельского совета за 1928 год, обнаружил, что в списках хозяйств числилось шестьдесят одно хозяйство Чураковых.
            Наверное, если копнуть глубже, окажется, что большинство жителей Кургомени – родня в каком-нибудь колене. Но всё-таки при слове Чураковы первым делом вспоминаешь человека, который много лет руководил нашим Кургоменским отделением совхоза – Чуракова Виктора Фёдоровича и членов их с Марией Григорьевной большой семьи.
            Народ у нас в деревне  трудолюбивый,  дети выросли – и те в жизни не затерялись. Многие большими людьми стали, а на родину ездят, не забывают. Звонит недавно мне Владимир. «Съездил, – говорит, – в Кургомень, душу отвёл: сам на лошади поле вспахал и картошку посадил. Как, впрочем, и каждый год делаю. А осенью копать езжу. Такой заряд энергии получил».  Мечтает он снова жить в деревне и первым делом – завести лошадь.
            Возле дома Чураковых – лужайка, усыпанная  ромашками и колокольчиками… «Почему же на лугах-то их почти не видно?» – спрашиваю я у Владимира Викторовича. «Так я скашиваю их каждое лето, вот они и растут, а в лугах всё трава высоченная заглушила. Ты тоже скоси вокруг домика-то, – советует он мне. – А если надо косу наточить или ещё что, приходи, поможем!»
           Всю жизнь проработал Владимир председателем профсоюза строителей в Архангельске, сколько людей защитил в трудовых спорах с работодателями – не сосчитать! Брат его Сергей – талантливый инженер. Его и в школе постоянно в пример ставили.  А как приедет в деревню – то баню строит, то в огороде занимается со своей женой Лидией. Вот прошлым летом вместе с Владимиром дом покрасили.
           Старшая из сестёр – Антонина (к сожалению, рано ушедшая из-за болезни) когда-то начала составлять своё родословное древо. А Владимир начатое сестрой довёл до конца. Много, говорит,  выяснилось такого, что до сих пор от пережитого душа не на месте.
            Младшие сёстры Владимира и Сергея: Надежда – прекрасный учитель, преподаватель  химии, старается больше внимания уделять тем ученикам, кто сам стремится получить крепкие знания.  Александра – успешный предприниматель, живёт в Петрозаводске. Все они, несомненно, ещё от прапрадеда-мельника унаследовали трудолюбие, хозяйственность, ум и смелость, столь необходимые, чтобы преуспеть в жизни. В трудные годы перестройки выживали, сажая вместе с детьми в деревне огромное поле картофеля да заготовляя сено для коровы, которую держали уже пожилые родители. 
             О многом говорит и то, как ухаживали Чураковы за престарелыми родителями, поочерёдно брали для этого отпуска и жили с родителями в деревне, а когда те уж совсем занемогли, перевезли в город. А потом везли из города хоронить в деревню, в самую распутицу: мать – весной, почти в самый ледоход, отца – осенью, перед ледоставом. Но обоих похоронили на родной земле.
            Из письма Владимира Викторовича Чуракова:
«Никогда не забыть, как привезли хоронить отца, много лет руководившего нашим отделением совхоза, и односельчане пришли с ним попрощаться. Отец лежал в своем доме, на широкой лавке. На стене сверкала позолотой  большая икона. А народ всё подходил. Подходили  проститься. Кто-то сказал: «Вот ещё одного «кургомёна» не стало...»   Женщины  были разговорчивее.  Они тихонько переговаривались. Кто между собой, кто с  родственниками. Радоваться вроде бы нечему. А они благодарили:  «Молодцы, ребята, что отца привезли хоронить в Кургомень.  Лежит, как голубанушко. Последнюю ночь ночевал в своём доме. Бог позволил».  И вот неожиданно: «Любушка ты наш! Сколько ты с нами натерпелся!».
 «Похороните на своем кладбище!»  Они понимали,  что сделать это было не просто».


Где сердце лежит, туда и око бежит

В две тысячи десятом году мы с мужем купили домик  Павла Васильевича Зыкова.  Почти на том же месте, где ранее стоял мой сгоревший родной дом.
Берёза и черёмуха, посаженные в проулке когда-то моей  матерью, и малинник наш так же зеленеют и радуют глаз. Цел и наш старый колодец. Но безвозвратно ушли времена, когда деревня жила полнокровной жизнью и из колодца брали воду, только черепуга гремела. Когда ещё по субботам баньки возле Ундыша топились по-чёрному (вместо печек были камницы,  и дым выходил через дымник и открытую дверь).  А бельё зимой полоскали  в проруби, сделанной Василием Михайловичем под Дымковом (угор за Ундышем). Когда в Казённой ляге купались и «бродили» рыбу.
А весной, во время разлива, под Мокричихой налаживали перевоз – его держал Семён Николаевич Шишко.  И весь Ундыш с угора был как на ладони…  С детства помнятся острые запахи травы, мать-и-мачехи, речной воды в половодье, бревенчатых стен дома, разогретых на солнце...
Тридцать лет прошло с тех пор.  Берега заросли кустарником, да и сам Ундыш сильно обмелел, русло завалено упавшими стволами деревьев. У моста оно полностью забито брёвнами, оставшимися от старого моста. Вода еле сочится, особенно на поворотах. Больно смотреть на это. Говорят, раньше жители деревни периодически очищали речку от упавших деревьев. Вот бы и теперь собраться энтузиастам и расчистить завалы, углубить местами русло. Небольшой участок под Мокричихой я чищу каждое лето, но на поворотах воды очень мало, дно заросло водорослями.
В конце июля 2009 года прошёл сильный ливень, и за ночь вода так прибыла, что Ундыш стал в два раза шире. Вода неслась до того стремительно, что было страшно в неё сунуться. Но сердце радовалось. Не припомню я такого уровня воды  в середине июля.
Каждое лето, приезжая на родину,  пытаюсь найти на берегу камень, на который мы бросали одежду, прибегая купаться, – но безуспешно.
Всё поглотила высоченная трава.

Эпилог

Бабушка умерла, когда мне было восемь лет, и всё, что не успела она рассказать, ушло вместе с ней. Нет выбора пути на жизненной росстани, и нельзя ни догнать, ни окликнуть... Остались на память о ней  вышитые полотенца-обереги с птицами на четырёх лапах, да прялка с борецкой росписью, да подвенечная кофта из красного атласа, сшитая своими руками, затейливо украшенная каймой и мелкими пуговками. Остались добрые воспоминания о ней да песни её...
Прикоснулась к прошлому слишком близко – и сердце пронзило навылет, и больно от сознания невозвратимого...
2012 г.


ЦЫГАНСКИЕ СЕРЁЖКИ

Тёплый сентябрь вовсе не походил на осень. Как хорошо, что мы с Сашкой Исенко взяли с собой летние платья, – они очень нам пригодились!
В вельское село Теребино мы с подружкой приехали на практику. Местное название центральной усадьбы – Угреньга, возможно, осталось от финно-угорских предков. Тёплое такое слово, угревное. И речка Угреньга, что его пересекает, такая же неширокая и неглубокая, как мой родной Ундыш. Летом курица перейдёт – лапы не замочит. Село нам сразу приглянулось: всё в зелени,  вдоль шумной асфальтированной трассы тянутся деревни: Угреньга, Семерино, Низовье, Мишино, Коношино... Есть и многоквартирные дома, и дом культуры.
На постой нас определили к старушке, довольно ворчливой (к счастью, видеться нам с ней пришлось только по вечерам, приходя на ночлег).
Учимся мы на ветеринарных фельдшеров. Ветврач совхоза – Валентина Васильевна Кремлёва, женщина лет тридцати шести, встретила нас сердечно и – ура! – даже предложила работать на полставки, на всё время практики. И вот с утра мы уже принимаем вызовы по телефону, распределяем, кто куда отправится и, нагрузив ветеринарную сумку лекарствами, спешим к четвероногим пациентам. А после работы здесь же на ветучастке готовим ужин.
Но не работа станет для нас главным воспоминанием спустя годы, а совсем, совсем другое.

Когда первый рабочий день остался позади, мы с Сашкой отправились в магазин и, купив кой-чего к чаю, решили осмотреться, обдумывая, как провести остаток дня.
– Откуда вы, девушки, к кому приехали? – прозвучал вдруг рядом женский голос.
Оглянувшись, мы увидели молодую цыганку, примерно наших лет, немного оторопели, но, впрочем, быстро пришли в себя.
– Да вот, на практику прибыли. Пока никого здесь не знаем.
– Так пойдёмте ко мне, мы здесь живём неподалёку! Меня Марией зовут, Шашкова Мария.
– Галя, Саша, – представляемся в свою очередь мы.
И вот мы идём в гости к цыганам!

Шашковы живут в самой обычной крестьянской избе, что стоит немного на отшибе и с двух сторон окружена деревьями. С Марией живут бабушка, тётка, брат Иван и маленькая сестричка Неля, которая только пошла в первый класс. А ещё у них есть конь и собака Рыча. В Поважье вообще немало оседлых цыган.
Бабушка – красивая пожилая женщина с седыми волосами – встречает нас приветливо, расспрашивает, кто такие да откуда. Узнаём, что малышка Неля пока в школе, Иван на работе, а их мать в отъезде – она привозит из Москвы и перепродаёт "тряпки".
В избе – ничего лишнего: стол да лавки вдоль стен, икона в красном углу, железная кровать. На столе – скатерть с кистями, большой самовар, и вскоре нас уже зовут к чаю. А чай, как оказалось, необычный – заварен «по-цыгански» с гвоздикой, оттого имеет ни с чем не сравнимый вкус и аромат.

Теперь каждый вечер после работы спешим мы к новым знакомым. Брат Марии Иван вернулся с заработков – он работает в посёлке Подгородье, соседнем с Угреньгой, но уже в Вологодской области.
У подружки с Иваном как-то сразу завязался роман. Оба такие красивые, юные, года на два моложе меня. Иван – настоящий юморист, всё время старается рассмешить либо разыграть нас. Придумывает нам смешные прозвища или звонит Саше с телефона-автомата на улице и говорит, что находится в Подгородье и сейчас приедет. Мы настраиваемся увидеть его вечером, а он через минуту входит в дом.
Саша – детдомовская, давно потеряла родителей, и ей вдвойне радостно пребывание в этом гостеприимном доме. Впрочем, она и не привыкла унывать: то заразительно смеётся, обсуждая что-нибудь с Иваном, то поёт, то сказки Нелечке читает. А уж как наряжаться любит! И вот спустя несколько дней Мария позвала нас в другую комнату. Там на полу лежат свёрнутые постели, а по стенам развешаны сборчатые цыганские юбки.
Мы, конечно, тут же просим разрешения их примерить, кружимся по комнате, смеёмся, видя свои отражения в зеркале. Наряды дополняются крупными яркими бусами – мириклэ, при виде которых мы приходим в неописуемый восторг. Даже само слово как будто хранит некую тайну, в нём видится мерцание камней-самоцветов. А как хороша в них Мария! Блестящие чёрные волосы, тёмные глубокие глаза, приятные черты лица, и при всём этом какое-то даже странное для цыганки, по нашим представлениям, полное отсутствие расчёта и хитрости в поступках, простота и открытость в общении. Она делится со мной секретом: за ней ухаживает русский парень, из соседнего дома, зовёт замуж, но любовь свою она пока ещё не встретила.
Приезжает из Москвы мать Марии и Ивана, привозит на продажу вязаные кофточки «лапша». Мы с Сашкой, конечно же, сразу покупаем обновки. Очень хочется пофорсить! Мне достаётся красная, а Марии мать привезла белую, с разноцветными полосками, очень красивую. Но через день Маша, к моей радости, предлагает обменяться – красная не столь маркая, объясняет она. Неля приходит из школы, где-то успела простудиться, Саша лечит её – закапывает в нос привезённые с собой капли от насморка. Цыганки удивляются, они о таком методе лечения даже не слышали.
Женщины обычно ведут беседу на своём языке, наиболее часто повторяются слова «полором» и «хасиём». Спрашиваем, что они означают, – молчат или отговариваются шутками. Иван же охотно даёт пояснения, которым верить, однозначно, нельзя, – он постоянно нас разыгрывает. Понятно, не хотят цыгане, чтобы мы понимали их разговор.

Мария работает на ферме дояркой. Я напрашиваюсь помогать ей по утрам, а заодно мечтаю попить холодненького молока на ферме. Это не запрещается, открывай холодильник, черпай ковшом и пей, сколько хочешь. Мне нравится вставать рано утром, часа в четыре-пять, когда на улице ещё туман и пахнет картофельной ботвой и дымом костров, в которых накануне пекли картошку (её уже начали копать). Одеваюсь и иду на ферму пустынной пока дорогой, попутно умываюсь на речке, наслаждаясь видом и вкусом прозрачной, чуть темноватой воды.
На ферме работают опытные доярки, и не всем по душе, что я пришла «перенимать опыт у цыганки», а не у них. Особенно одна так зло посматривает – и неожиданно на мою голову сыплется град упрёков. А я делаю вид, что учусь доить – ставлю коровам доильные аппараты, уношу вылитое в подойник молоко (на самом деле труд доярки мне давно знаком). Но видно, женщина всё-таки пожелала нам зла, потому как одна из коров вдруг совершает резкий прыжок в сторону, чуть не сбив Марию с ног. Мы обе, испытав сильный испуг, после пережитого стресса бросаемся друг к дружке и крепко обнимаемся. Старая фурия зеленеет от злости.
В рабочее время мы с Сашкой ездим по фермам, лечим коров и телят.  Жалоб от них не услышишь, надо учиться многое понимать без слов. А лечить наших пациентов не так-то просто! Вот мы пытаемся сделать укол свиноматке, но она носится по клетке, чуть не сбивая с ног, пока не догадаешься почесать ей живот; вот поим лекарство лошади из резиновой бутылки – а она вдруг выплёвывает всю пахучую жидкость прямо в лицо (оказывается, надо было одновременно массировать ей пищевод); вот бежим на ферму к корове, подавившейся картошиной, смело засовываем руку ей в глотку по самое плечо, не думая о том, что одно неловкое движение – и можно остаться без руки...
Иногда поступают вызовы от жителей деревни подлечить поросёнка либо корову. Удивительно, что здесь бытует непривычное моему уху ласковое обращение "моя тысенька!" У меня на родине это звучало бы как "сердешная" или "голубушка".  Да и во всём чувствуется доброе отношение местных жителей. По субботам нас наперебой приглашают в баню, иногда и в гости зовут. А одна старушка даже предлагает перейти жить к ней. Возможно, ей одиноко без детей и внуков. А животные есть почти в каждом доме. Что и говорить, ветеринар – профессия в этом селе уважаемая.

Небольшие фермы здесь в каждой из пяти деревень, причём на каждой у животных – свои особенности. Например, в деревне Мишино – самые спокойные коровы, а в Коношино – наоборот, настоящие недотроги, их и называют ласково – «дикие коношенки». Про эти отдалённые фермы ещё говорят «Мишино-Коношино – на задворки брошено».
 Чтобы добраться до нужной фермы, мы выходим на дорогу и ловим попутку. Пока ещё не слышно ни о вельском маньяке, ни о путанах, которые появятся на дорогах много лет спустя, и мы спокойно садимся в попутные машины. Шофера, в основном – молодые парни, охотно подвозят нас, молодых симпатичных девчонок. Жаль, что парни не местные, и эти минутные знакомства не имеют продолжения. Но приятно ловить на себе взгляды, в которых, кажется, тоже мелькает сожаление.
Однажды Мария решает ехать с нами по каким-то своим делам. Боясь, что машина не остановится, чтобы взять цыганку, она просит нас притормозить какой-нибудь грузовик или КамАЗ, что мы и делаем весьма успешно. С шутками и смехом забираемся в машину втроём. А на обратном пути забираем Марию на дороге.
Дни летят незаметно. Уже и берёзы возле дома обрядились в модные жёлтые одежды, а осины и рябины заревом полыхают по заполью, и журавли протяжливо курлычут на отлёте. Выйдешь утром за водой – и кажется, колодезный журавель тоже загрустил, тянет шею вслед за клином, силясь взлететь...

И вот новость – в Угреньгу приехали кочевые цыгане (утром мы увидели их шатры за деревней). Конечно же, они сразу пришли к Шашковым, точнее, мы теперь встречали кого-нибудь из них там каждый вечер. Про одного пожилого цыгана, навещавшего наших друзей, Мария сказала, что он очень злой, может забить кнутом чуть ли не до смерти. Взгляд у него был свирепый, волосы всклокоченные. И вправду, за какую-то детскую оплошность он вдруг предложил "проучить" Нелечку, и в голосе была столь нескрываемая злоба, что стало страшно.
Одна из цыганок, молодая девушка, предложила мне погадать по руке за небольшую плату и, к превеликому удивлению, на многое открыла глаза. Сейчас и не вспомнить, но тогда мне показалось, что она видит меня насквозь.
Вскоре кочевые цыгане пригласили нас в табор, и мы не стали отказываться. Отправились туда вместе с Иваном и Марией. Табор жил обычной жизнью: на костре варилась еда, бегали маленькие дети, вдали паслись лошади, бородатые мужчины занимались какими-то своими делами. Женщины образовали круг и начали хлопать в ладоши и петь известный цыганский напев, а те, кто помоложе, грациозно поводя плечами, пошли по кругу в танце. Они пели и танцевали для нас!..

Цыганка-осень

Пожелтели перелески, разбежались в поле чистом,
Осень табором цыганским пораскинула шатры.
Пышногрудая рябинка, как звенят твои мониста!
А черёмухи пылают, что цыганские костры…

Ну а вы, подруги ветра, в ярко-красных полушалках,
Отчего такой же пламень в сердце трепетном моём?
Почему цыган залётный посмотрел – и я пропала,
Поглядел – и я в смятенье прошептала: «Хасиём!»?

Сколько лёгкости и ритма в этой пляске жёлтых листьев,
Сколько вольного, хмельного: ой да ну, да ну, да на!
Лишь на миг – соединенье наших глаз и наших мыслей…
И моя ль вина, что осень нас пьянит сильней вина?!

*Хасиём – я пропала (цыг.)

Спохватишься – и вдруг обнаружишь, что за два месяца жизни в Угреньге нам не пришло в голову хотя бы раз сходить на танцы в ДК, мы даже не вспомнили о нём, предпочитая проводить время у цыган. Кажется, местные уже искоса поглядывают, да нас это не особенно волнует. Мы счастливы, ведь жизнь наполнена романтикой: ранние вставания по утрам, краски осенней природы, поездки по выходным в Вельск, старенький вокзал, ставший почти родным, уютные вельские улочки, магазинчики, в которых мы покупаем себе платья и немудрёные украшения, а вечерами – задушевные беседы и чаепития с нашими друзьями в Угреньге…
А они даже писать не умеют, просят написать письмо, – что ж, хоть чем-то мы полезны! Но близится время отъезда. И вот мы решаем всеми сходить на танцы. Смутно помнится тот вечер, большой зал ДК, дискотека… В памяти осталась только популярная в то время песня «Несёт меня течение», – Иван пел её по дороге, и в клубе тоже бесконечно ставили этот диск.
А октябрь уже на излёте, ивы в белом пуху и асфальт к утру ледком покрывается, разогнался – и катись по льду, рви подмётки. Пришла пора прощаться с нашими друзьями. Саша расстаётся с Иваном не без слёз – отношения их были довольно близкими. Но, к счастью, Рубикон не перейден, хотя бы это радует. Мария предлагает мне обменяться серёжками – ей очень глянутся мои огромные, в виде цветов, а она отдаёт мне взамен небольшие, сверкающие всеми цветами радуги «капельки» из чешского стекла. Фотографируемся на память. Потом идём тёмной ночной улицей (фонарей здесь нет), ищем дом какого-то паренька, который помогает нам проявить плёнку и отпечатать фотографии…

Далее наша практика продолжается в Вельске, и кажется, с нашими друзьями -цыганами мы больше никогда не встретимся. Но внезапно судьба сводит нас ещё раз. Гуляя по городу, видим, как останавливается на другой стороне улицы цыганская повозка, и на глазах у ошарашенного народа к нам бежит цыганка, бросается на шею сперва к одной, потом к другой, мы крепко обнимаемся… люди смотрят во все глаза, онемев от изумления… Конечно же, это наша Мария. В волнении обмениваемся какими-то ничего не значащими фразами, приветами… Смотрим вслед, как бежит она обратно к повозке, неловко кувыркается в неё через высокий бортик в своей длинной цветастой юбке… ветер рассыпает вслед охапку багряной листвы… повозка трогается с места… Прощайте, наши милые друзья, подарившие нам незабываемые дни в Угреньге, озарённые светом чистой любви и дружбы!

…Прошло уже более трёх десятков лет, но когда мне становится грустно, я достаю цыганские серёжки и вглядываюсь в их чистые, как слеза, переливающиеся сердцевины. И вижу то удаляющуюся повозку, то разноцветные шатры на лугу, слышу дальний звон колокольца…  И надеюсь на встречу.


ПЫЛИНКИ  НА ВЕТРУ

Едем в поезде из Архангельска, путь к месту назначения лежит через Котлас. Две мои спутницы (мои приятельницы) заняли нижние полки, мне досталась верхняя. Уже начав дремать, слышу, что одна из них решила поделиться  своими переживаниями. Прислушалась, тема показалась интересной. Дочка приятельницы недавно встретила своего бывшего однокурсника, точнее, нашла в Интернете. Парень этот нравился ей в годы учёбы. А сейчас отбывает срок в тюрьме, и срок не маленький. И мать, конечно, переживает, что после трёх месяцев общения по телефону дочка поехала на свидание.

– У меня в юности была подобная история, – вступила в разговор её соседка. – А началось с того, что в областной газете опубликовали фото, где мы с подружкой на фоне каких-то предвыборных лозунгов, с агитками в руках. После этого меня просто завалили письмами из мест не столь отдалённых. И, надо сказать, на одно письмо появилось желание ответить.
Звали парня Сашей, а фамилия, кажется, Докучаев, лет тридцать ему тогда было, сам из Северодвинска, а срок отбывал в Котласе, за убийство. Об этом он сразу и написал, что мол, так и так, ножом ударил парня в драке. Не скрывал ничего. И так стали мы переписываться. А я в то время после развода с мужем жила в деревне, с трёхлетним ребёнком на руках. С нами в колхозной квартире ещё двое девчат жили, типа общежития.
– И ты не побоялась связаться с уголовником? А вдруг бы он потом явился да тебя убил? – соседка словно только и ждала, чтобы задать этот вопрос.
– Да я в то время об этом и не думала. Одиноко было, а парень показался искренним таким, хорошим и писал часто. Приятно было получать письма, да и писать я любила. Жаль, ничего уже не помню из писем. Тридцать лет всё-таки прошло. Писал, что дома осталась старенькая мать. Запомнились почему-то его слова «Мы как пылинки в этом мире…».
– Вот, вот, все они на жалость давят, а сами только и мечтают, чтобы им передачки возили, – опять вставила своё слово соседка.
– Да ну, не все же такие, – возразила рассказчица. – Помню, я пожаловалась ему, что в доме холод собачий. Прямо так и написала: «Вот уж пятый раз подкидываю дрова, а всё холодно. Кажется, дует даже из розетки. Хорошо, что местные парни нам дрова перекололи…» Это так задело его, ответил мне, что начинает уже ревновать к этим «парням».
А один раз стихи прислал, простенькие, а в душу запали. До сей поры помню.

Первый снег, - он далеко не первый
в невесёлой жизни для меня.
И совсем не звёздами  на вербы
осыпает, небо заслоня.
Первый снег – безрадостный и серый.
Только даже и на склоне лет
всё равно не потерял я веру:
впереди лучистый мой рассвет…

Вроде как ещё что-то было, подзабыла, видать.
Полгода так мы переписывались, и вдруг Саша этот просит приехать к нему на свидание. В зону.
В этом месте собеседница охнула, глаза её округлились – видно, от страха. А женщина продолжала:
– На дворе-то уж лето было, и я отправилась в Котлас на теплоходе. Там останавилась в гостинице, а наутро поехала в зону. В автобусе спрашиваю, на какой остановке выходить. И тут мне начинают давать советы. Мужик рядом сидел пожилой, так он мне сразу велел невестой назваться, чтобы скорее, значит, свидание разрешили.
Ну вот, добралась я до исправительного учреждения, так и сказала там, когда спросили, к кому приехала да кем прихожусь. А надо мной смеются. Вообще ни от кого ничего не могу добиться, хоть ты тресни. Женщина в форме смотрит с издёвкой, а потом выходит представительный мужик в форме с погонами и говорит этак злорадно: «А твой хахаль там уже всем хвастается: вот, мол, моя колхозница приехала!»

Я как услышала это, пошла оттуда, думаю, надо идти уж на остановку, коли так, но тут смотрю, ведут колонну зеков. Ведут под дулами автоматов. И все они смотрят, как я топчусь тут в пыли, в красивом платье, туфли новенькие на каблуках, лакированные, я их специально  для этой поездки купила. Сама себе показалась ужасно смешной и нелепой.
 – Уголовники что, смеялись над тобой?
– Уголовники не смеялись, они вообще смотрели ничего не выражающими глазами. А автоматы были направлены на них, и было тяжело видеть, что людей ведут под прицелом, как волков каких-то.  А я тут стою, такая очередная "невеста".  Хотелось сквозь землю провалиться.
Да, в тот момент мне было их жаль. Если б я не была такой жалостливой, вряд ли поехала бы на свидание к уголовнику.
 Но я сразу ушла оттуда. Уехала домой, как-то не особенно и расстроившись.
– Дак что, и вся история? А я думала, вы встретились, поговорили...
– Нет, не вся. Было продолжение. Скоро прилетело письмо. Парень, конечно, был огорчён, что всё так вышло. Он всё же успел меня увидеть и досадовал на себя. Мол, посмотрел на тебя и ушёл. А шуткой про колхозницу там встречают всех посетительниц, хоть невестой назовись, хоть знакомой.
И вот зимой (или в ноябре, не помню, но снег уже выпал) Саша вдруг присылает в письме ключ, огромный такой, видать, что самодельный, и опять просит о свидании. Я как на это ключ глянула, сердце прямо ужасом налилось. Но в то же время чувствую: надо ехать.

В письме написано, что я должна прийти на стройку, где они работают. Там он – бригадир, и у него своя будка. От неё и ключ этот. Зайти туда надо ночью, когда на стройке никого нет, и ждать в будке до утра.
– И что, ты всё ж таки поехала? А если бы он тебя там убил? Господи, жуть-то какая!
– Ну да, на душе скребло, но подруги благословили меня, на работе отпросилась, вроде как на свадьбу, и отправилась в Котлас, на этот раз поездом. В условленный день, точнее сказать, вечером доезжаю на автобусе до ихней стройки. Она высоким длинным забором обнесена, а по верху колючая проволока протянута. Пока добралась до ворот, чуть с ума не сошла от страху. За забором-то вышки виднеются. Смотрю, ворота открыты настежь. Захожу внутрь, ищу будку по той схеме, что он мне нарисовал. Вот, кажись, и она! И тут у меня от ужаса аж ноги подкосились. Так и отпрянула. На дверях-то будки нарисованы череп и кости! Нет уж, думаю, наверно, я ошиблась. Наверно, тут трансформатор. Убьёт ещё током. Обошла все строения, нет, всё не то. Надо возвращаться, да и следы мои наверняка завтра подозрение вызовут.
 – Дак что, так и не встретились? – опять нетерпеливо встряла соседка.
– Да погоди ты, всё по-порядку. На другой день, значит, еду я в исправительное учреждение, где Саша мой уже попросил у администрации свидание. Там мы и увиделись с ним, наконец, через стекло. И он ведь убедил меня, что я должна повторить эту вылазку, посмеялся только над моими страхами. Сказал, что так привык к черепу и костям на дверях своей будки, что начисто забыл о них. А ещё сказал, что начальство как увидело утром следы на снегу, так всю стройку перешерстило, – всё искали, кто ночью ходил.

– Ну, ты лихая, конечно, жёнка, вот я бы ни за что не решилась на такое!
– А я вечером опять отправилась на стройку. К счастью, повалил снег, и следы тут же заметало. Нашла будку, благополучно отпираю дверь ключом. Смотрю, в будке тепло, у стены топчан стоит. Я повалилась и до утра продремала, пока заключённых на работу не привезли. Ну вот, Саша и забегает, весь в снегу, свежий такой, улыбается. "Не страшно было?" – сразу поинтересовался, отвечаю: нет.
Принёс бутылку вина, а у меня – кой-какие продукты. Сидим, разговариваем. Парень симпатичный, высокий, сильный, в себе уверенный. И вообще интересный – я это ещё из писем узнала. Трудно, сказал, тут выживать, вечно под дулами автоматов, тяжело морально. Нравы в зоне жестокие, не столь давно ему на голову цементную плиту сбросили, хорошо, что пролетела вскользь, а то бы уже не быть живому. Только шрам и остался. А тут и друзья к нему заглянули, посидели чуток и ушли, ни слова не молвив. Наверно, завидуют, думаю. Нелегко отбывать срок, что поделаешь. Парни молодые, могли бы сейчас с девками гулять. А мы выпили по рюмке-другой да и целоваться начали, между разговорами.

– Дак что, приставал он к тебе? Кочергу-то погрели? – нетерпение и любопытство слушательницы уже перехлёстывало через край.
– Так я ему про ребёнка своего специально не писала, чтобы не провоцировать. Не хотелось как-то без любви в чужую постель прыгать. Я и не боялась совсем, потому что, думаю, в случае чего, можно просто выйти из будки, и тогда ему это дорого бы обошлось.
А он, когда узнал потом из письма, что у меня сыну три года, ответил, что если бы знал это раньше, вряд ли бы смог вести себя сдержанно.
Парень-то интересный, хороший, да… Но искра у меня не проскочила, сердце не ёкнуло, не всполохнулось. Не заболело, не защемило…  Да и у него, похоже... это даже по глазам – и то было понятно…
Вот такие дела. Я спокойно уехала домой, но вымотали меня эти похождения. Даже похудела и осунулась. Домой явилась страшнее атомной войны, думаю, хорош видок у меня, – да, наверно, и подружки так же подумали. А я, хоть молодая и одинокая, а какая-то холодная была к мужикам.  Начиталась про бедную Лизу, не хотелось брошенной оказаться после первой встречи. Опыт такой уже был. Да и секс без любви – что еда без соли.

– Так он, наверно, потом освободился и к тебе прикатил?
– Ничего не прикатил. Переписка вскоре сошла на нет, потому что – какой в ней смысл-то? Ведь видно было, что не влюбился он, и у меня всё глухо. Что-то мне в письме у него не понравилось, написал, что  какие-то плюсики мне ставит, и ребёнок, мол, это тоже плюс. И я дала понять, что интерес мой закончился.
Ему тогда всего год оставался до освобождения, а потом он не имел права жить в Северодвинске. Наверно, уехал потом куда-нибудь в сельскую местность.
Сейчас думаю, как, интересно, сложилась его судьба? Всё-таки не только я его поддерживала в то время, а и он своими письмами меня от одиночества спасал.
Долго я те письма хранила, а потом замуж вышла и выбросила. Сейчас вот жалею! Интересно было бы перечитать на старости лет о былых похождениях...

Женщина закончила свой рассказ, и в плацкарте на некоторое время установилась тишина. Каждый думал о своём: соседка её – о дочке, которую неизвестно что ждёт в отношениях с зэком, а я – о том, что тоже потеряла следы многих людей, с кем выпадало недолгое спутье, но о ком помню спустя три десятилетия…



ТАМ, ГДЕ НАС ЖДУТ

                Моим дорогим соседям

1.
    В пятницу в деревне  объявили: запасайте воду,  в воскресенье отключат водонапорную башню. В конце деревни лопнула труба, срочно нужен ремонт.   Помывшись в субботу в бане, я заодно и бельё постирала, а про воду забыла. Запасла, как обычно, три ведра: на два дня точно хватит.
    А утром в дом буквально ворвался мой сосед, юморист и пересмешник Саша Сторожев, и с порога:
    - Воды-то запасла? Нет? Давай вёдра, я сейчас притащу.
В руках у него пакет с шаньгами.
    - Вот, Тамара послала, горячие ещё.
Ясно, сосед хочет опохмелиться, но сегодня это не вызвало у меня раздражения, - может быть, потому, что начал он не с комплиментов сомнительного свойства, да и вид горячих шанег тому способствовал.  "Ладно, - говорю, - носи воду,  выпивки у меня всё равно нет,  дам тебе денежку".
Подала ему два вёдра, а ещё два, говорю, есть в предбаннике.
   Некоторое время спустя Саша заглянул в дверь: принимай работу. Выглянула и ахнула:  все тазы и вёдра стоят на веранде, доверху наполненные водой.
    - О боже, ты что, с ума сошёл? Зачем мне столько воды?
    - Да пусть стоит, вдруг водопровод долго не сделают.
На другой день  сосед опять возник на пороге, с охапкой дров в руках.
    - Сейчас я тебе дров наколю.
- Ой, нет, не надо, я и сама могу, ну разве что коряги суковатые расколоть можешь.
 Через пять минут он приволок к печке толстенные поленья.
- Ну куда мне с такими, на улице-то  тепло. И вообще я через неделю уезжаю в город.
- Как, уже уезжаешь? - всполошился он. - И друзья-соседи мои все уехали, вчера тот, сегодня эти, совсем скучно стало, а без тебя мне вообще поговорить будет не с кем!
Мне стало жалко Сашку, в голосе его звучала неподдельная тоска. Заметёт зимой деревню, даже фонари  теперь еле светят, на улицу страшно выйти, волки то и дело следы оставляют, добычу ищут. Стоит собаку на улице оставить, и поминай как звали.
    И что поговорить не с кем, тоже верно. Мне частенько приходилось  слушать его сто раз уже слышанные байки, но через час я уставала и выпроваживала словоохотливого соседа. Надо бы записать  его россказни, - не в первый раз подумала я. А сказала:
    - Так уезжайте с Тамарой в город, к сыну!
    – Ты же знаешь,  мама с нами живёт, - с грустью возразил он.

    Есть мужики, которые на бутылку просят денег в долг, а Саша всегда старается  что-то сделать по хозяйству. «Друг всех одиноких женщин» - подшучиваю я над ним. Возле дома у него целый склад старой техники: холодильники, стиральные машины и т.п. Свой "вигвам" он затянул крупной сеткой экзотического вида, притащил туда старый диванчик, телевизор. Рядом же стоит его неизменный «фаэтон» - уазик,  старый, как динозавр. Внутри он с выдумкой украшен хозяином. На нём Саша возит жену Тамару в магазин, в лес за грибами, на Двину купаться. Этим летом мы раза три ездили с ними на реку - посидеть там на камнях, вина попить, позагорать, в высокой осоке пособирать особенно душистую дикую мяту.
    Лето выдалось знойным, и вода в Двине была необычайно тёплая. Да жаль, босой здесь в воду не войдёшь: острыми каменьями усыпан весь берег. Я нашла среди камней куриного бога – камень со  сквозным отверстием. По преданию, он приносит счастье. Кур в деревне никто не держит, но камень даёт защиту не только птице.
А пока мы купались и загорали на огромном камне, Саша напилил целую тележку дров из принесённых водой брёвен.
    Река, обычно  пустая, порадовала нас видом буксира, тащившего баржу. На том берегу  копачёвские дома  краснели и синели новенькими крышами. А у нас в Ичково дач никто не строит, да и вообще в деревне жизни мало.
    В Копачёве же  ещё остался в местном ДК филиал сельсовета. Поднимаешься прямо от переправы по высоченной лестнице и оказываешься возле ДК. Крутые угоры здесь когда-то, в давние-давние времена, оставил ледник. Средь них плутает извилистый ручей, несёт свои быстрые воды в Двину, громко шумит на перекатах. Особенно шумен водопад. В начале прошлого века на этом ручье стояла мельница. Отсюда и название - Мельничный. В месте его впадения в Двину из-за бурного течения лёд по осени долго не замерзает.
    О многом поговоришь и подумаешь, сидя   у реки. О том, как меняются времена, а с ними люди. Тамара вспоминает, как приехали они с подругой когда -то в Копачёво по распределению, работать на маслозаводе. Приехали весной, в самую распутицу, неделю не могли попасть в хозяйство из-за разлившегося ручья, жили у какой то бабки в большом холодном доме, без денег и тёплой одежды... теперь это кажется немыслимым. А как работали! Таскали тяжеленные фляги со сливками, то в ледник, для охлаждения, то на берег, чтобы отправить на барже в райцентр. А баржа приходила ночью, грузчики ругались, если девчонки задержатся хоть на немного. А они в клуб на танцы ухитрялись сходить, дав наказ кочегару оповестить их о приходе баржи. Тот прибегал в клуб, кричал: такие-то на выход! Скатывались с высокого угора, бежали таскать тяжелые фляги... Разве нынче будет кто так работать? Не едет молодёжь в деревню, да и куда ехать, если садик и школу закрыли, народ в города разъехался? Молодое поколение приезжает, на корову  да на кур смотрят как на чудо. Откуда берется молоко, знать не знают...
    А вдоль нашего берега поднимается молодой сосновый бор. Сосенки выросли из семян, принесённых сюда половодьем. Хорошо, если приживутся, не снесёт по весне льдинами - будем грибы по берегу собирать, дышать воздухом целебным.
А ведь был когда-то внизу под деревней  красивый бор, люди там отдыхали, да додумались выкорчевать его в годы коллективизации, чтобы увеличить площадь лугов. Вот только травы хорошей  там так и не выросло. А какую красоту сгубили!
Леса теперь восстанавливаются везде, где их мелиорацией вывели. А деревня  уже не восстановится. Дачники и те не очень охотно строят дачи в деревне, отделённой рекой от автотрассы.
   
   Осень заставляет собираться в дорогу всех, кто приехал на лето или по каким-то причинам не может зимовать в деревне. Скоро последняя красота облетит с деревьев, будет серо и пусто. Вспоминаю, как несколько лет назад я вот так же уезжала в город. Паром копачёвский, колхозный, старый как мамонт, и капитан намекает, что мы на переправе - "на птичьих правах".  Поскольку наш колхозный паром давно списан, катер ржавеет на берегу. Спасибо, хоть вообще перевозят, пока их коровы и дойка на нашем берегу. Загонят коров на зиму - и всё, переезжайте, ичковцы, в любую погоду на лодках.
   Дачники и гости, кто на машинах, кто без, заполнили баржу "под завязку", ватерлиния едва виднеется из воды. Наша машина не поместилась, мы ждём на берегу следующего рейса. Катер натужно пыхтит, тяжело  разворачивается, его относит течением, наконец, паром начинает медленно удаляться. Кажется, вот-вот баржа зачерпнёт бортом. На берегу, у самой воды виднеется сгорбленная фигура. Это Саша Сторожев. Чудит опять сосед, руки вслед простёр - и поёт, и, перейдя на стихи, читает что-то грустное, рубцовское... Провожает родных и друзей, многих - до весны... Паром уже далеко, Сашка подходит к нам...  боже, какие слова он говорит! Сколько в них страсти и неподдельной тоски, боли за деревню, где на зиму на сотню домов остаётся лишь сорок жителей! "Надо запомнить, - спохватываюсь я, - стихи написать". Слова почти буквально легли в строки.

- Провожаю теперь всё чаще,
Да привыкнуть никак не могу!
Тяжело,  тяжело прощаться,
Оставаться на берегу!

Провожать – значит, сердце тратить!
Не запьёшь этот горький вкус!
Если плакать  – так слёз не хватит!..      
А оглянешься – берег пуст…

3.

    Приехав в Ичково тридцать лет назад, с Сашей Сторожевым я познакомилась по работе. Он тогда шоферил, иногда заменял электрика, да и вообще был мастером на все руки.  Нередко по работе ездила с ним в город. О чём только не говорили в дороге! Чаще всего, наверное, он любит вспоминать, как в юности, ещё до службы в армии, был влюблён в девчонку из соседнего посёлка Орлецы. Как однажды возвращался оттуда в тёмное время через кладбище. Девчонка была красивая. Но человек полагает, а Бог располагает.
   - Принёс как-то я ей большую рыбину, леща, она взялась чистить, - вспоминает Саша. - Вижу, ничего у неё не выходит, потому что чистит неправильно, по чешуе. Решил подсказать, переверни, говорю, рыбину-то хвостом к себе. А она схватила леща за хвост и хотела меня по лицу ударить, замахнулась уже, смотрит так зло. Да рыба живая была, вырвалась, бьётся на полу. Девка красивая, а в одно мгновенье стала бабой Ягой! - завершил свой рассказ Саша.
    - А как вы с Тамарой познакомились?
    - Отслужив в армии, я вернулся домой, в родное Ичково. А Тамара уже на молзаводе работала. Девушка симпатичная, скромная. Парни холостые все тогда на неё внимание обратили, на танцах вились возле. Сосед мой сразу стал за ней ухаживать. Да она делать выбор не спешила. Я тоже был парнем скромным, ждал, как ляжет карта, хоть и ревновал её страшно. Соседа, правда, пару раз отметелил, но уважал её выбор. Так я два года ходил вокруг да около. А потом думаю, надо предложение делать. Запряг лошадь в розвальни, 28 декабря это было, приехал на маслозавод, сотруднице её сказал, что хочу жениться на Тамаре, хочу везти её в сельсовет. Та интересуется, в курсе ли Тамара. Поскольку, говорит, не одета она для такого события, на работу пришла в старом пальто. А Тамара слышала, видно, разговор, выходит к нам, и пальто уже на ней новое! Я понял, что она не против, и сделал ей предложение. И мы поехали в сельсовет подавать заявление. Заполнили бланк, а мне говорят, надо рубль пятьдесят за него заплатить. А у меня с собой и денег-то нету. Но Тамара выручила, заплатила денежку. Обратно мы уже под шубой ехали, целовались всю дорогу. Лошадь сама нас привезла и у конюшни остановилась. А я вот теперь думаю, отдавать ли Тамаре эти рубль пятьдесят или не надо?
   
    Слушая его рассказы, я подумала, что о нём можно написать книгу. Нереализованный талант артиста вырывался наружу, в его байках быль перемежалась с выдумкой, обрастая с каждым пересказом новыми, невероятными подробностями. Но не это, конечно, стало основой моих зарисовок о нём. А собирательный образ русского мужика, без которого деревня утратила бы свою изюминку. С его семьёй - женой Тамарой я познакомилась позже. А переехав в другой конец деревни, обнаружила, что мы стали соседями. Их семья к тому времени уже жила в своём доме, с матерью Саши - бабой Талей. И я поняла, что писать надо не о нём одном, а о всей их дружной, самобытной семье.
    В деревне вообще люди хорошие, интересные. Но кто, как не соседи, всё время на виду, о ком знаешь больше, чем о других? К кому спешишь в горе и радости, расспросить-рассказать о делах, послушать деревенские байки да и просто посидеть в праздник, попить вина да попеть песен?  А с Тамарой мы какое-то время и работали вместе - она ухаживала за телятами, я лечила.   
   В жизни нет незначительных, не значимых событий. Всё, что бы ты ни делал, стоит внимания, всё надо делать со вкусом. Пьёшь ли вино, копаешь ли грядку, топишь ли баню, печёшь ли пироги. Не зря говорят: "Всё бы смотрел, как течёт вода, горит огонь и как работают другие". Особенно если работает человек с душой, красиво.      
    Вот по весне мы сажаем картошку. Наши поля  рядом. Я иду бороздой, бросаю сверху вниз картошины через каждый шаг, а Саша - чуть впереди, по своей борозде. И картошку не бросает, как я, а кладёт бережно, как женщину на перину, в мягкую земную постель, и сверху ростки сразу земелькой присыпает, чтобы не обломились. А ростки у картошин длинные, топорщатся, как паучьи лапы, белые только. Отращивал он картошку по особой методике, им же изобретённой. Оттого и урожай по осени радует.
    Как тут не удивляться, как не запечатлеть в стихах такие моменты быстротекущей жизни?
    Не столь давно мы проводы Зимы отмечали, чучело Масленицы сжигали. А сделала  её внучка Тамары и Саши - Алиса. Собрались соседи, дети, внуки, кто-то из друзей даже с другого конца деревни пришёл... Но, пожалуй, лучше, чем в стихах, мне уже не рассказать.

Вот и завершенье Масленой недели.
Ну-ка, кто сегодня чучело не делал?

Притащили сена, и платок, и платье.
В руку банный веник девушке приладьте!

А сосед весёлый – он опять всех круче:
Щеголяет в шубе явно от Сердючки.

Зимушку одели в шёлковое платье.
Заключил он девку в жаркие объятья:

– А давай-ка в баню мы пойдём на пару:
Веничком на славу я тебя напарю!

Чай из самовара да блины горячи –
Всё сегодня даром. Нам коня запрячь бы

В расписные сани, пусть звенят подковы!
Только нету санок, нет коня лихого.

Чучело сгорело. Все и всех простили.
Были ли обиды? Мы их не копили!

А к лицу нам, жёнки, эти полушалки!
Гармонист весёлый нам не помешал бы!

Завершился праздник дружным хороводом.
Славно жить в деревне
                вот с таким народом!

   Вещи собраны, пора в дорогу. Уезжаю с дочкой, она торопится в Москву. Тамара на прощание угощает горячими шаньгами, ещё и с собой суёт пакет "подорожников". Оставляем им Лапу - нашу чёрную длинношерстную собаку. Из-за этой длинной шести, особенно на мордочке, вид у неё свирепый. Как, наверно, у собаки Баскервилей. Что совсем не соответствует её доброй натуре. Правда, полаять Лапа любит. Как за дверь выпустим, так словно подменили: лает столь яростно, что диву даёшься. "Порви их всех!" - шутим мы, отворяя перед ней дверь. Но сегодня, как ни странно, нашла на Лапу лень. Вырвавшись на улицу, она хотела залаять, но вместо этого только громко щёлкнула зубами...
    А собачатина наша соседей полюбила с первого дня знакомства. Почуяла животинка, что хозяева обожают животных, и теперь всё возле них крутится, к ночи только домой является. Девяностолетняя бабушка, мать Тамары, мохнатую постоялицу сахарком балует да косточками куриными. А Лапа и в магазин с Тамарой, и в машину к Саше вперёд него заскакивает.
    А в город взять её мне некуда.
    Сейчас Саша отвезёт нас до реки на своём "фаэтоне". Выходим с баулами на дорогу. Тамара уже спешит к нам от своего дома, обнимаемся на прощание, как родные.
    И снова в ожидании весны побежит-заторопится время, что всю зимоньку тянулось, как куделя в прялице. И где бы мы ни были, сердце полетит туда, где запах травы, талой воды в половодье, разогретых на солнце стен дома, - туда, где нас ждут.

2.      

    Баба Таля приходит  ко мне просто так, попроведать по-соседски. Ей около восьмидесяти, она вдвое старше меня. По дороге она обязательно заглянет в сарай: «Ой, сколько дров-то Серёга наготовил! Молодец, молодец! И в костры сложил!» Проинспектирует погреб, огород, веранду, баню, даст наставления. «А я-то даве картошку резала, дак едва расклонилась... А Тамара с пирогами проканителилась, только сейчас на работу убежала», – далее обязательно следует краткое сообщение о сыне: «А Сашка-то опять напился, ерети;к окаянный, опять кулемесит! Поросёнка вчерась заколол, дак всё обмывает».
Спросит: «Робята-то не приехали?» И сама себе ответит: «Да не;откуль и быть». Это о детях, потому что на дворе весенняя "распута", и переправы за реку нет. Дети отправлены в интернат, в том числе и её внуки. Луга затопило, а катер пока на воду не спущен.
    Но цель  прихода ко мне иная. «Ну-ка, полечи-ка мне ухо!» – просит, нет, скорее, командует она, и объясняет, каким образом я должна это сделать. Я беру большой лист бумаги, сворачиваю его  рупором, узкий конец приставляю старушке к уху и поджигаю. Бумага сгорает, остатки я выбрасываю. «Ну вот, кажись, полегче стало», – баба Таля повязывает платок. Седые волосы аккуратно уложены на затылке. Я невольно любуюсь  красотой этой далеко не молодой женщины, одетой в будничную одежду: тёплую безрукавку поверх вязанки, фартук, на ногах чулки и тёплые носки с галошами.
    Баба Таля давно уже ничего не слышит, но понимает по губам. Несмотря на недуги (больные суставы и глухоту), она всегда в хорошем настроении. Выйдет поутру на улицу и со всеми, кто мимо идёт, побеседует. А чтобы лишний раз зайти в гости, придумала хороший повод: позвонить дочери. Дочи в райцентре, в детском садике работает. Конечно, телефон есть и дома, да не хочется ждать, когда сын или сноха придёт с работы.
Вот и сейчас она просит набрать номер дочки. Я набираю, говорю: «Надя, мать хочет с тобой поговорить»,  передаю трубку бабе Тале и ухожу на кухню.
    Вскоре баба Таля зовёт меня, я выслушиваю по телефону ответ и пишу ей на бумаге. Вот так мы и общаемся с ней.
    Когда я родила последнюю дочку и назвала её Наташей, баба Таля, узнав об этом, очень обрадовалась:
– О, в честь меня назвала! Молодец, молодец!
    Сама она дожила до девяноста лет и всю свою долгую и трудную жизнь смотрела в будущее с оптимизмом. Чего только ни приходилось делать ей в колхозе, куда работать пошла совсем девчонкой. Однажды разговорилась она и рассказала, как раньше жили да работали «без устатку».
    «С телятами я не один год обряжалась, а с ними, известно, глаза да глазоньки нужны. Вдруг да сено осотисто попадёт либо тохлое какое, или телёнок шибко поедистый – съест больше чем надо, запоносит – выхаживаешь, несёшь, бывало, из дому сухари да сырые яйца. Ведь за каждого, не дай бог, павшего теленка платить бы пришлось из своего кармана. Накормишь, проверишь каждого, не заболел ли, тогда и домой подёшь, и душа во спокое».
     Я слушаю, то и дело кивая головой в знак согласия – работа телятницы мне, как ветфельдшеру, знакома до тонкостей.
«А когда дояркой работала, такой случай был, – вспоминает старушка. – Корова заболела, да самолучшая, жвак потеряла. Лежит, как буберега, кабыть кто оприкосил. А ней уж телиться бы надо, навымнула  уж. Я давай неё сеном укутала, спину растираю, в рот верёвку продела да за рогами завязала, чтобы, значит, жвачка-то появилась. Сбегала в контору, ветеринара по телефону вызвала, он на лошади из Ступина приехал, давай лекарство поить да уколы делать. Выходили коровушку.
     А председатель колхоза у нас до того уж строгий был! Но, что говорить, справедливый. Вашуков Андрей Петрович. Бывало, в пять часов утра дойка начинается, а они с главным зоотехником Пелагеей Ефремовной Фоминой изаранку уж фермы обходят, проверяют, как дела идут. Каждому подростку председатель посильную работу даст и спросит потом по всей строгости.
     Бывало, по колхозному радио скажет: «Сегодня хорошо работали те-то и те-то, – далее следовали фамилии особо отличившихся, например, на сенокосе. – Деушки молодые, а коли будете работать так, как Манька с Веркой, никто вас и замуж-то не возьмёт!»
    А одно время я с быками работала, – продолжает баба Таля. – Тут и мужику-то страшно, а я тогда была совсем молодёхонька. Один раз повели мы племенного быка в Ломоносово, а под Холмогорами у него кольцо из носу выпало (для усмирения  быкам в носовую перегородку кольцо вставляют). Мы давай звонить в Холмогоры, чтобы дорогу быку дали. Не дай бог, кого на рога подымет. Так и довели  него до места.
     А потом ещё я семя для коров из соседнего села возила, на жеребце верхом скакала. Жеребец-то нрава крутого был, молодяжка. Повезла я на нём зимой деньги в райцентр, время уж тёмное, дорога кривая по той стороне Двины, кальи большие, а витер холодной, пробористый, наскрозь продувает. Жеребцу, видать, чего-то попритчилось, понёс, а у меня вожжи были на руку намотаны. Пала я на сани, а жеребец не один десяток километров пробежал, пока в дерево не упёрся. Опамятовалась я, хотела него набить, да жалко стало, натерпелся, говорю, голубанушко…»
    Наталья Александровна Сторожева и на ВДНХ дважды ездила, грамоты получала. Колхоз-то передовой был, на весь Союз известный: коровами холмогорской породы,  удоями да привесами. Недавно стали женщины фотографии ветеранов труда в клуб собирать, и под картоном на портрете бабы Тали две грамоты обнаружили. С ВДНХ. На одной, 1938 года, написано «Лучшей телятнице Архангельской области», на другой – уже в 1955 году, – «Лучшей доярке Архангельской области».
     А председателю колхоза Андрею Петровичу Вашукову в 1966 году присвоено звание Героя Социалистического Труда, с вручением Ордена Ленина и золотой медали «Серп и молот». Пелагее Ефремовне Фоминой в 1955 году присвоено звание Заслуженный зоотехник РСФСР, также с последующим вручением орденов и медалей. Животноводческая ферма колхоза «Новая Жизнь» стала лучшей в СССР по качеству скота и его продуктивности. Вот такие были люди в нашей деревне.
     Шестерых детей вырастила Наталья Александровна и внуков вынянчила. Муж её Николай Александрович справный хозяин был, да в семьдесят третьем умер в больнице от воспаления лёгких, царство ему небесное. Дочери в райцентр уехали жить, двоих сыновей похоронила. С ней только сын Саша с невесткой Тамарой. Оба такие, что и «мёртвого разговорят». Тамара из вельской деревни родом. Двоих сыновей с Сашей вырастили. Работала на маслозаводе, а когда здоровье стало подводить, пошла в телятницы. А Саша, повторюсь, и шоферил, и электриком работал, и мехмастерской несколько лет заведовал.  Родное Ичково для него – «пуп земли».  Как и для каждого, навсегда связанного пуповиной с малой родиной.
     Саша помнит и любит пересказывать истории, произошедшие с ним  или с кем-то из односельчан, особенно смешные. И сам почудить не промах. То зимой из бани голый выбежит, привязав вместо фигового листа мочалку, то в костюме рокера на  козле скачет, хоть стой хоть падай. То с красным флагом ходит в праздник. Не все, надо сказать, его чудачества понимают.
     Довелось как-то  с ним на машине ехать, так он руль отпускал и так «каскадировал» меж канав по разбитой лесной дороге. А в молодости пришлось с ним на лодке в шторм переезжать, когда паром посреди реки сломался,  так он ещё не такие кренделя на лодке выделывал…  Но я решила: если он смеётся да песни поёт, то и мне бояться нечего. Молодо-зелено. Сейчас бы от страху умерла, наверное. При умеренно сильном ветре и то на лодке страшно, не то что в шторм.
     Есть в деревне люди, что живут только своими заботами. Такие и в баню к себе приезжего человека не позовут, – боятся, что от лишней воды пол быстро сгниёт. Сошлются, что своих домочадцев много. Или откажут под предлогом, что муж (жена) приревнует. А у Сторожевых, когда они после женитьбы в восьмиквартирном доме жили, всегда семей десять в бане мылись. А однажды – даже целый студенческий отряд, приехавший в колхоз картошку копать.
     А не так давно лесорубы к ним в баню напросились, что вдоль линии электропередач лес рубили. Бригада со станции Ломовое, четверо молодых парней. Не могла, видно, администрация найти  рабочих в своём районе, пригласили людей издалека, а позаботиться о них не подумали. Жили ребята в палатке, мёрзли, питались одними грибами да чаем – без денег и без продуктов. Сторожевы, когда узнали, не только их в баню позвали, но и мешок картошки с собой дали.

     Пустеет деревня. Давно умерла баба Таля, да и моих сверстников многих уже нет в живых. Заглохло производство, вывезли на бойню последнюю корову. Народ разъехался в поисках работы, зимним вечером пройдёшься по деревне – редкие окна светятся. Хорошо хоть ещё дорожники дорогу время от времени чистят да фонари горят в тёмное времечко. В нашем конце деревни народу почти не осталось, а мужиков тем более. Хорошо, что Николай Рудаков на тракторе своём и поле вспашет, и картошку выкопает, и дрова подвезёт, спасибо ему.
     А без Саши Сторожева вообще обходиться трудно. Сломается что: газовая плита или электричество вдруг пропадёт, куда идти, кого звать? Конечно, к Саше, ведь он на все руки мастер, любая работа ему к рукам. С шутками-прибаутками машину стиральную наладит, проводку заменит. Да ещё и смешными байками душу потешит.
     Домой к ним, что ни день, соседи в гости заходят, хлебосольные хозяева всем рады. И сами постоянно то печи топят по просьбе уехавших ненадолго соседей, то кошек-собак кормят. Да и своих кошек иногда до десятка доходит. Брошенных беззаботными дачниками либо местными бедолагами.
     У Тамары всем клички смешные придуманы. Лапочка – трёхцветная, глаза узкие, как у гремлина, лежит как воротник на шее у хозяйки. Матрёшка – длинношёрстная красавица. Лапой со стола вкуснятину достаёт.  Кашка – приёмыш, до сих пор людей дичится. А у хозяйки с коленей не слезает, пушистым хвостом машет: гладь, мол, хозяйка!
     Поросёнок у них по-вьетнамски хрюкает. А козы у Сторожевых и вообще чуднЫе. Козёл огромный, чёрный, рога крутые, на днях ухитрился из хлева выбраться в коридор, верёвкой обмотавшись, как хозяин-электрик – проводом. Возле дома у Саши машина стоит, «уазик» старенький, так козы наверх забираются и с высоты окрестности озирают. Такие же весёлые и добрые, как и их хозяева.
     Козу доить соседка Люба приходит. Конечно, Тамара и сама бы подоила, да сочувствует тем, кто остался без работы и теперь вот вынужден по людям ходить, предлагать свои услуги: кому дрова расколоть  да сложить, кому ягод из леса принести или веников берёзовых навязать для бани. Подоит козу Люба, а Тамара её супом накормит. Грибовницы наварит, иногда, смотришь, человек на десять, всех за стол посадит. А ведь дай им денег за работу – пропьют. А так и волки сыты, и овцы целы.
    В деревнях испокон люди держатся вместе, потому что, как в большой семье, все зависят друг от друга. Случись что, и подставят плечо друзья и соседи. Пропавшую осенью в лесу пожилую женщину всем миром искали. Под Новый год клуб загорелся – общими силами отстояли.
   Жива деревня, пока есть в ней такие люди, как мои соседи, о ком говорят «соль земли русской». Никогда они не скажут: «не мои проблемы» или «моя хата с краю». Словно потоки  доброй энергии концентрируются вокруг них, объединяют и заражают оптимизмом тех, кто рядом, помогают в наше смутное время выжить.
2021 г.


И РЯБИНЫ ГОРЧАЩАЯ ГРОЗДЬ

                Ожидание счастья неотделимо от счастья,
                как тень моя от меня.
                Аюна Аюна

  На праздник, на восьмое марта, в доме внезапно рухнула труба. Не та, что на крыше дома, а та, что на чердаке идёт от печки до крыши. Только сгрохотало да пыль просыпалась на кухню. Дома в это время была восьмилетняя Полинка, да мать на кухне картошку чистила. Полинка огорчилась, что так праздничный день начался, занялась чем-то в своей комнате, но вскоре почувствовала сонливость.  Прилегла на кровать, и сквозь сон услышала: "Беги  к соседям, скажи, что я угорела". Кое-как девочка сползла с постели и побрела к соседям. Угар уже успел подействовать  на неё, и если бы не мать, она бы и не проснулась.
  Соседи жили через дом. Спотыкаясь на каждом шагу, шатаясь, как пьяная, Полинка брела по сугробам. Узенькая тропа уходила из-под ног, и девочка несколько раз упала в снег. Но мысль, что мать может умереть, если она не дойдёт, заставляла вставать и идти дальше. Как зашла в дом, уже не помнит. Только и вымолвила: "Мама там угорела, ей плохо". А мать уже следом идёт-торопится, за дочку переживает. Соседи вовсю хлопочут: виски девчонке нашатырным спиртом натёрли, по ягодке клюквы в уши сунули. Потом признались, мол, глядя из окно, подумали про неё: уж не пьяная ли?
    На другой день пришёл печник и, пока Полинка была в школе, заново сложил трубу.
И припомнилось вдруг ей, что был уже похожий случай в её раннем детстве.
     Мать не раз рассказывала, как в избе рухнул кожух у русской печки, и тоже на какой-то праздник. Как пришёл мастер по печам, "быстрёхонько кожух переложил, даже кусочка глины на пол не уронил, до того чисто сработал!».
А печник в деревне один - Михаил Пригожий. Имя его в деревне постоянно на слуху, и не только по поводу печей. Деревня небольшая,  каждый человек на виду. А он – мастер на все руки. И тракторист, и плотник, и электрик, если понадобится. Помнится, и бабушка её рассказывала:  «Лидия пригласила него радио починить, дак он заходит и с порога спрашивает: «Можно?» А я отвечаю: «Можно, да только осторожно!». В голосе бабушки звучали агрессивные нотки, Полинка чувствовала, что бабушка почему-то неприязненно настроена к этому человеку. Не раз она в разговорах упоминала его имя, и по всему выходило, что человек этот какой-то странный.
 Что-то скрыто за этим, какая-то тайна.

 Бабушка умерла год назад, и теперь девчонка часто сидит одна, дожидается мать с работы. Сумерничать в одиночестве скучно, и она бежит в соседний дом, к старикам Василию и Аннушке, прихватив печенюшек да конфет. У них обычно  старушки собираются, пьют чай да играют в карты.   Полинка у матери "одинака" – ни сестры, ни братика. Мать же на работе допоздна, придёт не скоро. А соседи всегда гостьюшке рады.
  Хозяйка дома – маленькая, худенькая, за добрый нрав её зовут не иначе, как Аннушкой. Она уже согрела самовар.
– Старой! – зовёт она мужа Василия, – Неси-ко давай самовар на стол!
И «старой» тоже обращается к ней не иначе, как «стара», хотя им лет по пятьдесят пять, не более. Так принято в их семье, как и во многих других в этой деревне.
   Василий ставит самовар на стол, да и сам сияет, что тот самовар, - полное, красное лицо, в мелких капельках пота, пышет жаром. Медный самовар  начищен до желтизны. Полинка, конечно же, не упускает случая посмотреться в него – как в кривом зеркале, в нём отражается смешная выпуклая рожица. Девчонка не может удержаться от смеха.
– Рот до самых до ушей, хоть завязочки пришей!  –  тут же шутит кто-то из старушек.
  Собравшиеся здесь пенсионерки: Настасья, Марья и Парасковья тоже пришли со своими «гостинцами».
   Любят в деревне чай из самовара, водица из него «порато скусна, без накипели, потому как с речки принесёна». «Пей, Еремей, не болотна вода!» – приговаривает  Аннушка, подливая девчонке на блюдце. В компании Полинка пьёт уже пятую чашку. А чтобы больше не наливали, надо опрокинуть чашку на блюдце кверху дном. Что она и делает.
  Чаепитие заканчивается, начинают картёжничать, уже  в компании с Полинкой. Играют в «подкидного дурака», и девчонка постоянно проигрывает. В шутку она хватается за голову, изображая отчаяние.
  «Ой, это у нас Мишка Пригожой всегда за голову-то хватается!» – слышит она. Это Василий говорит, муж Аннушки. Любит он подшутить над девчушкой. Скажет: «Тебе палец покажи, так тебе и смешно!», – а Полинка хохочет-заливается. И опять за голову хватается при очередном проигрыше, чтобы добрых людей рассмешить…  А старики весело её подначивают.  Или вдруг вспомнят, как этот самый Мишка Пригожий на балалайке лихо играет, и запоют частушку про «балалайку, восемь струн…». Или заведут ещё какой-нибудь разговор о нём. И при этом на девчонку странно поглядывают, словно сказанное напрямую её касается. Словно Михаил имеет к ней какое-то отношение.
  Не сказать, чтобы задевало всё это Полинку. Но застревало в её детском сознании, чтобы лежать там до поры до времени.

   ...Полинка учится во втором классе. Отца она знает только по рассказам матери. Зовут его Николай, он погиб на войне. Ко дню Победы учительница в школе составляет список солдатских вдов, и Полина просит включить в список и её маму.  Мать часто вспоминает Николая, говорит, что любит его до сих пор. Но сейчас на вопрос дочери отвечает неохотно, говорит, что умершие от ран в списках погибших не числятся. Перебирая старые фотоснимки, Полинка  ищет фото отца, но, похоже, его просто нет. Зато есть фотографии  друзей матери, подписанные ей на фамилию Николая.
     Работала Лидия в годы войны в далёкой деревне Ичалки Горьковской области. Здесь, возле извилистой речки Пьяны, и зародилась их с Николаем любовь. А у матери, по рассказам, была ещё одна дочка. Малышка прожила совсем недолго, причины её смерти непонятны, да и говорить об этом, похоже, матери трудно.

   Работает Лидия зоотехником,  с работы приходит поздно, зимой уже затемно. По узеньким тропинкам идёт с керосиновым фонарём "Летучая мышь". Работа в животноводстве такова, что каждый день что-нибудь случается. То свет отключат из-за поломки и приходится людей звать, чтобы подоить стадо вручную, то сторож ночной запьёт, на работу не выйдет. Вот и вчера пришлось поздно вечером идти искать замену. "Хорошо хоть Полинка дома одна не боится, - радуется она. -  С бабушкой, царство ей небесное, хорошо внучке было и мне спокойно, бабушка, бывало, всегда дома, шьёт да песни поёт. Да истории из своей жизни рассказывает...
 Учится дочка вроде и неплохо, да вот беда, очень уж застенчива. Зато после школы  как убежит на горушку к ребятам, так до темна на санках катаются. Вон, валенки совсем прохудились, надо снести Пригожему, за вечер подошьёт. Подрастает дочь, того и гляди про отца спрашивать начнёт. А в деревне шила в мешке не утаишь..."
 
  А Поле долгими зимними вечерами так одиноко! Отца забрала война, бабушка умерла. Нынче она совсем сиротина, ведь нет у неё ни сестрёнки, ни братика. Как не завидовать соседям, у которых есть и мужчина в доме и детишек прибавляется год от году. Когда у тех последний ребёнок родился, Полинка расплакалась: "Почему им медичка в чемоданчике ребёнков приносит, а нам нет?"  И она  коротает вечера в обществе кошки, матерь с работы дожидаючись. А ещё  часто думает: "Вот был бы жив отец, он обшил бы углы у дома. Вон как у соседей красиво дом смотрится. И рыбы наловить некому. Плохо без отца".
   Но в последнее время в её голове "неизвестно что творится". Так сказала бы мать, если б узнала, да Поля даже под большим секретом никому о том не рассказывает. О том, что её внезапно посетила любовь. И зовут его Колька, Николай. "Красивое имя, думает девчонка, - как у моего отца". Любовь вроде детская, а думы о нём с утра и до вечера. Как лихо Колька на лыжах катается, все самые крутые угоры им покорены! И она представляет его героем недавно прочитанной повести Короленко "Дети подземелья". Смелым и отважным, добрым и сильным. Такой он и есть. А вчера случайно остались в классе вдвоём, так сидела ни жива ни мертва, даже дышать рядом с ним боялась...

                * * *

  В детстве время летит незаметно, каждый день в радость. Трава зелёная появилась – счастье, а ну, скорей по проталинам босиком бегать, река разлилась – давай после школы на лодке кататься. Поле уже тринадцать, и учится она теперь в соседнем селе, за семь километров. Школьники живут в интернате, домой ходят только на выходные. И сегодня ребята идут домой, выбрав дорогу через лес. По дороге шутят, смеются, любуются весенней природой.  И вдруг один из парней, приезжий (свои-то, местные такого никогда бы не позволили) начинает приставать к Полинке  с вопросом: «А вот чья ты дочь?» Помолчит, и опять: «Чья ты дочь?» И смотрит нагло, насмешливо. Поля не понимает вопроса, молчит. Тогда он называет хорошо известное ей имя...
  Девчонку трясёт от возмущения такой наглостью, смысл сказанного с трудом доходит до неё. Домой она прибегает в слезах, жалуется матери на нахала, а потом прямо спрашивает, правда ли это? Мать всё отрицает, переводит разговор на хозяйственные заботы, и недавняя Полинкина обида постепенно тает.
  О перипетиях взрослых отношений девчонке размышлять ещё рано. Ей непонятно, как может чужой человек, у которого своя семья, быть её отцом. И она выбрасывает непонятную тему из головы. Как не задумывалась до сих пор о том, что Николай, погибший на войне муж матери, не мог быть её отцом, ведь родилась она через десяток лет после войны.
  Став старше, задаёт она вопрос об отце своей тётке – сестре матери, и та начинает витиеватый рассказ, что был-де у матери некий милиционер из райцентра, но давно уже умер. Вот он-то и есть её отец. Как говорится, в ответ на одну загадку – другая, да и эта, поди,  не последняя. Долгое время Полинка верит в эту версию, даже подумывает поехать в райцентр, чтобы  узнать хоть что-то. Но  время идёт,  лето  сменяется осенью, зима – весной, хватишься – а уже и детство позади, вот тебе уже и шестнадцать.   
    Весна кружит голову, волнует, звон ручьёв слышен даже через закрытые окна, апрельский день расточает солнце. Сегодня мать провожают на пенсию. Накрыты столы в большой комнате, гости произнесли уже не один тост. Полина за стол с гостями не садится, она подаёт с кухни необходимое: новые блюда, бокалы, соль…
   Освободившись, она через открытую дверь наблюдает с кухни за гостями. Гости поют старинные песни. Прямо напротив двери сидит хорошо знакомый ей Михаил Ефимович Пригожий. Он играет на гармошке, поёт, застолье дружно подпевает. Потом заходит речь о балалайке, на которой он тоже мастер играть. Полинка подаёт ему балалайку, которую она выпросила у матери, чувствуя сильнейшее желание научиться играть. Ещё в раннем детстве волновали её звуки гармошки и балалайки, долетавшие издалека во время праздничных гуляний... За такой вот балалайкой Михаил когда-то в молодости пешком сходил в райцентр, за пятьдесят километров.
  Залихватски запевает он свою любимую «Не прошёл бы-то я да по этой деревенке…»
  Девушка смотрит на него… что-то в нём её смущает, но что? Может быть, что-то невысказанное во взгляде? Она, конечно, не задаётся этим вопросом, но чувствует, что её тянет вновь и вновь смотреть на этого мужчину… и вдруг… смутная догадка… и словно вспышка молнии: «Отец… это же мой отец!»
  Эта мысль смущает и радует, переходит в ощущение неизбывного счастья. Полинка вновь и вновь появляется на пороге комнаты и любуется отцом, и он это чувствует, и только артистичней играет и поёт, и смотрит невыразимым взглядом…

  Жизнь словно озаряется ярким светом. Девушка не ходит по земле – летает. Все мысли – об отце, и в это верится так безоговорочно, что сомнениям просто нет места.  А весна одаривает теплом и солнцем. Разлилась речка, пахнет водой и молодой травой, купальницами. Травничок кричит «Травы, травы!», на соснах по угору золотится кора, чешуйки её похожи на луковую кожуру, их так и хочется погладить, прижаться к ним щекой. Всё вокруг будит в душе неясные стремления и желания… Полинка ищет встречи с отцом, а встретив его на дороге, просит зайти к ним и помочь установить фотоувеличитель – она занялась фотографией, о чём давно, ещё лет с шести, мечтала. Отец заходит, с шутками-прибаутками, ему не сложно выполнить её просьбу. Девушка счастлива, счастье буквально переполняет её… Слова сами складываются в стихотворные строки: "...Вот дверь открыл он и вошёл – отец, и всё во мне плясало!" Одна из подруг, старше Полинки на три года, вдруг заводит с ней разговор, мол, она бы ненавидела такого отца, потому что не помогал тот её матери дочку растить. Но Полинка уже достаточно  взрослая,  чтобы иметь своё мнение, и ничто не может омрачить её счастья.

  Незаметно проходит лето, вот и осень заиграла красками. Радость и грусть переплелись, взяли душу в полон. Зовущие крики птиц, тяжесть рябиновых веток… Дорога в школу лугами, уставленными копнами сена, тропинка вдоль цепи озёр, от которых так и веет чем-то сказочным. Как на ковре: лазурная вода, кувшинки  с овальными листьями,- того и гляди,  русалка из воды вынырнет...
  Вспоминается Поле, как зашла она однажды к соседям, а там  как раз посиделки  были у старушек, и тут же они завели разговор про Михаила:  "Пригожий-то на озёрах наших русалку летось видел… Така красовита, а волосишша-то до земли распушшены…"
  По дороге Полинка срывает ветку рябины, дома ставит её в вазу на подоконник. Ягоды – в каплях прошедшего недавно дождя. Смутное волнение переполняет душу, хочется его как-то выразить. Она очень любит рисовать, и сейчас чувствует прямо-таки неудержимое желание взять в руки карандаш и краски.
  Лёгкими штрихами превращает на бумаге задумку в набросок.  Касаниями кисти  наносит краски, стараясь передать оттенки и полутона. Но этого мало, и чувства переплавляются в стихотворные строки:

  Я рисую ветку рябины –
  Красную на фоне тёмного окна…
  Я рисунок этот посвящаю
  Своему отцу…

  За окном темнеет. Отодвинув штору, девушка смотрит на звёздное небо, ей чудится звон небесных колокольцев. И эта музыка сейчас во всём, всё пропитано светлой грустью, переполняющей сердце, вкладываемой в каждый штрих рисунка, в полутона красок. Как отец далёк от неё, как неразделимо близок!…

  …Я выключаю свет. На фоне белой шторы
  Рябина  –  просто тёмный силуэт.
  И с музыкой переплетаясь, листья
  Свисают так светло и беззащитно,
  И я отцу картину посвящаю,
  И музыку, и осень, и любовь
  Перенести пытаюсь на бумагу
.
  И Полинка решает сходить к Михаилу домой, чтобы задать ему главный вопрос.
  Тропинка через поле приводит её к знакомому дому. Сюда часто приходила она в детстве поиграть с подружкой – младшей дочерью отца, - они вместе в школе учились. Конечно, видела и его, и его жену, Анастасию. И на совхозной ферме часто её встречала, когда с матерью там бывала, – работали они вместе, мать была зоотехником, а тётя Настя – дояркой. Работали дружно, и хоть Полинка знала, что каким-то образом связана с семьёй Пригожих, но считала эту историю давней и забытой.

  Ей повезло: Михаил дома один. Анастасия, должно быть, ушла в сельмаг. От волнения Полинку бросает то в жар, то в холод. Он, конечно же, сразу догадался о цели прихода:
  – Ты ведь, наверное, не просто так пришла?
  – Конечно. А правда, что ты – мой отец? – спросила она сходу, напрямик, как в воду прыгнула.
  – Да, люди говорят, что ты на меня похожа… Я не раз у твоей матери спрашивал, да она не говорит, – отвечает он какой-то загадкой.
  Он тоже взволнован. Приглашает её в комнату:
  – Ну, посмотри хоть, как я живу! А когда  мы с жёнкой сошлись, ничего не было, пустые стены да посередине комнаты три чурбака: большой – вместо стола, два поменьше – табуретки. Как говорится, в кармане – вошь на аркане, блоха на цепи. Комод да гардероб я тогда из ящиков сделал... Трудно жилось, пробавлялись одной картошкой да хлеб пекли из жита... Да, жизнь изменилась... а ведь было время, что  и милостину просить приходилось.
  На полках в шкафу – множество книг, отец любит читать, много знает.
Полинка спрашивает, нет ли у него в запасе фотоплёнки. Этот повод она придумала на случай, если тётя Настя окажется дома.
– Есть где-то. На вот, бери, мне всё равно не нужны, – подаёт он ей пару упаковок плёнки.
  В этот момент возвращается Анастасия, пора уходить, Полинка торопливо благодарит Михаила и прощается.
  В душевном смятении бредёт она по изрытой дороге, в тусклом свете далёких фонарей, ощущая на лице прикосновения летящего навстречу снега…

  Отец принадлежит не ей. У него своя семья, и вправе ли она, Полинка,  врываться в чужую жизнь, нарушать её мир и покой? Наверняка своих родных отец убедил в том, что не имеет никакого отношения к Полинке. Конечно, это обидно, но лучше сдержать свои чувства, ради дальнейших добрых отношений.
  Не раз ещё в тоске сожмётся сердце, непрошеные слёзы отуманят взгляд…
  Вот и тётка, сестра её бабушки, незадолго до ухода в мир иной просказалась, что ещё в ту пору, когда Полинка в зыбке качалась, Михаил продолжал к матери «ходить». Дом-то их на краю деревни, и войти в него можно не только через главные ворота, со стороны деревни, но и через дровяник, с другой стороны. Идя по тропинке с работы, Михаил незаметно для соседей сворачивал к Лидии. Да разве укроешься в деревне от всевидящих глаз?

                * * *

  Закончив десятый класс, Поля уехала учиться в далёкий северный городок. С первых занятий начав получать пятёрки, вскоре стала отличницей. Вдали от родины девушка с нежностью вспоминает родную деревню, часто видится ей дом, занесённый снегом, с окуржавевшими стенами, мать, коротающая одинокие вечера за книгой. Дважды в неделю Поля отправляет ей письма. Скорей бы летело время! И, к радости отличников, им разрешают сдать зимнюю сессию на две недели раньше!
   Далее - ожидание вылета в холодном аэропорту, и самолёт мчит её домой. А там недолгая дорога через лес - и Поля уже идёт деревней, вся в ожидании, когда же покажется родной дом.
  А дома-то какая красота! И фотоаппарат, подаренный подругами на восемнадцатилетие, при ней и очень даже кстати, знай ходи, снимай на плёнку зимние красоты! И кучу пластинок новых мать накупила к приезду дочки. Да только радиола вдруг сломалась. Как быть? Пришлось пригласить приезжего парня, Валерку, мастера на все руки. Полинка сидит тут же, смотрит, как парень копается в проигрывателе. Они случайно встречаются взглядами... А потом слушают "Ветер северный", Далиду, "Листопад" Валерия Ободзинского... Валерка рисует ей что-то в альбоме, а уходя, просит её дать адрес.
  Но что это? Ветер северный ворвался в её душу, закружил и вознёс девушку над землёй....
  Валерий писал ей коротенькие письма, совсем простенькие. Но сколько волнения они приносили, не передать! "Милая Полинка! Ругай не ругай, а я буду звать тебя милой!" - писал он. Писал, что после рождения мать оставила его в роддоме, и его кормила своим молоком какая-то женщина. И вот она прислала ему письмо. "Как мне называть эту женщину?" - спрашивал он. Ещё писал, что служил в армии подводником, а в деревню приехал со стройотрядом. И первое "целую" на почтовой открытке, от которого её бросило в жар...
  Полинка ждала лета, и оно, наконец, пришло. В начале июля студентов отпустили на каникулы.
 Валерий встретил Полю на пристани, с букетиком цветов вероники, сорванных возле лесной дороги, по пути на пристань. "Ты сама, как этот цветок - такая  неприметная на первый взгляд," - сказал он ей тогда...
   По дороге расспрашивал об учёбе, рассказывал и о себе - как служил  на подводной лодке связистом, а после армии ещё и водолазом работал.

  За лето всего несколько встреч у них случится, но помнить их она будет всю оставшуюся жизнь.
  Особенно эта гроза. Молнии с жутким треском чиркают по небосводу. Но вот хлынул отвесный ливень! Они с Валеркой, обнявшись, сидят на крыльце, а ливень хлещет по крыше, низвергается с поточника, оплёскивает их весёлыми брызгами. Поцелуи уносят в бездну, время останавливается… "У меня в Северодвинске была девушка, - говорит он, - Людка, такая же красивая, как ты. Однажды она пришла ко мне на подводную лодку... У нас есть сын, Алёшка".
  В глазах его пляшут весёлые чёртики… «Тебе принадлежит мой первый поцелуй!"» – говорит ему Поля. «Вот за это спасибо тебе, милая!» – отвечает он. «Полинка, Полюшка» – никогда её имя не звучало так ласково, разве что мать его так произносила..
  А Лидия просит Валерку то дрова распилить, то крыльцо отремонтировать. Да мало ли мужской работы в доме? И у того любое дело в руках горит. "Как похож он на моего отца! - думает Поля, - такой же красивый и руки золотые. А ещё поёт, играет на гитаре и прекрасно рисует". Но вот беда, парень слишком любит выпить, и вскоре мать решительно заявляет Поле, что категорически против их дальнейших встреч...
  Рано он появился в её жизни, слишком рано! Появился, чтобы вскоре исчезнуть из неё навсегда...
  А пока конец сентября, и в деревне отмечают праздник Воздвиженья. Этой осенью молодёжь решает собраться на вечеринку у кого-нибудь "на фатере", и лучший вариант - у Полиных соседей. Слух моментально облетел деревню. И вот уже притащены откуда-то и поставлены длинные дощатые столы и скамейки, найдена почти «доисторическая» радиола на батарейках.
  К вечеру собралась полная изба парней и девчат, и пошло веселье! В одиннадцать часов ночи электричество в деревне отключили, но молодёжь не отчаивались: зажгли припасённые заранее керосиновые лампы, отчего в комнате воцарился какой-то особый уют.  Валерка сидел напротив Поли и играл на гитаре, все дружно пели. Веселье было в полном разгаре, радиола на батарейках исправно работала, музыка вовсю играла. Весь вечер Полина с Валеркой танцевали,  а в перерывах  выходили  на улицу, где в лунном свете он уже только для неё пел под гитару, наполняя музыкой ночь...
Дни невозможного, пронзительного  счастья! Как хотелось девушке признаться ему в любви! Но заветные слова так и остались не сказанными. Не пристало девчонке первой признаваться в любви. И однажды зашёл он к Поле с рюкзаком, набитым чем-то неподъёмным. Немного посидев, засобирался. И как-то странно, с грустным упрёком прозвучали его слова: «Валерка не может надеть рюкзак, а Полинка даже не догадается ему помочь», – как будто уходил он навсегда. Так и вышло…
  Он был непонятен ей, этот красивый городской парень, выросший без дома, без семьи, но при этом бесподобный юморист, а по выражению матери, "вахлак" и "забулдыга", и вся деревня, казалось Поле, осуждала её за любовь к нему... Понятно, что не любил он Полю, но всё равно обида на мать на долгие годы легла ей на сердце тяжким грузом.
  Уже после их расставания, после его отъезда неизвестно куда подошла к ней женщина из дальней деревни, Марья Проничева, у которой он квартировался, и Полинка услышала неожиданное: "Валерушка... жалела я его... Говорю, давай рубашки-то тебе постираю... Жена хотела к нему приехать с ребёнком, ждал он её, да не дождался, передумала, видно... А он развлекал нас вечерами - то на гитаре играет да поёт, то анекдоты рассказывает..."
   И таким теплом окутало Полю, такой любовью, что сердце защемило...
   Годы спустя станет она его искать, но встречи так и не случится, поиск не даст результатов. След оборвётся где-то в Ялте...
   
  Спустя два года, сдав досрочно очередную зимнюю сессию, Поля спешит домой, на каникулы. Доехав на автобусе до соседнего с деревней посёлка, дальше идёт пешком. День клонится к вечеру, в три часа уже сумерки. Дорогу через лес Полинка преодолевает  в мечтах о встрече с отцом. Ей вспоминается «Олеся» Куприна. И, подобно героине повести, приближаясь к дому Пригожих, начинает она представлять: вот отец подумал, что надо выйти на улицу, вот одевается, вот идёт к двери, выходит на крыльцо… Так и вышло (не чудо ли?): Михаил вышел на крылечко именно в тот момент, когда Поля поравнялась с его калиткой. В волнении поздоровалась, назвав по имени-отчеству (ей нравится звучание его имени, да и не решилась бы она назвать отцом, а тем более совершенно  чужим для неё, домашним словом «папа»).
– Здравствуйте, Михаил Ефимович! А я вот на каникулы приехала! – весело крикнула девушка.
– Поля, дак это, никак, ты? А я в сутемёнках-то и не признал сразу, но чую: говоря-то наша, деревенска!
– Да, я на две недели домой, сессию сдала досрочно.
– А я всю неделю один жил, жёнка в город ездила. Вчера только воротилась, – в голосе его чувствуется усталость, – я и корову обряжал, и еду готовил, ухайдакался весь с этим хозяйством. Надо бы ещё дров на истопель занести, – жёнка завтра пироги печь наладилась.
  "Да если б знать, приехала бы на два дня раньше, – думает Полинка,– была бы возможность спокойно поговорить".
– А ты не мог бы подарить мне своё фото? – решается, наконец, девушка попросить о давно желаемом. – Я видела у матери в ридикюле старый снимок с твоей подписью: «Я останусь верным другом». Ты подарил ей, когда я уже родилась. Ты там такой молодой!
– Но как же я передам тебе эту фотографию?
Они стоят возле поленницы дров, и Полинка предлагает:
– А ты положи её в поленницу, вот сюда! Я вечером приду и заберу.
Понятно, что передать фото из рук в руки не удалось бы, ведь дома он был не один.
  Вечером Поля отыскала в указанном месте среди дров драгоценный свёрток. В газете лежало фото, подписанное ей отцом. Прижимая его к груди, девушка отправилась домой.
  На другой день она, набравшись смелости, отправилась к Пригожим в гости. В деревне зимой остаются одни пенсионеры, и гостям все рады. Да и всегда она к ним в гости ходила, пока их младшая дочка дома жила.
На этот раз у них сидит соседка, а Михаил Ефимович рассказывает истории из своей жизни, поучительные и смешные...
   Жаль, что всё рассказанное сразу забылось, поскольку слушала Полинка в огромном душевном волнении…

                * * *

 Поля часто навещала родной дом. У неё уже была семья и работа в соседнем районе. Мать мучила депрессия, всё виделось ей в мрачных тонах. Когда  Поля посылала ей лекарства, она чувствовала себя намного лучше, радовалась жизни. Заботилась об оставшихся в деревне одиноких старушках – топила баню по субботам, чтобы они могли помыться, приносила продукты из магазина, пока тех не увезли к себе дети.
 В конце восьмидесятых материн дом сгорел из-за плохой проводки. Лидия проснулась ночью от ужасного треска – это трещал на крыше горящий шифер. Коридор был уже объят пламенем. Она чудом успела выскочить.
   Михаил Ефимович,  как порядочный человек, приютил её на время, виня себя за то, что до пожара Лидия обращалась к нему, как к электрику, по поводу плохой проводки, а он ответил, что, мол, нет роликов, купи, так я проводку заменю. Но ролики купить нигде не удавалось, время шло, и произошло несчастье. А потом Пригожий, как депутат, добился, чтобы Лидии дали квартиру в совхозном домике.
  Полине очень хотелось побывать на родине, да попажа была не проста: почти сутки теплоходом, да ещё семь вёрст от пристани пешком. Ждала, когда подрастут дети.

  Но вот, наконец, июльским днём с семьёй она приехала навестить мать, в тайне, конечно же, надеясь повидаться с отцом. Выйдя как-то на улицу, она увидела вдали на дороге знакомую фигуру. Сердце ёкнуло: конечно, это Михаил идёт из магазина и как раз по тропинке мимо их домика. С ним какая-то девочка. Вот они подошли  ближе... Полина, даже не задумываясь о том, что рядом посторонний человек, не могла сдержать нахлынувших чувств, бросилась к отцу на шею, они обнялись, говорили какие-то слова… Слава Богу, мать не видела этой сцены.
  Быть причиной неприятностей для отца Полине тоже не хотелось, – не из тех она, кто идёт к своей цели по головам. Но рассуждать – одно, а делать – совсем другое. Все чувства у Полины носили характер страсти. Она пока не осознавала, что такие бурные выражения чувств могут привести к совершенно противоположному результату. Но влечение к отцу в тот миг оказалось столь сильно, что  бороться с нахлынувшими чувствами она была не в силах.

  Теперь Михаил посылал к праздникам открытки, но в них – ни слова личного, никакого намёка на родство. А ей очень хотелось, чтобы он назвал её дочкой или хоть как-то дал понять, что они не чужие. В свой следующий приезд на родину Полина твёрдо решила поговорить с отцом. Ведь даже по телефону с ним пообщаться у неё нет возможности. Когда она звонит, трубку всегда берёт тётя Настя и отвечает, что Михаила нет дома: то ушёл кому-то печь класть, то – дом помочь поднимать или баню строить… любая работа ему по плечу и к рукам. Конечно, Поля очень гордилась этим. В честь отца Михаилом назвала она младшего сына.

   Как часто вспоминала она дом и досадовала на себя, что не смогла предупредить трагедию. Дом был для неё всем. Дом хранил много тайн. Особенно старый комод. Поля никогда не просматривала, что хранилось в его ящиках. Кроме своих платьиц и альбома с фотографиями. Но всё равно однажды у матери пропала большая купюра - десять рублей из двадцати, спрятанных между бельём, и Лидия во всём обвинила  дочь. Поля тогда впервые очень сильно обиделась на мать. Впрочем, их отношения  никогда не были прекрасными. Вспомнилось, как однажды мать заявила, что за непослушание сдаст Полинку в детдом. Это потрясение ударило как обухом по голове. Девчушка, всерьёз приготовясь к отъезду, надела своё любимое синее, в мелкий горошек платье и лежала ничком на постели, утопая в потоках слёз. Предательство лишило её сил. Она плакала тихо, не вытирая слёз, которые всё лились и лились, обильно смачивая подушку...
   Мать, замотанная на работе, скорее всего, и не догадывалась, какая трагедия разыгралась в душе ребёнка, какую боль девчушке пришлось пережить.
   В детдом её, конечно, сдавать никто не собирался, время шло, раны затягивались. Комод стоял неприкосновенный, с его нераскрытыми тайнами, и в конце концов всё погибло в огне... Успела Поля только немного почитать старый материн дневник. Девушка искала сведения о погибшем на войне Николае - своём названном отце, но почти ничего не нашла. Читать приходилось с помощью зеркальца, потому что слова были написаны чернильной ручкой и сразу же промокались на следующую страницу, сохранивший текст получался в зеркальном отражении, а оригинал удалялся.
 

                * * *

  Осенью Полина приехала на родину, чтобы забрать мать к себе на зиму. Кроме того, она решила, что в этот раз обязательно исполнит задуманное – расспросит отца обо всём, поскольку от матери ничего за всю жизнь не добилась.
  После нескольких пасмурных дней завыяснивало, пришло тихое, тёплое бабье лето.
Заранее всё продумав, Поля поглядывает в окошко, чтобы не пропустить момент, когда отец пойдёт в магазин. И вот вдали показалась его слегка наклонённая вперёд фигура, своей обычной стремительной походкой отец идёт в направлении деревенского магазина. Схватив сумку, Полинка отправляется туда же, но другой дорогой.
  Магазин находится в соседней деревне, за речкой, дорога ведёт её по угору, мимо дремучих елей и разлапистых сосен. Сколько счастливых минут в детстве и юности провела она возле этих ёлок и сосен, собирая летами с подружками землянику да и просто любуясь причудливыми кронами и открывающимся отсюда видом на деревню! Заканчивая восьмой класс, готовилась здесь к экзаменам – зубрила билеты. Поверяла этим соснам сердечные тайны, когда пришла любовь… Запахи осени будоражат душу, внизу, в подугорье, просвечивают сквозь листву переливы прохладной речной воды… Как жаль, что так редко приходится здесь бывать!

  …В магазине, как ни странно, нет ни одного покупателя.
– А где весь народ-то? – спрашивает Полина у продавщицы.
– Так в совхозной мастерской сегодня собрание, все туда и ушли.
  Ну что ж, в гараж – так в гараж! Полинка вошла в помещение мехмастерской и скромно встала у двери. Отец уже сидел на скамейке, в окружении односельчан (он все эти годы был депутатом сельского совета) и горячо говорил о проблемах деревни, предлагал способы решения проблем.
Ничего-то у Полинки в памяти не сохранится, кроме его лица, его родного голоса, хотя впитывала она каждое мгновение, ловила каждое слово…

  Наконец, собрание закончилось, и народ направился в магазин. Полинка пришла немного раньше Михаила, стоит в очереди, а он разухабисто шутит с деревенскими жёнками, намекая на то, что он уже не молод, но обнять их не откажется. Жёнки весело отвечают на шутки. Отоварившись, Полина выходит на улицу, ждёт. Вот и отец выходит на крыльцо:
  – Пойдём вместе!
  И они идут всё по той же тропинке, по высокому угору, мимо полыхающих на осеннем ветру рябин и величественных сосен, мимо речки под обрывом и деревни на том берегу… Полина, осмелившись, берёт отца под руку, не в силах противиться желанию прижаться к нему, желая только одного: чтобы эта дорога тянулась как можно дольше… Что это? Голос крови?
  Такую же сильную связь чувствует она с родной землей, каждую зиму мечтает о лете, чтобы приехать домой, упасть в траву и плакать от счастья, и желать унести с собой всю эту красоту, родную с детства, – с собой на чужбину…

  О чём они говорят? Слова едва доходят до сознания. Голос витает где-то в воздухе и растворяется за пределами пространства… Родной, родной…
– А я ведь к матери твоей долго ходил… Приглянулась она мне сразу, как только в деревню воротилась. Да она за меня не пошла.
  Я к тому времю уж три раз женился. Перва жёнка умерла при родах. Вдругорядь женился, да недолго пОжили, она от меня ушла. В третий раз взял жену из своей деревни, – думаю, если и уйдёт, так недалёко. Мати меня жениться заставляла. А тут Лида приехала, влюбился я в неё шибко. Уж больно красивая была…
  Я ведь ей сам посоветовал ребёнка родить, когда она просказалась, что надо, как видно, из детдома взять…
  Да обидела она меня. Другой у неё был, Николаем звали, цыган с посёлка.  Жил один, а в дому стол да кровать, да пустые стены... Вот и отчество тебе в честь него, видно, дала… Нету его уж давно в живых...

  Полинка слышала, конечно, кое-что об этом человеке, вспомнились оброненные вскользь намёки, опять ожили в душе сомнения.
  Верит она и словам отца, знает, что любил он её мать. У неё есть его фотография, взятая тайно из материного ридикюля, где его рукой написано подтверждение этим словам. Судя по дате, указанной на фото, Полинке тогда был уже годик…
  И вдруг отец озадачивает её вопросом:
– А зачем я тебе?
  Онемев от неожиданности, она смотрит на него с недоумением.
– Помогать я тебе не могу, – в голосе Михаила явно чувствуются насторожённые нотки.
– Да что ты, какая помощь!  Да я сама готова тебе помогать, если надо будет! – горячо возражает она, хотя вопрос её задевает, кажется странным и обидным. Конечно, если бы понадобилось, она отдала бы последнее…
– А я боялся, как да тебе только деньги и нужны, – светлеет он лицом.
  Видимо, его жизненный опыт заставил опасаться этого. Но поняв, что чувства дочери бескорыстны, Михаил не скрывает радости. И Полина понимает его. Пусть деньгами он и не помогал её растить, но по натуре всегда был человеком душевно щедрым, весёлым, отзывчивым. И мать часто обращалась к нему за помощью. Но сильна, видно, обида на Лидию, если помнит о ней столько лет.

  Они уже подходят к деревне, пора прощаться, и вдруг – резкая перемена:
– Так значит, ты моя дочь! Давай хоть обнимемся на прощание!
И не успевает Полинка опомниться, как отец заключает её в объятия – и вдруг целует в губы, целует так страстно, похоже, уже не как дочь, а как женщину, как дочь любимой когда-то женщины и ту женщину одновременно. Так, наверно, целуют в первый и последний раз. Всё происходит так быстро, что Полинка не успевает даже осознать произошедшее, – они прощаются и расходятся в разные стороны… В руке у неё остаётся сорванная у дороги рябиновая гроздь…  Машинально Полина пробует ягоды на вкус, – горечь спелых ягод почти не ощутима по сравнению с горечью душевной…

                * * *

  Молодая женщина в замешательстве... вместе с тем, она испытывает настоящее потрясение, – странные, смешанные чувства от этого – не совсем отцовского, как ей кажется, поцелуя. Ведь и для неё Михаил не только отец, но и самый лучший на свете мужчина, любимый и … недоступный. Читала она, что такие чувства вполне естественны, если отец никогда не был рядом. А может быть, он воспринимает её так же? Вопреки всякой логике, видит в ней дочь и женщину одновременно? Может быть, она невольно спровоцировала его, взяв под руку, сама под воздействием его обаяния? Её словно током тогда било, и наверняка он это почувствовал. Да если учесть его импульсивный характер, горячий и страстный… Ведь, по словам тётки, в молодости на гуляньях он был «такой винтовой»!
«А может, он и не отец мне вовсе? – опять приходит ей в голову настойчивая мысль. – Отцы так себя не ведут!»
Да нет, отец, конечно, и она гордится им. Высокий, широкоплечий, красивый – во всём соответствует своей фамилии – Пригожий. Не пьёт и не курит. Работал то главным механиком, то управляющим отделением совхоза, да и теперь в центре жизни. И хозяин хороший, и отец заботливый. Да разве это главное? Будь он даже пьяницей,  разве она любила бы его меньше? Ведь от голоса крови, от чувства родства никуда не денешься, его даёт нам судьба. Посылает любовь безусловную, всепрощающую, и нет смысла задаваться вопросом, зачем девушке или взрослой женщине отец.
И всё-таки очень приятно, когда отец ещё и человек незаурядный, интересный! Сколько всего он знает! Лектор с лекцией в село, а Пригожий его – вопросами да репликами – в угол.  Жизнь-то знает не понаслышке, на войну в семнадцать лет ушёл. Уважаемый всеми человек. О каких-то других романах, кроме как с её матерью, Полина слыхом не слыхала, ведь если бы они были, в деревне народ без конца бы это перелопачивал. Странная эта мать, вот она бы, Полинка, на её месте от такого мужа не отказалась…
  И в то же время молодая женщина понимает, что мать, может быть, и не могла глубоко полюбить его, потому что он был на шесть лет моложе. Хотя, несомненно, не могла не откликнуться на его чувство. Да и совесть, наверное, не позволяла разбить семью, отняв отца у детей.
  А как же быть с ребёнком? В деревне ведь шила в мешке не утаишь, любые отношения у всех на виду. Вот и завела мать другого, чтобы запутать сплетников и скрыть истинное отцовство, не причинять боль родным любящего её человека.
 И происхождение отчества хоть так объясняй, хоть этак. Сомнения нет-нет да и мучают Полину, не давая ей до конца поверить в то, во что хотелось верить больше всего. "Впрочем, – рассуждает она, – ничего цыганского  в моей внешности нет…"
  Цыган же какое-то время спустя женился на более молодой и свободной. А вскоре и вообще ушёл из жизни – утонул в шторм, рыбача на лодке в половодье. Так и прожила Лидия одна всю оставшуюся жизнь, обращаясь к Михаилу, если надо было, к примеру, валенки подшить или отвезти до пристани на лодке, или косы наточить-отбить. Тем более, что гражданский брак Михаила и Анастасии был, наконец, узаконен. Что ж, выбор был сделан.
  "А люди-то говорят, что похожа…",  "Так выходит, ты – моя дочь!…», – без конца прокручивала в памяти Полинка слова отца, в то же время осознавая, что он никогда не считал и не считает её своей дочерью. Вспоминается слышанное от бабушки в детстве:
– Тутам зиму Мишка Пригожой по уличе идёт, а Полинка наша на санк;х каталась. Возьми это да и повались на сан;чках нему поперёк дороги. А он переступил через ние и дале пошёл. А я говрю: «Твоя ить девка-то!» Эти слова бабушка произносила с явной укоризной.
Как тогда, так и теперь он просто перешагнул через неё…
  В таком душевном смятении и уехала она из деревни, забрав мать, почти последним теплоходом. Из динамика лилась песня, слова как нельзя лучше выражали то, что мучило Полину сейчас: "И вот уже что-то сияет пред нами, но что-то погасло вдали, но что-то погасло вдали...", – повторялось и повторялось у неё в памяти, когда уже и песня смолкла... Стоя на палубе, подставляла она лицо  летящему навстречу ветру, и северная осень потихоньку врачевала ей душу.

  Начинались девяностые годы. Полное безденежье, маленькие дети (их было уже пятеро), работа без выходных и отпусков и множество других проблем не давали побывать на родине. А мысли об отце не оставляли, очень хотелось его увидеть. Совсем уж было решилась Поля на поездку, да посмотрела на себя в зеркало – зубы-то все выпали после пяти беременностей да плохого питания. Как же в таком виде предстать перед отцом? Надо бы вставить, а денег взять негде. Да и куда ехать, – родного-то дома ведь тоже нет? Так и отложила поездку на неопределённое время.
   Вспоминая последнюю их встречу, Полина по-прежнему искала и не находила ответа, почему отец повёл себя так. Может быть, опасался, что она начнёт слишком рьяно искать его общества и разрушит спокойное течение жизни его семьи? Оглянувшись назад, осознавала, что именно так и вела себя, слишком уж импульсивно. Чувства иногда настолько захватывали её, что вместе с водой выплёскивала ребёнка. Нынешним умом придержала бы поводья. Может быть, по наитию, а может быть, и обдуманно, но отец сделал так, чтобы она от него немного отдалилась.
  Та встреча только вселила в душу новые сомнения, ещё более сильные. Создала некую стену между ними, хоть и объясняла Полина себе всё горячим характером отца. Узнай она, что они чужие, влюбилась бы в него как в мужчину. Но голос крови не заглушишь, и она думала о нём как о самом родном человеке, несмотря на обиду из-за его поступка.

  Прошло ещё два года. Лидия, жившая последние годы у дочери, умерла в середине  девяностых, а незадолго до смерти  упрекнула  Полину, случайно узнав о её чувствах к отцу: "Он ничего для тебя не сделал, а ты его любишь!"
И вот выпало спутье, и автобус мчит Полину в райцентр. На родину! С волнением смотрит она в окошко, а там настоящая карусель: плавно выплывают одна из-за другой величественные ели, а за ними бежит солнце – то выглянет озорно, то скроется, словно играет в прятки. Странная в этом году зима. Тёплая. А тут вдруг ударили морозы. На ветвях елей сидят сказочные белые птицы. А на лапе у ёлки – заяц. Деревья вдоль дороги словно сговорились, у всех в руках – снежки. Круглые, словно скатанные. Хочется крикнуть им: «Так кидайте же!» То-то бы кутерьма началась...
  Наконец пошли сосны, значит, начинается родной район. Мелькнула большая поляна, вся в круглых снежных шарах. Словно кто-то начал лепить десятки снеговиков да и бросил на полпути...

  В райцентре Полина заходит к подруге.
– А ты знаешь, что Пригожий теперь картины писать начал, как только на пенсию вышел? – интересуется та.
– Нет, впервые слышу!
– Он часть картин подарил музею, ты можешь их увидеть. У них недавно выставка была. Хочешь, я позвоню директору музея, и он тебе их покажет?
Договориться по телефону с директором не составило труда, и вот Полина в музее.

  Директор встречает её с радостью, приглашает в зал:
– Работы Пригожего недавно выставлены на экспозицию, мы ещё не успели их убрать.
А Вы знаете, я близкий друг Михаила Ефимовича. Вы ведь ему дочерью приходитесь?
(Разумеется, подруга представила Полину как дочь).
– Да, я побочный ребёнок. У него в то время была своя семья.
– Михаил рассказывал мне об этом. Говорил, что у него была большая любовь и есть дочь.

  Директор музея, молодой и весьма приятный мужчина, даже весь светится, когда рассказывает Полине о картинах Михаила, о своей дружбе с ним.
– Ты знаешь, у него такой самобытный талант! Вот посмотри на этот холст! Какое нестандартное вИдение! Вот такими он увидел ваши сосны!.. А вот здесь – место, где стояла мельница… А здесь – белая ночь на озере…   
 А хочешь с отцом по телефону поговорить? – неожиданно спрашивает он. – Ты давай-ка, позвони ему!
– Если я наберу номер, трубку возьмёт его жена, и я не осмелюсь попросить его к телефону.
– Да я сейчас сам номер наберу и попрошу его позвать…

  Так единственный раз пообщалась Полина с отцом по телефону. Что особенного он мог ей сказать, если наверняка был дома не один? Но было радостно слышать его голос. Отец пригласил её в гости, пообещал даже подарить одну из картин.
Видно, какие-то изменения в его сознании произошли за это время. Он перестал воспринимать её как взбалмошную девчонку, которая могла броситься ему на шею прямо при посторонних. И вот, наконец, Михаил признал её своей! Наверняка большую роль здесь сыграл телесериал, в котором девочка очень долго искала встречи с отцом и в конце фильма была принята им и его семьёй.
  Так или иначе, но вскоре после отъезда ей вновь позвонила подруга, рассказала, что по долгу службы заходила к Пригожим:
– Михаил Ефимович так расспрашивал о тебе! Просил передать, что ждёт тебя в гости. Сказал мне, что ты – его дочь.
«А приеду, разве будет возможность поговорить?» – с горечью думала она.
  В мае 2002 г Полина позвонила на родину – хотелось поздравить отца с праздником Победы. Но услышать родной голос больше не довелось. В этот раз трубку взяла его старшая дочь, и в ответ на приветствие Полина услышала:
– Отец умер в марте.
И, неожиданно:
– Слушай, а ты приезжай к нам в гости! Ты ведь нам не чужая!

                * * *

  Пройдёт ещё десяток лет, Полина многое узнает об отце, общаясь с сёстрами, окружившими её любовью и заботой. Многое расскажут они о его жизни и судьбе. На каком фронте и в каких войсках воевал в годы Великой Отечественной войны, как был ранен и долго лежал в госпитале. О том, что перед войной цыганка нагадала ему, что он проживёт долгую жизнь, как и случилось. И в день Победы Полина с внучкой с гордостью будут проносить по селу его портрет.
  Но не забудется и тот неугасимый свет из детства – память о материной любви, Николае, которого она так долго считала своим отцом. С появлением Интернета Полина начала искать родную деревню Николая в Горьковской области, но деревня не находилась, поисковик ничего не выдавал. Область-то, оказалось, давно переименовали в Нижегородскую. Да и название деревни – Ичалки – в тёткином письме, написанном неразборчивым почерком, она прочитала неверно. Как только ошибку исправила, сразу нашлось это село, и, как часто случается, сразу нашлись люди, готовые помочь с поиском.
  Как говорится, сделай шаг – и дорога появится. И вскоре  Полина со своей взрослой уже дочерью отправятся в путь. Туда, где шумит на перекатах своенравная речка Пьяна, где всё будет говорить им о любви родных людей – Лидии и Николая, где наверняка остались ещё родные и близкие солдата, погибшего 9 мая 1945 года, но, по мистическому стечению обстоятельств, подарившему Полине отчество и фамилию...
  Ведь она по-прежнему считает его своим отцом. Вторым.
                2014 г.


Сувой

     В середине июля  вдруг просыпаешься и чувствуешь, что лето уже не то, что вместо кукования кукушки за окном - бесконечная песня кузнечиков, а ночи уже не такие светлые, как в начале - лето пошло на убыль.
Уезжая из деревни, я поймала попутку.
      Поплыли мимо старые бревенчатые дома, огороды, постройки, словно призрак, возникли развалины храма на высоком, почти отвесном с речной стороны угоре, поросшем высоченными елями, и мы выехали к извилистой реке. Почти перед мостом у дороги проголосовала молодая девушка. Она была явно чем-то расстроена, на щеках - следы недавних слёз. И вскоре, видимо, не в силах сдержать свои переживания, моя попутчица заговорила.
        Она приезжала сюда, чтобы увидеть своего годовалого ребёнка. Малышку забрали у неё свекровь со свёкром. И вот теперь не пустили её в дом, не дали даже взглянуть на дитя...
Мне было жаль девушку, и я, сама уже мать троих детей, как могла, поддержала её советами. Главное в такой ситуации - найти работу, обустроить дом, заручиться поддержкой отца ребёнка, а затем обратиться в службу опеки, чтобы восстановиться в родительских правах.
         Моя попутчица вышла, не доезжая до Архангельска. Шофёр, слышавший наш разговор, осудил незадачливую  мамашу: мол, правильно опекуны сделали, что не показали ребёнка, незачем его расстраивать...
     А я долго не могла забыть эту историю.
       Вспомнился давний концерт ко дню Победы в нашем сельском клубе. В тесном зале собрались жители и гости деревни. А артисты все свои, местные, чьи-то дети и внуки - подготовили инсценировку по книге "Девочка из города", с детства полюбившейся всем повести.
      И словно перенеслись в то тревожное, военное время.
       Вот через село Нечаево с фронта идут беженцы с узелками. Две женщины и девочка Валя останавливаются в доме у Шалихиных. Узнав, что Валентинка осталась круглой сиротой, хозяйка дома Дарья и дед решают оставить её у себя. От соседок женщина слышит упрёки, мол, зря взяла к себе сироту. Дарья жалуется им, что Валентинка относится к ней, как к чужому человеку. Но любовь и доброта сделали своё дело: вскоре девочка назвала Дарью мамой...

      А маленькие артистки и сами сродни беженке Валентинке - в мирное время их матери и отцы где-то далеко: у кого-то в городе на заработках, а у кого-то вообще неизвестно где... А живут они в этой деревне благодаря любви и заботе бабушек и подобных Дарье людей.
И от этих мыслей слёзы застилают глаза...

      Сколько лет прошло с того дня, наверное, десять, не меньше. А с того короткого спутья - и все пятнадцать, а то и больше.
      Конец июля выдался жарким, и мы с коллегой решили побывать на одном из островов в устье Северной Двины, под Архангельском. Давно хотелось съездить туда. Речной трамвайчик принял нас в своё лоно, и с верхней палубы мы любовались водными просторами. С обеих сторон фарватер был обозначен бакенами. На середине реки теплоходик закачало.
      
- Какая здесь широкая река! - удивилась я. - У нас русло намного уже.
      - Здесь в Двину впадают сразу две реки. Сувой, самое гиблое место, - пояснила моя спутница. - Струи двух рек свиваются в одну, на воде здесь постоянное волнение.
     - И у нас на Двине есть похожее место, Орлецкая водовороть. Старожилы рассказывали, как опасно было в начале прошлого века проезжать там на лодках. Даже пароход, говорят, как-то закрутило-завертело так, что он затонул. Но это, скорее всего, легенда.
Речной трамвайчик быстро шёл мимо берегов, изрытых волнами и птичьими норами, мимо домов, висящих над кручами.

     - Вот так река пожирает берег, становится шире и шире, - просвещает меня спутница, уроженка этих мест. - Раньше русло здесь было таким узким, что говорили "с берега на берег можно хомут перекинуть". Берега укрепляли плитами, прочно соединёнными друг с другом.
      У причала, сойдя на берег, мы насчитали десятка два таких плит.
И вот мы на острове, идём мимо  поморских изб и отяжелевших от урожая рябин в глубь острова.
Коллега планировала навестить свою тётку, но той в деревне не оказалось: год назад продала дом и уехала. В ожидании обратного рейса мы пошли прогуляться и по дороге разговорились с пожилой женщиной, вышедшей на крыльцо. Та пригласила нас на чай ("Одна живу, а поговорить-то охота!").
      
Мария Васильевна поведала нам, что плохо видит. "Слава Богу, племянница старуху не забывает, хошь и живёт в Архангельске, - продолжила она свой рассказ, угощая нас чаем.
      - Лет пять, как замуж девка вышла, а теперича опять одна - развелись недавно. Сколько нервов унёс у меня этот зятёк!  Чуть до инфаркта не довели со своей матушкой, - Мария Васильевна даже спустя год не может спокойно вспоминать эту историю.   
 - Нинка-то мне как дочь, с малых лет, как матка умерла, жила со мной. Робёнка родила ранёхонько, и восемнадцати не было. Теперь уж Кристинка большая, самостоятельно живёт, а года два назад я не знала, что и делать. Зятёк-от, отчим ейный, такой хара;ктерной, не знаешь, как и уноровить. Выжил девку из дому, пришлось ей комнату сымать, а потом и вовсе уйти жить к дроле. Где деньги-то у нас, коли родной отец алиментов не платит, а мати её, Нинка, с робёнком сидит, не работает?      
А я-то, дура, сватье просказалась, мол, так и так, как девке жить?
     Ох, как та набросились на нас!  Кристинку как только не выкастила! Меня поедом ела, мол, возьми бывшего зятя за хобот да вытряси из него все алименты... Так вот обронишь слово, и сам потом не рад..."
Слабые возражения Марьюшки о том, что отец Кристины живёт не знамо где, без прописки, и деньги, хоть не часто и не много, но посылает, - тонули в бурном потоке сватьиных претензий, желавшей единым махом решить  все проблемы.
      
И всё-таки нашла женщина силы твёрдо сказать, что не будет портить добрые отношения с бывшим зятем и какие ни есть, но добрые отношения внучки с отцом.
Что никакие деньги заменить родственную связь не смогут.
И теперь она гордится этим, ибо Кристинка, едва ей стукнуло восемнадцать, собрала манатки и укатила в город, к отцу. И тот устроил её на работу. Звонила на днях счастливая. И он звонит теперь, в гости зовёт тёщеньку, и что с того, что бывшую...

     Разговор за чаем прервали гости - это и была её племянница Нина, которую женщина вырастила с трёх лет и считает дочерью.  Малыш лет двух-трёх  жался к матери, прятал голову в складки её платья.
        - Белокурые волосы у матери, а сынок такой смуглый, сразу видно, на отца похож, - отметила моя подруга.
       - На отца. Только где тот отец, теперь уж и не знаю. Развелись мы с ним.
        "Мне кажется, я где-то её встречала", - мелькнула в голове догадка, и я решилась спросить об этом Нину.
- Ой, а я ведь тоже сразу подумала... помните: дорога, мост, попутка? Спасибо вам, что поддержали меня тогда!

Мария Васильевна хлопотала с внуком, подогревала чай, а Нина продолжила свой рассказ.
       - Сама не знаю, откуда тогда и силы взялись. Я ведь лет с трёх с тётей Машей жила, а в юности, было, совсем от рук отбилась. Хотелось жить на всю катушку: мальчики, вечеринки, а там ведь не только пиво. А тут беременность, ребёнок, не смогла сразу остановиться... А парень мой не растерялся, дочку забрал и к родителям в деревню укатил. Мы тогда и не записаны были...
Спохватилась, поехала, а свекровь уже опекунство оформила, даже в дом не пустила.
А после той поездки я свои гулянки бросила, работу нашла, с отцом Кристинки помирилась.  Стали с ним жить. Да совет не брал, вскоре уехал он. Деньги присылал редко, разве что в гости иногда наведывался и дочку ненадолго забирал... Потом я к тёте своей, Марье Васильевне, вернулась. Мама-то моя давно умерла, некому было на ум наставить, заступиться, кроме тёти. А пять лет назад вновь замуж вышла, Ванечку родила.
Да только опять не слава богу, характер у муженька тот ещё оказался. Сперва радовалась я, что он сынишку очень уж любит, трясётся над ним, от любой болячки в шоке. Вот только работать ему вскоре совсем расхотелось, всё бы с ребёнком играл да еду готовил, да убирал. Прямо вторая мамка, ни больше ни меньше. Я вот думаю, всё-таки отец должен работать и обеспечивать семью.

- Да уж, "везёт" же вам...
- Так это ещё не всё! Как Ванечка родился, так и старшей жизни не стало. И то не так, и это не эдак. Сам на работу через раз ходит и мне работать не даёт, пить стал всё больше, скандалить. Мы к тому времени уже в Архангельске жили, дочка в десятом классе училась.
Куда деваться девчонке? Сняли им с подружкой комнату, да вскоре ту обокрали. Хозяйка, как узнала, сразу им: "Съезжайте и всё!" А тут парень Кристину к себе позвал. Так и жила у него, пока школу не закончила да к отцу в Питер не уехала.
А самое странное для меня в этой истории, что всё опять повторилось: два года назад, когда муж совсем задурил, свекровь пригрозила отнять у меня ребёнка. Не то чтобы сына-алкоголика на ум наставить, урезонить, так меня ещё и выкорила, во всём обвинила и ту, давнюю, историю припомнила. И что несовершеннолетняя дочь уже с  парнем живёт, главным козырем было. Хорошо, тётя заступилась.
- От беды рукой не закроешься, - подтвердила Мария Васильевна, - сказала я тогда сватье в сердцах, мол, не дай бог, отсудишь у Нинки робёнка, лишишь дитё матери, Ванюшка тебе этого никогда не простит! Хватишься, да поздно будет...
- Не удалось спихнуть меня в пропасть, как они, видно, рассчитывали...
- А ты молодец, Нина, не пошатнулась, выстояла!
- Я ведь не сразу на развод решилась, несколько раз он кодировался, да всё без толку. Ну а с сыном пусть видится, я только за...
      - А всё-таки удивительно, что мы встретились! Наверное, где-то наверху Бог дёргает за ниточки и сводит  людей, чтобы помочь им увидеть взаимосвязь событий...

Мы покидаем остров на лодке, и радостно лететь по волнам, зная, что наш перевозчик уверенно управляет судном. На нас яркие оранжевые спасжилеты, и никакой сувой нам не страшен. А как легко в молодости попасть в такой вот жизненный сувой и как сложно из него выбраться! И хорошо, когда родные люди или друзья и даже случайные знакомые встанут, дружно взявшись за руки, как плиты у побережья, и не дадут обрушиться берегу под ногами, а человеку - рухнуть в бездну.

Быстро пролетит июль в многоцветье лугов, в огоньках иван-чая, и всплывёт, весь в туманном мареве, август. И случится ещё какое-нибудь значимое событие, которое тоже нельзя будет вычеркнуть из жизни.
       Возвращаясь домой, я думала, сколько подобных историй довелось мне услышать.
Дорога вела мимо старого дома, много лет запертого на замок. На этот раз ворота его были распахнуты. В девушке, стоящей возле машины,  с трудом узнала соседскую Маринку. Её с младенчества воспитывала бабка. А мать девчонки, свою невестку Файку, просто выжила из дому.
 Круглая сирота, та ушла жить к восьмидесятилетнему старику, стала всё чаще прикладываться к бутылке. Муж, сам алкоголик, не работавший в колхозе ни дня, защитить жену от властной свекровки даже не пытался.
Однажды Фаинку нашли где-то в лугах мёртвой. Причины странной смерти остались неизвестны.
Так и выросла Маринка, думая, что мать её предала, бросила, спилась. Я же помню Фаинку совсем другой: вот она складывает в поленницу дрова после тяжёлого рабочего дня на ферме,  вот полощет бельё на полоскальне, помню и с топором за колкой дров...

Спрашиваю Марину о планах на жизнь, девушка говорит, что закончила САФУ, вот дом бабушкин продаст - и уедет жить в Питер.
       - Ты не вини свою мать, она была труженицей, добрым, отзывчивым человеком. Только очень одинокой и несчастной, потому что сил бороться ей не хватило. Но она любила и жалела тебя, - только и сказала я на прощание.
      Ведь даже взрослый  человек нуждается в родительской любви, особенно - в материнской. Пусть и долетевшей спустя годы дальним отвестьем.
2021 г.



КТО ИДЁТ, ТОТ И ДОРОГУ ПРАВИТ
 
Всему своё время

В деревне все люди - родня! Так говорила мне Таня Иванова, - не седьмая вода на киселе, не пятая кость в седьмом колене, а родня и большая: наши бабушки были двоюродными сёстрами.
Идея поехать на родину предков - в деревню Кургомень Виноградовского района - не давала ей покоя.
Однажды они с троюродной сестрой Еленой Кузнецовой, моей ровесницей, уже побывали там, собирая материал о нашей общей родословной.
Но интерес у моих городских родственниц к родине Таниной бабушки Кати и деда Елены Михаила только усилился.
Да и я, как обычно, ещё с весны жила мыслями о поездке на малую родину. То один уголок её возникал перед мысленным взором, то другой, и сердце моё рвалось к ней.
  Мы размечтались съездить в Кургомень втроём, на машине. Но время шло, с машиной не получалось, и Таня, самая молодая из нас, решилась ехать одна. А я, представив, как сложно бывает человеку в малознакомом месте, только в последний момент оторвалась от своих теплично-огородных дел, оставив их на приехавших в гости дочерей.

 И вот мы с Татьяной едем в мою родную Кургомень. Добираемся на разных автобусах до районного центра - Двинского Березника. На вокзале ищу взглядом жгучую брюнетку с  чёрными сильно вьющимися волосами, какой я запомнила её с той давней встречи. И вдруг догадываюсь, что незнакомка с прямыми и светлыми как солома волосами и есть моя Таня!
Ехать вместе куда веселей и интересней. Знакомые места открываются какими-то новыми сторонами, и не только места, но и люди. В дороге всегда чувствуешь жизнь полнее. В дороге чувствуешь жизнь!Радостные, но изрядно измученные ездой в душных автобусах, мимо пустых домов, оставшихся от некогда  больших деревень, мы почти достигли цели.  Навьюченные рюкзаками и сумками, стоим на дороге, возле указателя деревни. Шофер высадил нас, наотрез отказавшись остановиться в самой деревне, за километр отсюда,  ссылаясь на новые указания своего начальства и видеокамеры в кабине! Придётся идти пешком. Сумки оттягивают руки, но вскоре видим: нас встречают. Это Нина Точилова с внуком Юрой. Парень легко закидывает наши рюкзаки на плечо. К сёстрам Нине и Татьяне я приезжаю каждое лето. Они поддерживают меня во всём. Но сейчас я с гостьей. Нина зовёт перекусить с дороги, говорит, что сестра приболела. Узнав о наших планах, предупреждает:
- Вы осторожней, у нас который год в Раде и на лугу медведи ходят. Если что, музыку включайте погромче!
 Дав Нине слово зайти вечером к ним на ужин, идём с нашим провожатым до самого поворота к моему дачному домику.
Широкая дорога  медленно стекает с холма. Сколько же здесь простора и воздуха! Вот великан тополь у дома Сергея и Лиды Чураковых, наших друзей и моих однофамильцев. Но они ещё не приехали из города. Вдали сквозь верхушки ивняка и ольшанника просматриваются крыши окрестных домов, и от этого тепло на сердце.
 
Мой ветхий домишко, построенный когда-то соседом Павлом Зыковым на месте моего  родного дома (тот сгорел из-за старой проводки) и проданный потом мне, встретил нас мягкими тряпичными половичками, полом, усыпанным  высохшими осами, проникшими сюда через невидимые глазу щели. Потолок в ржавых разводах от дождей. Бывший хозяин дома был хоть и добрейшим человеком, но не шибко хозяйственным и доверчивым как дитя. Пока он ходил в море, совсем забросил свой крепкий двухэтажный дом, и  дом попросту растащили. Из оставшихся брёвен впоследствии горе-строители соорудили Павлу этот летний домик. Но для меня главное - место. Родной угор, извилистый Ундыш внизу, а за ним пойма, вся в воронках от снарядов времён гражданской войны и интервенции. За ней - поросший соснами угор вплоть до поворота речушки к лесу, к истоку, а с другой стороны - к сосновой Раде, к устью, к Двине.
Вокруг домика вперемешку с малинником стеной стоит трава, среди которой нам предстоит, взяв вёдра, пробиваться вниз, к Ундышу. Колодец рядом с домом сиротливо выглядывает из травы, ворот с него давно исчез, да и сруб начинает заваливаться набок. Вспоминается, как в раннем
детстве с замиранием сердца смотрела я в его глубину, где играла бликами ключевая вода. Вода не застоявшаяся, живая. И мама крутила ручку ворота, и цепь скрипела, поднимая звонкое ведро - черепугу. А теперь лишь берёза, посаженная ею, приветно шелестит листвой, касаясь земли отвесными ветками. Подойти к ней, приклонить голову на грудь...
 
Открыв ставни на окнах, спускаемся к Ундышу. Угор весь в ямах, вымытых в грунте полой водой. Как бы не убиться!
Наконец опахнуло свежестью, водорослями, заблестела тёмная вода лесной речки, метнулись в стороны шустрые водомерки. С трудом удалось зачерпнуть воды с глинистого берега, но Таня ещё ухитрилась снять всё на видео. Дальше с полными вёдрами мы кое-как взобрались на угор. Забренчал рукомойник, зашумел поставленный чайник. Солнышко вышло из-за облака и сквозь ситцевые занавески осветило наш скромный уют, заиграло по стенам. В открытое окно ворвался запах трав, разморённых на солнце. Выгрузив из сумок припасы, мы с удовольствием пили чай.

- Ну что, куда двинемся дальше?
  Тане уже не сиделось в доме, она то брала косу и пыталась косить, то граблями снимала с проводов как-то попавшую туда дохлую ворону, то пробовала первые ягоды малины.
- Думаю, прогуляемся по деревне, навестим дом наших прадедов Косцовых. Вон он, на Горе красуется, как раз напротив моего.
- Трудно поверить, но с нашей первой поездки в Кургомень прошло девять лет! - удивляется Таня.- А ведь всего триста пятьдесят километров от Архангельска, несколько часов на автобусах да десять минут на пароме - и я здесь, а собираться пришлось целых девять лет!
- Но, наверное, всему своё время.
- Время – это как раз то, о чём я думала в дороге и радовалась, что в этот раз мы с ночёвкой!
- Знаешь, и у меня так было! С начала девяностых целых пятнадцать лет я не могла приехать сюда. Дети маленькие, скот, задержки зарплаты, все эти годы работала без отпусков...
- Похоже, у нас с вами много общего!
И, как бы в подтверждение этим словам, мы достаём из рюкзаков лёгкие сарафаны и с удивлением обнаруживаем, что они... одинаковые!

 
       Дом прадеда

  Дом стоит на Горе, то есть на возвышенности, в деревне Гора. По широкому прокосу среди луговых цветов поднимаемся к нему. К сожалению, дом закрыт на замок. Ну что ж, хозяева нас не ждали. Живут они в Рочегде, за пять километров. Обходим дом вокруг. Перёд его обшит и покрашен хозяевами, а остальная часть сохранилась в первозданном виде. Нет только взвоза. Трогаем тёмные щелястые брёвна, впитываем запах и тепло дерева. Как весело, должно быть, стучал топор  прадеда, как радостно было на душе, когда он тесал брёвна, вырубал в них пазы, соединял друг с другом, возводя стены, прокладывал между брёвнами мох!
В детстве я бывала в этом доме, но не знала его предысторию.
 А четверть века назад мне довелось побывать в Кургомени на открытии памятника павшим во время Великой Отечественной войны, поставленного на собранные односельчанами средства. Возле бывшего медпункта, среди берёз, за новыми столами разместились жители и гости деревни. После торжественных речей общались, танцевали, знакомились, пели песни военных лет.  А по дороге домой нас с "девчонками" в гости зазвали. В этот самый дом на Горе. Дом Николая Филипповича Косцова, прапрадеда Тани и Елены и брата моей прабабушки Парасковьи Филипьевны Торховой.

Дом построил сам Николай Филиппович, здесь у них  с женой Екатериной родились и выросли дети: Иван, Михаил (дед Лены Кузнецовой), Анна и Катерина (бабушка Тани), здесь появились на свет двое из четверых дочерей Михаила. Здесь доживал последние годы и прапрадед Филипп Иванович.
А я помню лишь то время, когда в доме уже жила семья Созоновых. И пригласила нас в свой родной дом нынешняя хозяйка - Любовь Конотопова (младшая из семьи Созоновых).  Позвала на качелях покачаться. А качели - на повети. Помещение над хлевом,   сеновал. Покачалась я, даже частушку спела:
На качелюшке качалась, под качелюшкой вода.
Бело платье замарала, мне от маменьки беда.
Качели в былые времена в каждом доме на Пасху вешали. А тут пожалуйста, качайся хоть круглый год. Сена-то теперь нет.
Но интересно было оказаться среди старинных вещей, что ещё от прадеда остались: мучник (ларь для муки), короба всякие,  орудия труда, которыми пользовались Косцовы: жернова, коса–горбуша.
А в доме русская печь, вся, как в сказке, в землю вросла. Кухня разделена шкапом старинным  и дощатой заборкой. Так и называется эта часть избы: за заборкой.
 На потолке ещё заметна отметина, где было кольцо для очепа. На него вешали зыбку. Сколько младенцев вынянчено здесь, сколько колыбельных помнят эти стены!

- В прошлый приезд мы с Леной тоже побывали в этом доме, - вспоминает Таня. - Вот я думаю, а много ли осталось у моего поколения от эпохи прадедов царской России?
 Даже наши родители, рождённые в сороковых-пятидесятых годах, не помнят многого. Советская власть стёрла из памяти быт крестьянской семьи. Смотришь в музее на прялки с борецкой росписью да на иконы старообрядцев - и сейчас только понимаешь, что это могло быть взято из дома твоего прямого предка. А ведь дом ещё стоит, да и «взята» не только вещь, а целое основание жизни.

Дом старый, бревенчатый, но ещё  крепкий, сохраняемый заботами Любови и Сергея Конотоповых.
А ведь раньше и дом прапрадеда Филиппа Ивановича стоял рядом, через три дома. И другая родня жила по-соседству: Селивановы Павел Спиридонович и Анастасия Прокопьевна. Та самая Пашина Спиричева (прозвище по мужу), о которой расспрашивали старожилов мои троюродницы Лена и Таня девять лет назад. Прабабушка Лены. И вот уже по воспоминаниям родных и записям своей тёти - Риты Михайловны Владимировой Лена подготовила и прислала мне макет новой книги. Словно сквозь глушь и помехи времени  донеслись далёкие голоса:
"Через много лет, размышляя о жизни своей, бабушка Настя говорила:
– Только и покрасовалась я на этом свете, пока жив-здоров был Павел Спиридонович. Он был застиньё моё.
Вся мужская работа, любое дело было ему по плечу и к рукам. А мне - рожай детей, нянчи их, вари для них еду, шей для себя и для них одежду. Шить я очень любила. В Питере Павел купил мне швейную машину «Зингер».
 –  Шей, Настя, – говорил Павел, – наряжайся сама и детей наряжай! А из чего шить наряды, из чего варить еду – это уж не твоя забота!
Умел Павел как-то заметить, когда я шибко расстроена. Посмотрит на меня с пониманием.  Поговорим с ним.  И полегчает у меня на душе… Кабыть взял он из моих рук половину  тяжёлой ноши и взвалил на свои плечи".

"Застиньё моё". Какая похвала  мужчине, за которым жена как за каменной стеной!
Осиянные светом былой эпохи, спускались мы по прокосу с заросшего цветами угора. Хотелось подольше удержать это ощущение встречи с домом предков. Словно на прощанье благословил он на добрый путь, обнимая своей любовью.

После обеда мы с Таней отправились на Красную горку,место гуляний наших дедов и бабушек, а позднее - место работы наших родителей, когда здесь уже стояла ферма, а в девяностые годы были построены эстакады, где разделывали и складировали лес.
Пробираясь сквозь молодую сосновую поросль, вышли мы к заповедным соснам. Корявые толстые корни топорщились, как щупальца сказочных существ, в глубине под ними зияли чьи-то норы, под ногами похрустывали россыпи сухих шишек. Здесь в детстве мы играли, а теперь любят фотографироваться гости деревни и местные жители. С болью смотрим на поломанные ветки. Если бы ещё и берегли эту красоту!
Дорога повела нас дальше, и вскоре мы оказались где-то вблизи устья Ундыша. Глубокая, тёмная вода выглядела почти неподвижной. Две лодки виднелись сквозь сплетение веток - на них выезжают на озеро и на Двину здешние рыбаки. А мы шли-шли и вышли к полою. На берегу (как приятно!) стол и скамейки, рядом на земле - угли потухшего костра. С берега открылся взору остров Лоза. В былые времена там росли огромные лиственницы, которые были срублены местными жителями для постройки домов. В сенокосную страду в Лозу переходили вброд. Сейчас, несмотря на середину лета, воды в полое много, хоть он и обмелел, но множество валунов на дне скрыты от глаз. А в особо жаркие лета они на виду. Вспоминаю, как мы с подругой лежали среди камней на мелководье, и текучая вода омывала наши тела, журчала на перекатах. На песчаном дне сплетались в единый узор следы подводных обитателей, пустые ракушки валялись на песке, белея раскрытыми створками.
Но сейчас здесь глубоко и вода довольно холодная. Наскоро искупавшись, мы отправились в обратный путь.      

Рукам работа, душе радость

Придя домой, занялись наведением порядка. Я полезла на чердак - проверить состояние крыши.
Домик требовал капитального ремонта. На крыше сплошные дыры, закрытые изнутри досками, под ними стоят тазики, разложена плёнка, чтобы защитить потолок от дождя. Возле трубы песок намок и короткие доски готовы обвалиться.
Рассказываю Тане, как два года назад сама срочным ремонтом занималась.
Приехала тогда, смотрю, а на крыше толь, которым она покрыта, оторвало ветром и нижний конец его на провода закинуло, что идут в дом. Просить некого, мужа нет и в окружающих домах нанять некого.  Но если Вселенная даёт проблему, то даёт и способ её решить. И точно, в коридоре нашёлся горбыль нужной длины,   с его помощью я скинула толь с проводов, и тот сразу лёг куда надо.
Дальше нужно было его прибить, чтобы опять не сдуло. Вода во время дождей сквозь дыры в крыше лилась прямо на мои  половички, они до сих пор были влажными.
С большим трудом притащила я огромную лестницу, нашла молоток, гвозди ржавые кривые, выпрямила их, залезла, прибила этот горбыль и ещё несколько мелких досок, найденных в дровах.
Но это было не всё. Вторая-то сторона толя не прибита, та, что по краю крыши, высоко. А крыша трухлявая, крошится,
лестница старая, на ладан дышит.
Переставила её кое-как к нужному месту, попробовала ползти, да вот незадача - трясётся вся! Так и вспомнила, как подруга моя на высоченный трамплин в юности поднялась по лестнице, а потом её оттуда снимали. Ну, у меня, конечно, не так высоко, просто лестница очень старая.
Слезла я обратно. Постояла, думаю, ну нет, надо всё равно самой делать, коли уж попросить некого.
Давай снова подниматься. Но уже руками держусь не за ступеньки, а за боковые брусья. Лестница вроде трястись перестала, я тоже. Добралась  благополучно, прибила ещё несколько досочек по краю крыши. Спустилась весьма довольная собой.
А дальше надо печку глиной замазывать, кругом щели и дыры, глина вся повыкрошилась.
Глины я ещё в прошлый приезд накопала, песок речной тоже был в запасе. Глина в воде мокла.
Звоню старшему сыну, спрашиваю, как раствор для замазки приготовить. Он говорит, смешай три части песка и одну часть глины. А чтобы проверить на готовность, сделай комок и брось его об пол, с высоты примерно один метр. Если он не превратился в лепешку, не растрескался, значит, готово.
Ну, я давай глину месить, прямо как тесто, руками; "испытание" провела, всё нормально. Печь замазала со всех сторон. Гордости ещё прибавилось: я сделала это! Да и что удивительного? Мать моя всю жизнь прожила одна, многое сама делала, было у кого научиться.
     Так и закончился день, в воспоминаниях и рассказах о себе.

Просыпаешься в пять утра, а за окном туман, как будто река к дому подошла, разлилась во всю ширь, другой берег едва просвечивает. А по дороге уже машины идут на переправу, шумят, как будто совсем рядом. И идёшь босиком на улицу, чтобы насладиться этой предутренней красотой, пока мокрые от росы цветы не развернули свои бутоны. И сетка паутины тоже вся в капельках росы. Вбираешь красоту и музыку рассвета.

У родных могил

На другой день с утра мы с Таней идём на кладбище. Это довольно далеко. Минуем недавно обновлённый мост через Ундыш. Как жаль, что строители срубили плакучую иву, - её серебристая крона на фоне вековой ели так украшала это место! А дальше у дороги ещё в восьмидесяти годы стояла ферма. За сорок лет вдоль дорог вырос настоящий лес, идёшь и вскоре перестаёшь понимать, куда. Дорога не близкая, долго петляет среди кустарников, наконец, минуем мостик через Логовушу и выходим к Бору. Здесь девять лет назад наш земляк Виктор Степанович Чураков со товарищи построил красивую часовенку. Можно будет поставить свечи и помолиться за усопших.
Не спеша обходим могилы родственников, чисто прибранные роднёй, холмики слегка присыпаны мягкой хвоей. В сосновом бору почти не растёт трава, не заваливает землю листвой, светло и чисто. Солнце просвечивает сквозь ветки, бежит по земле ласковым полосами. Где-то стучит дятел, между холмиков шмыгают бурундучки. Таня читает надписи на памятниках, на старинных крестах. Как много здесь однофамильцев:  Косцовы, Чураковы, Бурмагины, Зыковы, Торховы, Селивановы. Это фамилии из нашей родословной.
- Мне кажется, в деревне все люди - родня, - говорит Таня. - Мы знаем только предков по прямой линии, но ведь были ещё братья и сёстры, родные и двоюродные, их дети и внуки. Как бы хотелось узнать о них больше!
- Вполне возможно, - соглашаюсь я, - если Кургомени нашей не один век! Сведения о ней есть, начиная с пятнадцатого века. Ещё столетие назад здесь проживало около тысячи человек. А теперь зимует человек десять.
 - На что мне точно всегда не хватает времени, так это на кладбище в Бору! - вздыхает моя спутница. - Хоть и нагулялись мы «досыта» по корням сосен, пока нашли всех родных и однофамильцев.
Таня долго разглядывала старообрядческий  крест на могиле прапрадеда, с трудом удалось прочитать надпись: "Царство Божие..."
Сам по себе приход на кладбище всегда вызывает волнение, а трепетные чувства усиливаются вдвойне, когда находишь следы той эпохи.
- Подумать только, - удивляется девушка, - родне удалось сохранить в первозданном виде тот самый Крест, который был поставлен моим прадедушкой моему прапрадеду!
- Крест этот было упал, но твоя тётушка Нина Григорьевна приезжала, поставила на место.
 - Хорошо бы ещё поговорить с кем-нибудь из старожилов, вдруг расскажут какую-нибудь историю!
- Сегодня пойдём в гости, - спешу порадовать Таню.
- К кому?
- А кто первый позовёт, к тому и пойдём!
Так расуждали мы по дороге домой. В деревне ведь как?  Позовут на пирог - и подхватишься, возьмёшь гостинец - и айда.
 
На самом деле, уже не раз в гости приглашала Людмила Петровна Мищук. Человек старой закалки, поколения послевоенных лет. Живёт она в Лидиньшине, одной из двадцати деревень, составляющих Кургомень, на высоком берегу озера Подлидинского.
Наскоро перекусив, мы отправились к ней. Песчаная дорога, обильно усыпанная хвоей, ведёт нас через небольшой сосновый лес - Раду. Смоляной дух от нагретых солнцем стволов, заросли зверобоя вдоль дороги, беломошные полянки с сыроежками и мухоморами. И радость на сердце, радость! Сколько ни ходи по этой дороге, а всё какие-то сказочные местечки примечаешь. Сосны с причудливо изогнутыми стволами. Обилие рябин, по осени увешанных ягодами. А над обрывом к полою кто-то повесил качели, чтобы пощекотать нервы, взлетая над бездной.
Вот начались красивые домики деревни Погост. Среди них здание бывшего клуба, ныне тоже чей-то жилой дом.
Полой внизу плавно переходит в озеро, которое полукругом  огибает нужную нам деревню - Лидиньшину. Поэтому официальное название озера - Круговицкое. В межень между озером и полоем сквозь текучую воду просвечивает песчаная перемычка. А по весне опять полая вода соединяет их в одно целое.
Сейчас воды не много и не мало, и широко обнажилось песчаное дно. На пляже  загорают и купаются дети. Хорошо бы и нам перебраться на эти пески. Но напрямую не перейдёшь, вода.
Жарко. Под Лидиньшиной спустились с угора, окунулись возле нагретых солнцем брёвен плота, сделанного специально для купальщиков. Теперь можно и в гости.

Мать та, которая взрастила

И вот мы взошли на высокое крыльцо крайнего дома и оказались в гостях у Людмилы Петровны (сразу просит называть её без отчества), да и разве поверишь, что этой улыбчивой женщине восемьдесят два года? Людмила ведёт нас из комнаты в  комнату, а их здесь не счесть. Всё их убранство создано её руками. На стенах фотографии в рамках, на диванах и кроватях красивые лоскутные покрывала.
 С ноутбука доносится пение хора. Над русской печью занавеска с принтами - фотографиями Людмилы с дочками и внуками и пожеланиями.
- Это мне дочери на юбилей подарили, - рассказывает хозяйка. - Проснулась утром, а меня сюрприз ждёт.
А ещё я очень люблю Кубанский Казачий хор! Внучка подарила плеер и туда закачала весь репертуар. Была я на концерте их в Белгороде. Там дочка живёт, Марина. А через год в Минске - там внучка Яна.
- Людмила, а откуда у Вас такая любовь к казачьим песням? Может быть, кто-то их ваших предков был из казаков?
- Мне помнится, на праздниках родители часто пели казацкие песни. Может быть, отец служил там в Первую мировую. Было фото: на голове у папы  мохнатая папаха. И сабля была, метр высоты, отдал племяннику. А так в роду не было казаков...
Как хорошо, что теперь есть интернет! Я ведь переписываюсь ВКонтакте с солистом балета Романом Чернявским и Иваном Гринь, - делится Людмила. - И с Народным артистом России, солистом хора Виктором Сорокиным. А ещё - с писателем, путешественником Леонидом Резниковым.
Ладно, что это я, - всё о себе да о себе. Пойдёмте в комнату, я расскажу вам о моих родителях!
 
 - Дед и бабка мои по отцу, Андрей Иванович и Матрёна Тимофеевна Созоновы всю жизнь прожили в Кургомени, в своём доме в середине Лидиньшины.
У них было шестеро детей, папа мой, Пётр Андреевич - старший. Родился он в тысяча восемьсот восемьдесят шестом  году, а женился поздно, в тридцать лет на красавице Татьяне из зажиточной семьи. И дом этот уже для них был построен на краю деревни. И всё бы хорошо, да жена умерла молодой, тридцати семи лет, осталось  шестеро детей. А умерла после того, как вскоре после последних родов (были близнецы) забеременела вновь и сделала у бабки аборт. Пришла домой, легла и умерла. Похоронив жену, отец решил: детям нужна мать. Стал искать у себя в деревне, но в Кургомени такой не оказалось, чтобы пошла за вдовца с «шестерыма робёнками».
Поехал свататься в Топсу, за семь километров. Там ему присоветовали одну девушку. Отца её, Григория Бурмагина (не родня ли нашим Бурмагиным?), на первой мировой убило, мать осталась с тремя детьми: брат Коля да сестра Мария, да она, Дуня, старшая. Так и жили. Была Дуняша неказиста, метр с кепкой, да на одном глазу бельмо - корова хвостом махнула. Ей двадцать три, отцу моему сорок три года. Вот отец приехал к ней по наводке, мати ей и говорит: «Дунька, поди за него замуж!»
А та спряталась в чулане, плачет, думает, ну как она на шестерых робёнков пойдет?
Мати сказала «иди» и всё. Дело в том, что молодых в то время на зиму отправляли на лесозаготовки. И мать, конечно, боялась, что девка там не выдержит, надорвётся, потому и хотела поскорее её замуж спихнуть.
Через неделю отец снова к ним приехал, забрал сундук с приданым (холстов у Дуни было наткано), - хошь не хошь, а делать нечего, поехала с ним. Папа высокий, статный, красивый. Привёз. Она на него не смотрит.
Она на него глаз не подымает, говорила потом: «Я год на него не смотрела. Пойду по деревне, встречу его и не знаю, что это мой мужик».
Вот живут, а она нет-нет да и сбегает домой, в Топсу. И хочет там остаться, да мати выпроваживает: «Дунька, иди, там у тебя теперь дом!»
Два раза по дороге домой она хотела утопиться. Между нашим Бором и Топсой озёра глубокие есть. Один раз по пути из Топсы решила: «Утоплюсь!» Подошла к воде. А там повыше по лугу идёт мужик. «Как я буду топиться?» Вышла наверх - никакого мужика нету, поблазнило.
Второй раз хотела топиться - лошадь едет, на телеге мужик сидит. Ну как при свидетелях топиться? Поднялась опять наверх - никого нету, опять привиделось. Кабы такая оказия не приключилась, и нас бы на свете не было.
А потом она забеременела, сыном Васькой. В двадцать шестом году они записались, а через два года Васька родился. Домой-то она иногда сбегонёт, а мати ей: «Дунька, оставайся!», а она: «Нет уж, я теперь не останусь, там у меня робёнок!» И стали жить, и четверых ещё нажили. Вася, Катя, Таисья, Паша и я. Тая умерла недельная. Последние двойняшки, что у отца от Татьяны были, тоже рано умерли. Так мама восьмерых воспитала, на своих и не своих не делила. "Этима руками, - скажет, бывало, - жала и косила, и коров доила, и хлеб пекла, и детей пеленала.
Зыбку качаешь, только очеп скрипит. Невесело жить, коли ись нечего. Да всё как-то пробавлялись. Откуль и силы брались?"
Общий дом, дети, общая земля. Общая радость и беда общая.

В семье совет – так и горя нет

У меня не такая уж тяжёлая жизнь была, - продолжает Людмила, - а вот родители мои достойны рассказа. Когда я родилась, в сорок втором,  папе на тот момент было уже шестьдесят. После войны отец ходил на заработки по деревням, брал санки-чунки, выкройки и колодки для катания валенок, сапоги шил.  Шёл вниз по правой стороне Двины, останавливался в какой-нибудь избе и катал валенки всей деревне. И так тридцать километров. Потом переходил на правую сторону Двины и шёл обратно. Приходил домой к Пасхе. «Люська, бежи домой, татка пришёл!» Я бежала домой. Тата приносил сахар кусковой, песок. Заработает сахарного песку, по две ложечки насыплет на стол. Мы макали хлебом. А у меня уже пусто. «Ну что, деушка, песок кончился?» И опять положит. И свой сахар мне отдаст. Никогда не ругался. Такой был человек, только посмотрит на тебя и всё. Ну, Ваське, брату, правда, иногда попадало валенком, вредный был.
А отец был мастер на все руки. Летом ходил городил колхозные угороды, чтобы скот на поля не зашёл. Зимами плёл намордники для телят, сетки для рыбной ловли, делал из ивовых виц морды и верши (ловушки для рыбы), а весной ставил их в заездки. Это такой плетень из кольев и веток, отец сооружал их в заливе на другой стороне озера.
 Рыба в морду зайдёт, а обратно выйти не может. Один раз ему двенадцать лещей попало, трепыхаются в морде.  Я маленькая была, испугалась, думала, там чёртышко. Лещей мы солили.
А во время Первой мировой войны папа служил в царской армии, при штабе писарем. Почерк у  него был каллиграфический: три года он отучился в церковно-приходской школе. А в колхозе потом работал счетоводом. Собрание было в колхозе. И там была принята резолюция: «Колхоз не выполнил план, потому что Созонов Пётр Андреевич всю зиму ходил катал валенки». План не выполнил колхоз!
Помню голод после войны.  Жизнь крестьян душили налоги.  Молоко от коровы, мясо, если зарезали телёнка, шерсть от овец, шкуры,  яйца - всё надо было отдать государству.  И не важно, есть ли у тебя корова или куры. Себе оставались только головы, внутренние органы и копыта. Молока  мы и не видели. Суп ели из общей тарелки, мясо сдано государству, варили из головы.  Хлеба купить было нельзя. Хрущёв потом налоги отменил. Папа за рекой в кустах косил горбушей. Это коса такая, как большой серп, чтобы косить внаклонку. Ставил там небольшую копну. Зимой на санках по льду таскал домой.
Трудно жили. Женщина родит и на другой день на работу. Ни выходных, ни отпусков, ни зарплаты. Только трудодни. На них в конце года сена давали. Не помню, ещё что. Зарплату давали только служащим: председателю колхоза, секретарю, учителю. Нам даже хлеба в магазине нельзя было купить, сами пекли каравашики.
Мама работала на скотном дворе (а двор был сделан в доме деда, когда после его смерти в сорок втором году дом остался бесхозным).
  Приду к маме, она поставит меня между коровами, а в ведре с молоком уже кружка на дне. «Деушка, пей, пей!» А молоко тёплое, невкусное. А надо пить. Вот, наверно, это молоко меня и спасло. Невкусное, но я пила! «Пей да и всё!» А сама-то она громко разговаривает с доярками, чтобы не подумали, что я тут, молоко пью. Потому что донести могут. А я клевер ела вместе с листьями. Голод был большой.

Папа с мамой прожили почти полвека в мире и согласии.  Никогда отец не повышал голос, мата от него не слышали. Такой был карахтер. А мама бойкая, ему под стать. У него и у мамы были хорошие голоса. На Пасху родня собиралась у нас, мужчины пили пиво и пели. Мама, что бы ни делала, всё пела: печку ли топит, корову ли доит - всё поёт. Любимые песни были, помню, «Уродилася я в поле как былинка», «Потеряла я колечко», "Милые подружки, вам счастье, а мне нет". Отец выпьет, бывало, и говорит ей: «Дунюшка! А знаешь ли, что? Ведь я Вас люблю!»
Дети выросли, летами отец ездил их навестить, как тогда говорили, «бурлачить». Говорил: "Мне собраться - только подпоясаться!" Едет к дочери  Клаве в Ижевск, та денег даёт до Москвы, до Одессы. Там дочка Шура. А та ему денег на обратный путь даёт, до Москвы, до Немана, потом в Архангельск к сестре. Там же жил сын  Дима, а Афанасий (а позже и Василий) ходили на пароходах. Всех отец навестит, потом и домой.
Прожил девяносто три года. Хотелось ещё пожить. Говорил: «Хороша Советская власть, да больно протяжная». Или «Широко шагаете, товарищи, штаны не порвите!» «А что дальше-то будет?»
 В конце пятидесятых пенсия была пять рублей, это у мамы, потом стала восемь рублей пятьдесят копеек, потом двенадцать, потом двадцать. У отца пенсии не было совсем. Был он уже без зубов, ел медленно, пока жевал, ничего в общей миске не оставалось. В пятидесятом году даже голодный обморок случился. Шёл из леса, упал, жёнки увидели, привели.
Прожил ещё четверть века, может, и ещё бы пожил. Да проверял морды в одной рубахе на холодном ветру. Простыл и всё. Воспаление лёгких. Всё лето и осень болел. Сил не стало. Дома и умер. В конце января семьдесят шестого года.
 Мама зиму и лето прожила одна в деревне, а на зиму я стала забирать её к себе. На пятую зиму привезла её, а через месяц, в октябре, случился инсульт. Мгновенный.  Пароходы не ходили, распута. Но зять привёз её домой. Как просила когда-то она.
Похоронили её в Бору рядом с папой, с его родителями и первой женой Татьяной. Теперь там лежат и сын Алёшечка, и муж Коля. И сестра с мужем,  и внучка, и сватья.

Людмила стихла. Она думала о своём. Перед нами только что прошла вся жизнь её родителей. Деревенский живой мир с детскими голосами, с звуками косы, режущей траву, с мычанием коров. Вздрогнули стёкла в окне под порывом ветра, словно о дно подойника зазвенели струйки молока. В открытое окно ветер донёс запах свежей травы и озёрной воды. На озере рыбак ловил рыбу, закидывая снасти с лодки...


Увидела его, и сердце ёкнуло

Я уже говорила, что родилась летом сорок второго. А в одиннадцать лет уехала в Ижевск, помочь сестре с детьми, а вернулась только после десятого класса. Пока жила там, забыла и белые ночи, и название речки Ундыш.
 В мыслях было одно: мой долг  - «родителей до смерти докармливать». И надо было куда-то идти работать. «Дояркой я не советую», - мама сказала. А куда ещё идти? Подружка Зоя Бекетова посоветовала в лесопункт Няводы, воспитателем детсада. Год там я отработала. Потом в Нондрус, к сестре Кате, там два года. Большой посёлок тогда это был. А лес закончился, и все посёлки (Няводы, Нондрус и Пыстрому), все дома и людей перевезли в Рочегду. А теперь и в Рочегде лес вырубили. И узкоколейку, все восемьдесят километров, разобрали.
Поехала я в педучилище поступать, два года отучилась, направили в Северодвинск, в пятый садик. В бараке садик и ясли, а напротив наш барак, двадцать семь комнат и кухня. Мы в третьей комнате, а в одиннадцатую парни вселились, четверо. Сразу после армии. И трое сразу к нам пришли, знакомиться. Трое пришли, а мне не глянутся. Хоть и красивые парни, ничего не скажешь. Приходят и раз, и два, а четвёртый не идёт. А подружка говорит, четвёртый тоже красивый парень, Коля белорус. Наконец пришёл. Волосы беленькие, глаза голубые. Приглянулся с первого взгляда. Вот этот мальчик будет мой! И завлекла. И всё. Полюбились мы. Что тут калякать, давай свадьбу стряпать!
Свадьбу делать надо, а у самих денег нет. У него гимнастёрка и брюки, у меня подушка. У него ложка солдатская, у меня - подушка. Вот и всё приданое. Свадьба была пятого июня шестьдесят пятого года, папа приезжал на свадьбу. Стали жить в общежитии этом. А по весне там затапливало всё. У нас уже Наташка родилась - и кроватка в воде. Потом комиссия была, дали нам комнату, шестнадцать квадратных метров. Тут и Марина родилась. Потом и Алёша родился. Николай стал на очередь, дали квартиру на Орджоникидзе, три комнаты. Сорок лет в ней прожили.
Я всё в садике работала. А потом голоса не стало. Всё простуды, простуды. На улице с ребятами надо разговаривать, а голос совсем пропадает. Приду с прогулки, надо занятия вести. А голоса совсем нет. Стала искать я другую работу. Разговорилась с подругой, она проводницей на поезде работала. Шесть вагонов, а по выходным - двенадцать, два рейса в день до Нёноксы. Подруга пугала трудностями, но я была уверена, что справлюсь. Пошла к начальнику просить переводку, не хотелось терять проценты. Говорю, у меня трое робёнков, да и голоса нет, как работать? Не подписал.
Что делать? Написала письмо директору завода. Это письмо очень быстро к нему дошло.  Дали мне переводку! В детском саду двадцать один год отработала и восемнадцать лет на «железке».

Муж мне с руками попался, всё что угодно делал. Когда ещё первый раз к нам пришёл, принёс стружку печь растопить, а у подружки часы наручные сломались. А он взял и починил! Родился Николай в Белоруссии в сорок втором, под Брестом. Отца убили в Берлине в сорок пятом.  Мать воспитывала двоих сыновей. Коля в четырнадцать лет пошёл с братом работать: корчевали кусты, осушали болота. Строил мост под Брестом. В армии служил здесь, в Северодвинске. Потому и встретились. Повезло мне на мужа. Любили друг друга безбожно. Он был отличным папой и мужем.
  Работал в автопредприятии шофером, на автобусе. Проработал один год, и вдруг - ДТП на мосту. Дурак майор взял большую машину и поехал кататься. Коле свернуть было некуда. Стукнулись. Осколок стекла попал в глаз. Уговорили его, чтобы не заводил дело. Ремонтировали автобус целый месяц. А глаз-то он потерял. На автобусе запретили работать, стал слесарем, потом электриком. И восемь лет работал механиком по выпуску машин в рейс. Перед выходом на пенсию подал в суд, что потерял зрение на производстве. Выиграл. Дали глазную пенсию за три года. Потом приходилось постоянно ездить в город, проходить комиссию, чтобы подтвердить инвалидность. Но стало у него две пенсии. Не счесть, сколько у  Николая было похвальных грамот, благодарностей. Занесён в Книгу почёта автопредприятия, на городскую Доску почёта, в областную Книгу почёта. В партию не вступал, поэтому орден не давали. А друзьям-коммунистам - дали.


Дом хозяином крепок

На пенсию вышли, жить решили в деревне, в отцовом доме. Это было уже в году девяносто восьмом. Дом надо было поднимать, а помощников найти не удалось, все старые, немощные. Так самому и пришлось Коле всё делать, в одиночку. Внутри всё оклеили, покрасили, и вдруг у него - инсульт. Врачи из Рочегды приезжали, лечили, правую руку велели разрабатывать. А как, мы тогда способов не знали. Привёз дров, надо пилить. Я говорю: «Найми кого-нибудь!» А он: «Мне надо руку разрабатывать».  Дровяной сарай построил. Пять или шесть грядок сделал, да картошку ещё посадили. А нет бы, грушу взять и руку тренировать.
Крышу шифером покрыл, старую зимнюю избу разобрал, новую поднял, обшил. В Рочегде была мастерская, рамы для окон заказал, двадцать штук, со стёклами. Ещё до выхода на пенсию старую русскую печь разобрал и сложил новую, с плитой. Перед домом построил баню. Это уже в восьмидесятом году было, мама ещё успела в ней помыться.
 Огород, теплицы, две бани, картофельная яма, гараж, колодец, пристройка для бычка, веранда.
 Только вот мало Бог жизни дал.
 Приехали в деревню в мае восемьдесят восьмого, а через год - инсульт. Оклемался. Ногу так и волочил до смерти. Потом два инфаркта, нелеченые. Прожил на пенсии семь лет. Вот уж девятнадцать лет, как его нет.
Но сначала сын умер, Алёша. В январе двухтысячного поехал на заработки в Питер, да недолго и проработал.  Комнату снимали с другом, в апреле поехали домой. У дома задремали в машине. Друг проснулся, а Алёша нет. Похоронили в Бору.
Пять лет я ревела. Потом Коля умер, ещё пять лет ревела. Забыла, как и улыбаться. Сейчас отошла. Примирилась. У подруг тоже у всех мужья ушли.

Зиму жила одна в Кургомени, одна в большом доме. Раньше, бывало, боялась, когда Коля на рыбалку уходил, а потом страх прошёл. Однажды он так уехал, а на повети повесил сеть сушить и говорит: «Ты вечером сними, а то запутается от ветра».  В два часа ночи я проснулась, а ветрище такой! Вспомнила, что сетка там висит. Да я как побежала, свет включила, а на улице темень, хоть глаз выколи! Сняла сетку. И с тех пор уж я не боялась.
Людмила закончила свое повествование. Ясным, ровным светом было озарено её лицо, она улыбалась.

Такое всё родное, словно родилась здесь

На обратном пути обнаруживаем в ельнике россыпи земляники. Едим прямо горстями. А запах-то какой! Не уходил бы отсюда.
Рядом с ельником старая школа. Вокруг столетние ели. Зданию шестьдесят два года. Школу открыли, когда я пошла во второй класс. А через двенадцать лет стало некого в ней учить. Как ни берегли здание, но крышу снесло ураганом. Рядом берёза, ствол её неохватен. Ласковый ветер тихонько колышет свисающие до земли ветви. Это  одно из самых дорогих мест для жителей Кургомени.   
А до начала гражданской войны на этом месте стоял храмовый комплекс, очень красивый. Древнейший в северном крае памятник деревянного зодчества!
  Таня вспоминает, что в доме прадеда был обнаружен дневник одного из наших предков, Ивана Косцова, где есть такая запись: «1 мая 1919 года сгорели церкви, колокольня и школа, зажжённые снарядом большевиков».
На месте церквей и колокольни  жителями установлен Поклонный крест. Стоишь возле, и тоска подступает к сердцу. И чувствуешь бесконечную вину и невыразимую жалость.
После Таня напишет мне о том душевном потрясении, которое она испытала:
"И вот я здесь, где о старой церкви напоминают только камни на земле. Они покрылись земляникой и будто вросли в землю - это уже история, но история не какого-то крестьянина Виноградовского района, а моего предка, чьё фото моя бабушка бережно хранила все эти годы. Берегла, чтобы однажды пришло и моё время почувствовать прочное «каменное основание» и осознать историю целого государства на примере моей семьи".
На крутом берегу, над самым обрывом - скамейка, ну как тут не посидеть, не полюбоваться открывшимся на озеро видом? На песке, отделённом полосой воды, всё ещё загорают и купаются.
Дорога вновь ведёт нас через Раду. Сквозь кроны деревьев просвечивает полой. К воде идёт широкая тропа, заманивая посмотреть, что там. Сворачиваем и оказываемся на том самом пляже, который мы видели, сидя на скамье. Измученные жарой, мы рады искупаться, поплескаться на мели, поднимая тучи брызг.
Таня стоит на песке, в руках у неё прозрачный красно-розовый шарф. Вдруг она поднимает его над головой, налетевшие порывы ветра раздувают его, как алый парус.
- Ты прямо как Ассоль, ждёшь на берегу своего капитана Грея! - говорю я. А про себя думаю: "Как же она похожа на свою бабушку Катю!"

 Вечером сходили ещё к "русалочьим" озёрам, цепью протянувшимся по бесконечному лугу почти до Рочегды. Вид их всегда напоминал картину на ковре советских времён, где в лазурной воде резвятся русалки. А по местной легенде, они обитали именно здесь. А мы, бывало, летние дни проводили здесь, купаясь и загорая.
Среди высокой травы с трудом нашли тропинку, чтобы подойти ближе к воде. Полюбовались россыпями кувшинок, постояли на причудливом мостике, сделанном местным умельцем. Солнце, проснувшееся утром в Заундышье, медленно плыло к закату, чтобы ненадолго заснуть на нашем берегу. Получится ли осенью ещё раз приехать сюда?

Утомлённые дорогами, но счастливые и довольные, мы вернулись домой. Пора готовиться к отъезду, автобус проходит мимо в пять часов утра. Сколько раз я приезжала сюда одна и обходила дорогие сердцу места! А сейчас, с моей молодой спутницей, всё заиграло новыми красками. Хотелось делиться воспоминаниями и впечатлениями, что мы и делали остаток вечера. Рассказ Людмилы произвёл на нас сильное впечатление. Перед нами постепенно развёртывалась жизнь двух поколений, если не сказать больше. Судьбы, характерные для своего времени и в то же время необычные. Выбор пути зависит от себя самих. И то, как пройдёшь этот путь, тоже. "Кто идёт, - говаривала моя бабушка, - тот и дорогу правит". И мама, и отец Людмилы, и она сама, и её муж Николай прошли по выбранной ими дороге достойно. "По совести жили, да и не умели другомя!"- так можно сказать о жизни целого поколения.
Взяв, казалось бы, непосильную для молодой девушки ношу, мать Людмилы достойно выдержала выпавшие на её долю испытания. "Живёшь, как против течения плывешь, да ещё и песни поёшь". Это и о ней тоже.
А дочь переняла у родителей не только сильный характер, но и любовь к песне. В свои годы она не унывает, хотя много лет почти не спит ночами после тяжёлой болезни. Говорит, надо жить на всю катушку, сколько Бог дал. С осени до весны она в Северодвинске, рядом с дочерью Натальей, а потом спешит в свой деревенский дом. Дочь приезжает, навещает маму. Внуки шлют фотографии правнуков.
Людмила переписывается в интернете с интересными людьми, разгадывает сканворды, навещает  дочек и внуков, заряжая всех своим жизнелюбием.

А Таня призналась, что в этот раз ощутила кургоменские места по-настоящему родными.
Позднее, когда я писала эти строки, переписываясь по теме родства одновременно с Людмилой и Леной, внезапно выяснилось, что пересеклись-таки две цепочки, соединяя наши родословные. Словно две реки переплелись своими рукавами-протоками, дав начало ещё двум новым рекам. Оказалось, что дядя Людмилы по отцу, Александр Андреевич Созонов, в своё время женился на Агафье Прокопьевне - сестре Анастасии Прокопьевны. Той самой Пашиной Спиричевой, прабабушке Лены, о которой мы вспоминали в начале. Тот самый дядя Людмилы, о трагической гибели которого она нам рассказывала. Когда двенадцать человек экипажа вынуждены были во время бури добираться на лодке к гидрографическому судну "Торос" и почти все погибли.
 Но выросли дети и внуки Агафьи Прокопьевны и Александра Андреевича. И внучка их Наталья очень хотела бы познакомиться со своей тётей Людмилой. Теория Тани о вероятности родства всех жителей деревни нашла здесь подтверждение. А если вспомнить известную пословицу, то родня не те, кто родня, а те, кто роднится. Точиловы, благодаря которым я так часто бываю в родной деревне, Чураковы, Косцовы. Очень мало довелось пообщаться в этот приезд, но о каждой семье можно написать книгу.
Не хотелось уезжать, но дома ждали дела. Напоследок вернулись к теме ремонта домика, а ещё я решила сделать для родни запасные ключи. Чтобы у них была возможность без моего участия навещать Кургомень. В любое время приезжать к этим озёрам, земляничным полянам и звёздам зверобоя, к любимому Ундышу. К светлой сосновой Раде и Бору с дедовскими могилами. К людям, которые живут здесь и являются хранителями деревни и её истории. К родным людям.

  2024 г.



Счастье растворено во времени

Первый ребёнок – последняя кукла

Однажды меня спросили, какой день я считаю лучшим в моей жизни. На что я ответила, что самыми счастливыми были дни, связанные с рождением детей. Запомнились слова одной медсестры, пришедшей осмотреть новорожденного: "Наслаждайтесь малышом!" Как это верно: держать на руках дитя, любоваться спящим, кормить грудью... Сколько радостей и счастливых мгновений, пока дети маленькие, и как ценны забота и поддержка на старости лет!
Первый ребёнок, Иван, родился в конце января 1978 году. В родильном отделении научили пеленать, кормить велели строго по расписанию, спать укладывать в отдельную кроватку. Сколько ни читай книг о воспитании, а на практике с первенцем всё равно возникает много вопросов. Привезли домой, и оказалось, что ребёнок почти не спит, хотя засыпает сразу после кормления, но сна хватает только на пятнадцать минут. Свекровь, вырастившая девять детей, давала советы, но не все они были на пользу. К примеру, она настаивала, что ребенка надо туго пеленать и лучше всего - свивальником, тогда и спать будет. Пугала, что иначе и ножки кривые будут.  Мол, воспитывать дитя надо, пока оно поперёк лавки лежит.
Через неделю мучений я собрала вещи, завернула ребёнка в ватное одеялко и на автобусе уехала в родную Кургомень, к матери.
Сразу стало легче. Соорудила на своей кровати сынишке место для сна, чтобы случайно не придавить ночью, ножки и ручки "отпустила на свободу", а кормить стала, как только попросит. Не зря же говорят: дитя столько времени есть не хочет, сколько лист с дерева до земли летит. И, конечно, ребёнок стал наедаться  и сам собой наладился  сон.
Примерно через месяц мне показалось, что не хватает грудного молока. Начала подкармливать коровьим, но, к счастью, зашла в гости тётя (сестра бабушки), вырастившая восемь детей.
- Корми чаще, - дала совет, - а если не хватает, докармливай из второй груди. Да сама ешь больше, и молока будет - хоть залейся.
Так и вышло. Не раз потом ещё пригодились её советы.
На прогулку в деревне зимой с коляской не выйдешь, кругом сугробы. Выносила на руках, в ватном одеялке, в любую погоду, будь то метель или мороз под сорок, шла по едва заметной тропинке. Старушки смотрели в окна, охали. Одна встретилась на улице, кричала:
- Брось робёнка в сугроб, скоряе заморозишь!


На новом месте

 Быстро пролетел год в родной деревне, надо было выходить на работу. Развелась с мужем, уехала в соседний, Холмогорский район. На новом месте сын пошёл в детский сад. В год дети к садику привыкают очень быстро и без проблем, да и болеют в деревне не столь часто, как в городе.
Сын рос самостоятельным, руководствовалась правилом: всё, что ребёнок может делать  сам, он должен делать сам. За что бы я ни бралась, везде был первым помощником. В три года знал наизусть "Сказку о золотой рыбке".
Работая ветфельдшером в колхозе, иногда брала Ваню с собой на ферму, где он гулял по двору, подавал коровам сено, а те норовили лизнуть его своими шершавыми языками.
 Дома спрашиваю:
- Кто на ферме живёт?
- Мумы.
А ещё кто?
- Мама.
Однажды на местной свиноферме появились на свет поросята, а у свиноматки пропало молоко. Пришлось раздать поросят людям. Одного, совсем крошечного, принесла домой. Кормили его из соски каждые два часа, спал наш Хрюша на мягкой постельке возле тёплой печки. Сынишка не мог на него налюбоваться. И вот ночью вдруг слышу плач. "Что случилось?"- спрашиваю.
- Приснилось, что баба Яга здесь летала, она съела нашего поросёнка!
Идём на кухню, смотрим. Хрюша спокойно сопит в своей коробке, прижавшись к тёплой печной стенке. Укрываем его одеяльцем.
Утешаю, с ходу выдумывая:
- Если бы Баба Ягуся захотела, всё равно не смогла бы проникнуть в наш дом, потому что на окне стоит кактус, он отпугивает любую нечистую силу.
Расходимся по кроватям, теперь можно заснуть спокойно. Ведь кактус, растопырив иголки, стоит на страже!
 На зиму к нам приезжала бабушка (моя мама), летом мы гостили у неё. Возвращаемся на теплоходе, пристань в деревне Копачёво, нам надо на другой берег. Теплоход пристаёт в пять утра. Бежим к парому, Иван несёт торт в коробке. Торт красиво украшен высокой узорной башенкой. И, конечно же, ребёнок спотыкается  и падает прямо на коробку с тортом. Башенка смята. Но не будешь же омрачать радость возвращения из-за куска шоколада и крема! А он вдруг вспоминает стихи из прочитанной книжки: "Шёл домой дорогой тортной!"
Однажды (Ивану было года четыре) собралась стирать бельё. Всё было налажено на кухне: стиральная машинка "Вятка", горячая вода в бачках на плите, на дровяной печке. Зачем-то меня позвали на улицу. Пока там разговаривали, сынишка наполнил машину горячей водой и начал стирать. Поскольку уже не раз наблюдал весь процесс и любил крутить ручку, отжимая бельё. В пять лет уже мог погладить мелкое бельё, занести дрова, воду с колонки. В школьные годы несколько раз ездил в оздоровительный лагерь в Евпатории. В первый же раз получил диплом "Самый самостоятельный в отряде".

Погодки – почти как двойняшки

Конечно, спустя столько лет многое забылось.
В 1982 году вновь вышла замуж, а через год, в июле, родилась, как я и мечтала, дочь Людмила. В то время родильное отделение курировала очень строгая врач-гинеколог, по фамилии Волкова, её все уважали и боялись нарушать режим. Лето, первый этаж, окна открыты, второй день после родов. И вдруг в окно запрыгивает мой муж Сергей с сумкой детских вещей для выписки. Мы ахнули. Хорошо, думаю, что обход ещё не начался, а то не поздоровилось бы нам обоим.
В те годы особенно популярны были книги о воспитании детей в многодетной семье Никитиных. Многое старались делать по их методике. В пять месяцев дочка уже вставала в кроватке, крепко держась ручками, а в год знала все буквы.
В первом классе сочинила первое стихотворение. Впоследствии постоянно что-то писала, рисовала, получилась толстая книга из тетрадей с её записками и рисунками к ним.
Запомнились два ранних. На одном рисунке хоровод из весёлых солнышек: бабушка, мама и дочки, а в лучики-косички вплетены банты.
На другом рисунке лягушата - плывут на листьях кувшинок, а рядом с самой большой лягушкой крупными печатными буквами написано "АМАМ".
Через год родилась ещё одна дочь, Алёна. Обе теперь спали в одной кроватке-манежке, плотно придвинутой к большой кровати, со снятой стенкой. Ночью было удобно, не вставая, покормить дитя, подсунуть сухую пелёнку и спать дальше.
А у мужа дела в основном на улице: заготовить, расколоть и уложить дрова, унести бельё на полоскальню и занести высохшее, построить теплицу и парники, истопить баню, принести и вынести малышек из бани после купания.
А там они уж сами играют, маленькие хозяюшки. Домики строят, кукол укачивают да кормят. Люда быстро платья куклам шить научилась, Алёнке нет равных в делах домашних: быстро и тщательно вытереть пыль, полить цветы. Мыть посуду  девчонки начали с трёх лет. К счастью, тогда появились в продаже средства для мытья, и это сильно облегчало труд.
Погодки росли почти как двойняшки, часто и одевались в одинаковые платья, курточки. А вот по две одинаковых игрушки я никогда не покупала. Поскольку, если играть дружно, игрушек у каждой получается в два раза больше. Но и забот с ними стало в два раза больше. В садик зимой возила их в санках-карете, тяжело было вытаскивать санки на угор, сложно было с двумя малышками зайти в магазин, так как в двери всё время входили и выходили люди. Но я очень гордилась дочками, шила платьица и кофточки, привозила из города мягкие игрушки.

Все дети любят животных

Я всегда мечтала о домашних животных, и кто только ни обитал в нашей квартире, сменяя один другого. И хомячки, и крысы, и морская свинка, и рыбки, а уж о кошках и говорить нечего.  Животные не только учат детей состраданию и ответственности,  любая домашняя живность для них - настоящее счастье.
Учиться после третьего класса дети ходили в Копачево, за Двину зимой попадали по льду, а с весны до поздней осени - на пароме. Однажды Алёнка вернулась из школы со щенком. Малышку назвали Роки, и долгие годы она составляла детям задорную компанию.
Появились кролики, потом куры, цыплята мягкой жёлтой оравой беспрестанно галдели, дети радостно запускали руки к ним в коробку и вынимали по одному эти пушистые золотые комочки. Поросёнок, розовый как младенчик, катался на своих коньках-копытцах с диким визгом по нашему фанерному крашеному полу,  меняя направление от удара в стену.
Дети даже насекомых  не убивали, жалели. Кроме мух и комаров, разумеется. Чаще всего в дом залетали осы. Они пугали своим жужжанием на окне. Мы наловчились накрывать их банкой и, подсунув лист бумаги, выносить на улицу.
Дом-то стоит почти рядом с лесом, да ещё полсотни деревьев было нами посажено. Утром солнышко взойдет, птицы запоют на все голоса, стены такие, что слышен каждый порыв ветра, шум дождя, шум машин с автотрассы в Копачёво. Дятел трещит, кукушка весь июнь кукует, коростель скрипит, кузнечики стрекочут.
Алёнка очень боялась кузнечиков, а они прыгали с веток малины, попадали в дом, приходилось их снимать даже с потолка. Как они проникали в помещение и держались на потолке, можно только гадать. Залетали на веранду бабочки, а однажды, когда стемнело, дети сообщили, что у порога сидит огромная жаба. Стоило её потрогать, как она раздулась ещё сильнее. Пришлось отправить её в водоём. Случалось и сильно расстраиваться, например, когда чужая собака задушила маленького котенка, а в бочке утонула попавшая туда в жару лягушка. Однажды дети принесли в трёхлитровой банке с водой немного лягушачьей икры, и вскоре в ней уже плавали смешные головастики с лапками, похожие на тритончиков. Дети вынесли банку на улицу и ненадолго оставили на скамье, а когда вернулись, все в ней были мертвы – их убило солнце.
Однажды взяли в колхозе телёнка, маленькую телочку. Летом она кормилась травой, а мы всей семьёй заготовляли сено на зиму. Его нужно было около трёх тонн. Всю зиму тёлка жила в сарае. К счастью, зима была тёплая, а животное стояло в фуфайке из одеяла и на тёплой несменяемой подстилке. Через год жалко было отправлять её на бойню, дети просили оставить, чтобы было своё молоко. Но до этого момента  пришлось бы кормить её ещё целый год. С тех пор мы выращивали только бычков.

 Старшие и младшие

 Весной восемьдесят девятого родился Валентин. Никогда не забудется, как привезли его с мужем из роддома, уложили спать - и вдруг слышим под потолком громкое зловещее гудение, - это комар показался нам огромным, величиной с дракона, и это чудовище покушалось на нашего малыша! И мы, прыгая с кровати на стулья, ловили страшного монстра, пока не убили.
На другой день я постирала пелёнки и вышла полоскать их на полоскальне рядом с домом. Сынишка спит рядом в коляске. Вдруг вдали показалась целая делегация детей. Впереди всех идёт пятилетняя Люда, она ведет друзей на экскурсию, чтобы с гордостью показать новорожденного брата. Издали она ласково зовёт: "Валечка-а! Валенти-ин!"
 Помню, как Валентин в два года добрался до иголки с ниткой и сшивал какие-то тряпицы. Я и представить не могла, что в этом возрасте можно так виртуозно орудовать иглой.
Став старше, любил всё разбирать и собирать, ковырялся в технике, чинил телефон, если связь обрывалась, а иногда вдруг брался что-то приготовить.
Ещё через три года, в июне девяносто второго родилась младшая, Наташка-кудряшка, как вскоре все стали звать её за светлые вьющиеся волосы.
Когда детей несколько, старшие, как правило, нянчатся с младшими.
"Нас с Алёнкой, - вспоминает Людмила, - Иван воспитывал по-спартански:  учил удить рыбу, печь картошку и не бояться дождевых червей.
Иван с нами играл - был нашим воспитателем. А учил он всегда в игре. Научил решать уравнения с иксом, кататься на лыжах, печь в духовке узорное печенье в подарок маме. Придумывал крутые игры, где был то в роли школьного учителя, то огромной ездовой собаки, то режиссёра; рисовал нам диафильмы, кукольные интерьеры, строил, клеил, показывал "телеспектакли", сидя за корпусом сломанного телевизора.
 А мы с сестрой с младшими в основном сюсюкались:  целовали, обнимали, пели им песни. Да потом, когда те пошли в школу, помогали решать домашние задания по математике".
А ещё затевали совместные с младшими игры.
Вот девчонки играют в больницу. Соорудили много кроватей, разложили инструменты (игрушечные шприцы, стетофонендоскоп, пузырьки с лекарствами) и зовут пациентов:
- Приглашаем в больницу всех с большими животами, большими глазами, большими носами, большими ушами!
Играют в школу. Алёна с подружкой Светой ведут урок. Удивляюсь, как точно девчонки изображают своих учительниц, особенно их манеру говорить.
Вызывают к доске младшую сестричку Наташу, она ещё малышка:
- А теперь расскажите  нам, что вы знаете про воду.
Ученица не лезет за словом в карман и выдаёт:
- О, водичка, это буль-буль!
В девяностые годы не было ни новых платьев, ни игрушек, хорошо, что всё, оставшееся от сестёр, было бережно сохранено.
Из сверстников у Наташи - одни мальчишки, дома брат и сёстры намного старше по возрасту, все заняты своими делами. Общаясь с мальчишками, приходится учиться защищаться, да Наташе палец в рот не клади! Если надо сходить в магазин, обращаемся к ней, самой лёгкой на подъём. Она самая спортивная из всех, крутит сальто-мортале и выделывает всевозможные кульбиты.
В школе Наташа хорошо поёт и рисует, а особенно преуспевает в танцах. Как задорно вылетает она в круг в своём голубом, лёгком как облачко сарафанчике! Жаль, что в те годы видеокамеры были большой редкостью, и со школьных праздников не осталось ни видео, ни даже фото!

В деревне простор и так много неба

«Какой у вас простор и какое огромное небо!» - не раз приходилось слышать от горожан. И правда, выглянешь в окно, а там луга, луга до самой реки. Летом зелёные, осенью желтые, уставленные копнами  сена,  весной  - залитые водой, а зимой белые от снега.
Зимами вокруг дома наносило огромные сугробы, дети вместе с отцом расчищали дорожки, попутно валялись в снегу, рыли в сугробах тоннели, прыгали с крыши сарая. Наташа вспоминает, как однажды увязла в снегу до подмышек, так что брату пришлось её откапывать.
"Весной, - вспоминает Люда, - с нетерпением ждали ледохода. Папа любил нас разыгрывать. Приходил домой с радостным сообщением: "Река пошла!" И наслаждался тем, как все пытаются разглядеть в окно ледоход на далёкой реке. Мы быстро его раскусывали, а мама верила до последнего.
А летом мы ходили купаться на озеро или на Двину, нисколько не смущал  берег, усыпанный острыми камнями. Очень нравилось, когда папа ехал на тракторе домой и подбирал нас по дороге, весело было ехать с ним в пахнущей мазутом тесной кабине, сидя на старых шубах, и смотреть на деревню с непривычной высоты".
Дом наш стоит на угоре, а возле дома уже небольшой лес или сад, где черемуха и рябина, сосны и осинки, и яблони, и вишни... И даже огромная косматая ель, в тени которой столько места, что можно укрыться всей семьёй. А малина растёт уже буквально везде, оплетая деревья в поисках опоры. В результате ягоды алеют рядом с яблоками, среди веток осины, даже в гуще еловой хвои.
Деревенское лето - это выбегать из дома босиком, загорать  на балконе или прямо на земле, расстелив покрывало, есть ягоды с куста зелёными, не дожидаясь, пока созреют, плести венки из цветов, растущих везде. А из одуванчиков даже приготовить салат!

Трудности закаляют

 К счастью, дети растут аккуратными: не ободраны и не разрисованы обои, куклы форсят в новых красивых платьях, чайные чашки не бьются, а одежда не успевает порваться, как из неё вырастают. Мне не приходилось плясать перед ними, умоляя съесть лишнюю ложечку каши, - в деревне вообще в шутку говорят о детях: "дров помельче, так съедят". А ещё часто повторяют любимую здесь поговорку - в большой семье не щёлкай клювом!
Вот решили испечь пироги. Кто-нибудь обязательно произносит: "Меньше сотни - не стоит и начинать". Раскатываем тесто, особенно рада малышня - можно творить с тестом всё, что заблагорассудится. Заворачивали немыслимые кренделя, плели косы, лепили неведомых тварей, а потом с замиранием сердца ждали, что же выйдет из печи.
Много было перед сном прочитано книжек, а благодаря тому, что в деревне нередко отключали электричество, дети узнали много русских народных песен, которые мне в детстве пела бабушка, а я - детям. Такие вечера были особенными: мы сочиняли частушки, играли в слова, читали на память детские стихи.
В девяностые годы жизнь на селе была всё-таки легче, чем в городе. По рассказам односельчан, кто-то пил чай без сахара, кто-то поддерживал силы на ферме молоком и кашей из отрубей. Жаловаться не приходилось, по крайней мере, это было привилегией уж точно не многодетных семей. Денег в колхозе почти не платили. Но у многих, в том числе и у нас, был свой скот: свинья, куры. Всегда была своя картошка и капуста, в теплице и парниках - огурцы и помидоры, в саду малина и смородина, в лесу - грибы-ягоды. А деньги на покупку одежды к новому учебному году зарабатывали на прополке турнепса. Поля были поделены на участки, у каждой семьи - свой. За лето делали две обработки - убирали сорняки, окучивали. Не всегда хотелось детям в жару тяпками махать, но обещанное купание придавало сил. Да предупреждение: пока не сделаем всё, с поля никто не уйдёт. На селе дети всегда участвовали в таких делах, как посадка и копка картофеля, прополка сорняков, всяческая помощь по дому, а посильный труд ещё никого не испортил. Старший Иван летом подрабатывал пастьбой коров. А вскоре уехал учиться на плотника-каменщика.

Жизнь не раз меняет русло

В январе 2002 года остались без родителей племянники мужа (брат и сестра), и Сергей оформил опекунство над десятилетней Ксюшей (а её брата взяла Надежда, сестра Сергея). Жизнь потекла по новому руслу. Ксюша внесла в нашу семью оживление. Жизнерадостная, общительная, энергичная, она всё умела и рассуждала, как взрослая. Она быстро влилась в нашу семью, и вместе с Наташей девчонки стали первыми помощницами. Людмила, закончив одиннадцатый класс, вскоре уехала в Архангельск учиться на дизайнера. Обучение в этой группе было только платное, приходилось выращивать бычков и сдавать на мясо.
В 2007 году в колхозе начали хозяйничать приезжие инвесторы,  люди были вынуждены искать работу на стороне. Через три года уехала в город дочь Алёна. Таким образом, я стала опекуном внучки Карины,  которая пошла в первый класс. С рождения она с матерью жила в соседней квартире и часто бывала у нас. Ребёнок с неограниченной фантазией. Пересмотрела все мультики и могла прокомментировать любой. Из пластилина создавала целые композиции, а в узорах на обоях или на печной стенке ей виделись фантастические сюжеты. Сочиняли с друзьями какие-то коллективные "новеллы", стишки, удивляя образной речью:
- А рот открывается, как кошелёк. Как дверь. Как шкаф.

Рисование - одно из любимых занятий. Стены увешаны её рисунками с "портретами" динозавров.  Насмотрелась познавательных передач по телевизору. Рассказывает:
- Скелет так вращал глазными яблоками!
 Рассматривать энциклопедию о жизни животных - ещё одно любимое занятие. Вот лечит кота, завернув в пелёнку, вливает ему в рот из шприца "лекарство". И кот на удивление покладисто себя ведёт, принимая такую заботу как должное (меня бы давно уже цапнул).
В августе 2014 года ушёл из жизни Сергей, а Карина по окончании начальной школы продолжила учёбу уже в Емецке, где жила в интернате. На выходные детей привозили на автобусе до реки, где их приходилось встречать. А по понедельникам рано утром провожать на учёбу.
Как обычно, собираясь, торопимся, как бы не опоздать на машину, вроде всё собрано, бежим скорей! Шарфик, как всегда, забыла, я догоняю и не могу слова вымолвить от смеха: Карина бежит к дороге, вытянув перед собой руки, в одной - портфель, в другой рюкзак, а в зубах сумка с коньками... Очень радовало, что в Емецке был каток, и зимой после уроков дети могли там вволю кататься.
 Однажды мне позвонила незнакомая женщина. Сказала, что прочитала мои стихи в газете  "Завалинка" и попросила в редакции мой телефон. Разговорились. Узнав, что Карина очень любит рукоделие, женщина пообещала к Новому году сделать ей сюрприз. И вот приносим с почты долгожданную посылку. Чего там только не было: бисер разных расцветок, пяльца и нитки для вышивания и великое множество конфет и шоколада!
После этого ещё дважды получали мы от неё такие подарки. Мир не без добрых людей!  В интернате Карину опекала одна из воспитательниц, прививая ей попутно любовь к цветам, которые потом украсили подоконники у нас дома. А через три года у Алёны появилась возможность забрать дочь в город, куда затем на зиму перебралась и я.

Семейные традиции. Связь со своим родом

Откуда взялось у меня желание окружить себя детьми? Думаю, оттого, что сама росла одна и всегда мечтала о братьях и сёстрах. А став взрослой, почувствовала, что нужно восполнить недостающее звено, чтобы не засохло родословное древо. А не так давно мы с роднёй издали книгу о нашей общей родословной,  куда вошли сведения почти о двух сотнях  потомков Ивана Акимовича Косцова, уроженца деревни Кургомень. Это мои предки по матери. В своё время они разлетелись по всему Советскому Союзу. Собраться всем вместе, конечно, нереально. Но это стало возможным на страницах книги. Смотрю на красивые, светлые лица родных и чувствую за плечами большие, сильные крылья – наш Род.
До сих пор хранятся у нас старинные вещи: бабушкина подвенечная кофта,  прялка с борецкой росписью, расписные саночки, а в чемодане лежат распашонки детей, которые хоть раз да надевались каждому из новорожденных. А я думаю, что сейчас наверняка бы выиграла чемпионат по быстрому одеванию детей.
Многому я научилась у свекрови, Александры Николаевны. Она прекрасно готовила, пекла пироги и всегда любила угостить внуков чем-нибудь вкусненьким. Всегда была спокойной, рассудительной, никогда не поучала. В семье, где вырос мой муж, был культ матери, дети беспрекословно её слушались, одергивая друг друга словами: "Не расстраивай маму!", а когда она была уже пожилой, ежедневно навещали, помогали по дому.
Слава богу, и наши дети не валялись в истерике, если приходилось сказать "нет", а чтобы  успокоить ребёнка, достаточно было переключить внимание на что-то более интересное.  Чтобы дважды не повторять просьбу сделать заведомо скучное дело, достаточно было предложить два дела на выбор. А привычка замечать больше хорошего, чем плохого, не акцентироваться на негативных моментах позволяла с оптимизмом смотреть в будущее.
Я очень рада, что наши дети переняли от бабушки и от отца лучшее, и всегда чувствую их заботу и поддержку. Сыновья, две дочери и внучка Карина живут в Северодвинске, старшая дочь Людмила в Москве, Ксюша в Архангельске. Часто слышу от них, что хотелось бы жить в деревне, но, увы, в сельской местности сложно найти работу, поскольку в деревне остались, в основном, пенсионеры, многие из которых так же, как я, на зиму уезжают в город.
Наверное, в каждой семье есть свои традиции, а одна из них - общая для жителей деревни: на посадку картофеля, на уборку урожая и на праздники дети спешат к родителям. Позвонят: "Едем!", и сердце наполняется счастьем. А где встречи, там и воспоминания.
Перебирая в памяти смешные и трогательные эпизоды тех лет, понимаешь, что в любом времени, даже самом сложном, было много счастливых минут, дарованных жизнью благодаря семье, детям.
2024.

Рождественская история про девочку Каринку,
 куклу Флору и Снежную фею

    Морозы в деревне длились уже целую вечность, и оконные стёкла пестрели замысловатыми узорами. Мигали разноцветными огнями ёлки, таинственно мерцали ёлочные шары. Во всём чувствовалось приближение Рождества. Только Каринка сидела грустная и в который раз пересматривала мультик о своих любимых  куклах - феях Винкс.
    Эти волшебные куклы с роскошными крыльями на спине  – добрые и смелые, и, конечно же, очень красивые!  –  стали кумирами девочек во всем мире. У каждой было своё имя. Особенно нравилась Каринке фея Флора.
    А  причиной грусти было то, что на Новый год никто не привёз Каринке настоящего подарка (конфеты не считаются). А мечтала она, понятное дело, о Флоре. Только о ней и говорила – ведь у её подружек давно уже были такие куклы. Но купить желаемое к Новому году всё равно не удалось. Грустно и одиноко девчонке  в обезлюдевшей деревне, особенно зимой. Да ещё все каникулы стоят морозы под сорок.      В такую погоду, говорит бабушка, хороший хозяин собаку на улицу не выпустит. Кот и то с печи не слезает, лежит на самой середине. Вот и вся компания Каринке, не считая вечно занятых взрослых.
     Мечтает она, конечно, о братике или сестричке, но этим мечтам вряд ли суждено сбыться - работы в деревне нет, люди живут случайными заработками да на пенсии своих родителей.  Радостно, когда раз в месяц тётя Наташа из города приезжает, двоюродную сестричку Еву привозит, вот тогда Карина преображается, развлекает малышку как только может. И так грустно бывает с ними расставаться...
    И вот перед самым Рождеством бабушка Карины отправилась в город по делам.
 Там в большом универмаге и увидела среди прочих чудес на полке прекрасных кукол Винкс.
    Среди них ярче всех сияла Флора.
    В красивой упаковке подарок был доставлен домой и вручён любимой внучке. Обрадовалась Каринка кукле, стала играть, домик для неё строить. Делала мебель из коробок, оклеивая их блестящей бумагой, шила из ярких лоскутов одежду.
    Каринке восемь лет, и не всегда получается у неё прибирать свои вещи: одежду, а иногда и игрушки. Год назад оставила саночки возле клуба, после детской дискотеки, – хорошо, потом добрые люди принесли.  В маленьких северных деревнях  народ привык доверять друг другу, даже ворота не запирают, просто приставляют метлу, уходя из дома. А в этой удалённой от большой дороги деревне зимой совсем глухо. В школе осталось всего трое детей, старшеклассники в интернате, только на каникулы домой приезжают, да летом  – дачники. А дом Карины, к тому же, стоит в стороне от дороги. Мама и бабушка девочки живут в одном доме, в соседних квартирах, поэтому много времени она проводит у бабушки. Из школы приходит обычно к ней.
     – Запомни: каждой вещи – своё место! – не раз говаривала Каринке бабушка.
     А мама Карины, видя увлечение дочки сказочными куклами, придумала сказку, что оставленные на улице вещи зимой может унести... Снежная фея.

     Рождественские каникулы подошли к концу, дети снова пошли в школу.
После уроков в гости к Каринке забежала подружка Аня. Девчонки, взяв кукол, отправились на улицу, где на дровах под навесом устроили куклам домик.  Поиграв немного, Карина зашла домой пообедать, в надежде потом продолжить игру, но то ли по телевизору шла интересная сказка, то ли ещё что-то нарушило планы, но подружка убежала домой, а Карина осталась дома. Потом мать посадила её за уроки, нашлись ещё какие-то дела и обязанности…  Никто не спросил про куклу, поскольку на прогулку-то Карина ушла от бабушки. На другой день, как обычно, мать отправила дочку в школу.
     Зима  в середине января с морозов резко повернула на тепло, дул западный ветер,  принеся с собой метель.  Карина шла из школы, колючий снег летел ей в лицо, набивался за ворот. То тут, то там на дороге возникали  снежные завихрения. И вдруг в самом центре такого вихря Каринка увидела голову любимой куклы, летящую по ветру…  длинные золотые волосы её были растрёпаны, и о ужас – тельца вообще не было… С громким плачем девочка прибежала домой. Рыдая, она твердила:
    – Там… Снежная фея… она унесла мою куклу… мою любимую Флору... вот её голова…
     Рыдания продолжались до тех пор, пока бабушка не оделась и не отправилась на поиски остальных частей куклы. Куда же она могла деться? Ведь в этом конце деревни  нет ни одного ребёнка, даже случайных прохожих редко встретишь, – на зиму люди по городам разъехались. Дом утонул в сугробах по самую крышу. За весь день если только кошка дорогу перебежит или ворона перелетит.  Собаки  – и те у хозяев на цепях сидят (иначе сельсовет штраф наложит). На улице лежат и санки, и топоры, лопаты с мётлами, лыжи, и никто на чужое добро не зарится. А кукольный домик вообще был в дровянике, под навесом, с улицы не виден.

     Обойдя округу, бабушка так  ничего и не нашла, и на поиски отправилась мать девочки, вернувшаяся к этому времени с работы. Она вспомнила, что недавно в деревне умер одинокий старик, и его несчастная собака теперь кормится по людям. И не так давно соседи  видели её возле будки своей псины.  Так и оказалось: бездомная собака  отнесла куклу в подарок своему другу псу (на Рождество?), а голову куклы, к счастью, потеряла по дороге. Пришлось выменять куклу на сахарную косточку.
     Карина, конечно, знает правду, но ей по-прежнему нравится сказка, что её прекрасную Флору унесла Снежная фея, и девочка старается больше не забывать прибирать свои вещи. Ведь, как говорит бабушка: "Подальше положишь, поближе возьмёшь!"
2015.


Птица создана летать

     На селе жизнь разнообразием не отличается, особенно зимой, когда дни на Севере  совсем коротки: не успеет рассветать, как уже стемнело. В небольшой деревне, где всего сотня домов в два ряда, все друг друга знают, друзьями давным-давно обзавелись. Поэтому не иссякает интерес к новому человеку, приехавшему в деревню работать. Начинают прощупывать, кто таков да чем дышит, ждут, к кому примкнёт с дружбой. На первых порах поддержать каждый старается, предложить что-то по мелочи: занавески ли на окна в необустроенном доме, кастрюльку или даже кровать, валяющуюся без надобности. Мало в деревне народу, а пообщаться людям хочется, с новыми особенно.

    Январь метелистый был, все дороги  утонули в снегу. Трактористы едва успевали  их чистить, таская за трактором угольник. Но день потихоньку прибывал, солнышко уже радовало глаз. А тут и слух пролетел, что новосёлы в деревню едут: муж да жена с двумя детьми. Городские. Он электриком работать будет, она – завклубом. И квартира уже для них приготовлена.
Да непростые какие-то: он историю вроде как преподавал, она филолог, а в свободное время в ансамбле «Северянка» танцевала.

     Ну что ж, приехали – значит, добро пожаловать! А молва в деревне, сами знаете, вперёд нас бежит: сразу слухи пошли, что никакие они не муж и жена, хоть и двое детей. Мол, ехали в автобусе – так целовались всю дорогу. Бывших своих, видно, бросили, чтобы новую семью создать, вот и решили уехать подальше от города.
     В деревне-то разводы редко случаются. Доярки на местной ферме высказывали разные предположения: мол, недолго они тут проживут, городские, да и она больно уж баска, сразу видно, птица другого полёта, как пить дать бросит мужика да и убежит обратно в город. Всё это подогревало интерес к приехавшим. А вскоре и познакомиться выпала возможность.
     Вечерами вся молодёжь обычно в клубе  собиралась. Инна (так звали молодую женщину) сразу взялась вести танцевальный кружок. Тем более что к празднику надо было концерт готовить, к Восьмому марта. Сразу несколько танцев стали разучивать. А в конце последнего Инна выходила, сольную партию исполняла. Пава павой по сцене плыла.
 А вечером Виктор за ней забежит, чтобы домой  в сутемёнках идти не страшно было. От счастья, бывало, весь светится, что тот фонарь.
 Инна же сразу в клубе себе кабинет оборудовала, и мы частенько заходили туда – посидеть и пообщаться. Так и познакомились поближе. Иногда и по рюмашке пропустим. Инна нам не запрещала, хоть сама спиртного в рот не брала, – из принципа. Да и зачем  оно человеку, который может и без вина разговорить даже мёртвого?  Каждый человек был ей интересен, и этот интерес передавался нам. Даже самые стеснительные выдавали при ней такое, что у остальных челюсти отпадали от удивления.
     А днём в клубе делать нечего, Инна ради интереса на ферму заглянет: то сено коровушкам даёт, то метлу возьмёт, сенную труху подметает, то просто с доярками разговоры разговаривает. Что меня тогда особенно поражало – эта необычайная, просто какая-то невероятная лёгкость в общении. Она сама впоследствии рассказывала:
     – Мы за грибами да за ягодами из города всегда на автобусе ездили. И к концу пути, как обычно, уже весь автобус со мной общается. Адреса свои мне дают, в гости зовут. Там я и с Виктором познакомилась.

   Как-то я призналась, что пишу стихи. Это вызвало у неё живой интерес, я была приглашена в гости. Инна замечательно читала мои стихи вслух – никто после не делал этого так выразительно! Полки книжного шкафа в их квартирке были заполнены книгами по филологии, что вызывало во мне ещё большее уважение и интерес. Но чаще всего разговор заходил о том, какое счастье любить и быть любимой. Вспоминала моя новая знакомая свои непростые отношения с мужем, при этом на губах её появлялась странная улыбка: уголок губ с одной стороны опускался, – видимо, про такую и говорят «горькая улыбка».
     Возвращался с работы Виктор, радостный, сияющий, приносил какие-нибудь подарочки, например, букет из сосновых веток, кедровую шишку или сигареты с ментолом «Ньюпорт», купленные в деревенском магазине. Оказалось, он тоже пишет стихи.

     Общение с этими людьми, аура их любви, чтение стихов вечерами вызвало у меня прилив вдохновения, стихи пошли потоком.  Мы с Инной уже обсуждали, куда  бы их отправить для публикации. Жизнь моя засияла новыми яркими красками.
     Но могло ли женщину с её способностями и образованием устраивать то, что получила она взамен городской жизни, к любви в придачу? Маленькая квартирка с тесной кухонькой и печками, которые надо было топить дровами, работа в деревенском клубе, где пятнадцать человек молодёжи. Как знать…
     А ведь в те годы ещё не так всё плохо было в деревне, инструменты музыкальные в клубе имелись, был свой ВИА. Летом, когда приезжали дачники, жизнь била ключом.
 У солиста группы Володи М. был убойный хит «Жена напялила платок – и мы рванули на каток…», а у приезжего парня Валеры – зажигательный «Туман-туманище». Была с нами заводила и юмористка Катя С. Мы её звали просто Борисовной, поскольку она работала в детском садике, где воспитателей называли по имени-отчеству, а детишки из младшей группы могли выговорить лишь часть отчества, без имени. На любой вечеринке Катя была душой компании.

Не помню, как прошла осень, началась новая зима. Февраль был тёплым, не раз мог дождём удивить, вовсю пахло вербой, талым снегом и свежими опилками. У домов слышался шум пил «Дружба», лежали свежераспиленные брёвна, высились поленницы. На проводы русской зимы Инна позвала нас кататься на санях – запрягли двух лошадей и прокатились с ветерком по лесу до соседней деревни.
     Инна часто ездила в город: то ткань для сарафанов купить для детского  ансамбля, то ещё что-то для клуба. Иногда задерживалась там на день-два.
Закончилось это всё тем, что в один прекрасный день приехал на машине её муж и, быстренько погрузив всю мебель, по последней дороге увёз жену с детишками обратно в город. Такой вот кульбит делает иногда судьба, такой финт ушами.
     …Виктор был в трансе, сходил с ума, грозился наложить на себя руки. Оказалось, Инна написала, что лежит в больнице, что любит и очень хотела бы быть с ним, но обстоятельства не позволяют.
     Мы с подружкой, как могли, поддерживали его: ходили помочь по хозяйству, ибо он все эти дела как-то забросил, посуду не мыл по неделе. Мытьё посуды заканчивалось  разговорами по душам за бутылочкой вина. Вообще это был хороший способ забыть о своих проблемах, которых у нас самих в то время было до и больше. Когда стало совсем тепло, мы всей компанией стали выходить на природу. В разгар половодья вода подходит к самой деревне, и стоит спуститься с угора, как окажешься на берегу. Кричали чайки, закатное солнце окрашивало и птиц, и воду в алый цвет. Горел костёр, мы пекли картошку и орали песни.
     А вскоре ещё из архангельской поликлиники (наших шефов) приехал врач, чтобы заменить фельдшера на время декретного отпуска. Артём вскоре присоединился к нашей компании, ибо тоже писал стихи, к тому же, обожал театр. Они с Виктором сразу нашли общий язык, часто играли в буриме, поражая воображение слушателей своим остроумием. Я тоже читала им свои вирши. Вряд ли в этой деревне  когда-нибудь было такое сборище поэтов!  Жизнь была интересной как никогда.

     Но всё преходяще, и  вскоре многие покинули нашу весёлую компанию, уехав в город. А в начале весны одну за другой сыграли сразу четыре свадьбы, и я тоже вышла замуж.  Виктор женился на местной девушке с двумя детьми. Жизнь лет на десять перетекла в другое русло, где были пелёнки-распашонки, семейная жизнь и работа в перерывах между рождением детей. С писанием стихов было надолго покончено.
Прошло немало лет, я издала уже несколько сборников, с трудом начав писать после десятилетнего перерыва. Читая стихи на публике, я всегда вспоминаю, как хорошо они звучали в исполнении Инны. Она показала мне, насколько человек может быть раскованным, раскрепощённым в общении. И в поэзии тоже. Стихотворение, которое открывает мою первую книжку, посвящено им:

    Когда желанье перемен
    Вас понесёт по белу свету,
    В любой из русских деревень
    Вас кто-то ждёт, вас кто-то встретит...
   
     – А ты знаешь, она ведь теперь работает в Архангельском областном Собрании депутатов, – сказал мне кто-то из подруг, – ты вполне можешь с ней повидаться.  Только фамилия у неё теперь другая. Её теперь часто показывают по телевидению.
    – Ну что ж, не удивительно, если крылья даны – надо летать!
Не скрою, раньше я осуждала героиню, но с годами, сама много испытав, поняла, что она сделала правильный выбор. А сколько женщин сейчас жалеют, что им где-то не хватило смелости или комплексы мешали добиться большего. Нас учили хорошим манерам: берите с тарелки то, что ближе лежит. Так и от жизни я всегда ориентировалась на среднее. А надо было брать лучшее.

     Будучи в Архангельске, я зашла в Белый дом, спросила у секретарши, нельзя ли повидать  мою знакомую. Та, в свою очередь, поинтересовалась, кто я и откуда знаю Инну.
     – Она какое-то время жила у нас в деревне…
Глаза секретарши  медленно начали округляться и вылезать из орбит, она выпалила: «В какой ещё деревне!?» Я поняла, что ляпнула глупость, и быстро  закончила фразу:
     – Она была у нас проездом, заезжала к знакомым.
     Повидаться не удалось, Инна была на совещании. Я подписала для неё свои книжки и оставила секретарше. Погрузившись в раздумья, отправилась в обратный путь.
     Мне думалось: кто поверит сейчас, что такая история была на самом деле? За давностью лет многое начинает выглядеть неправдоподобно. Потому что мы меняемся, и воскрешать какие-то моменты из прошлого совсем не хочется. Вряд ли моя знакомая вспоминает жизнь в глухой деревне, занесённой снегом, работу в сельском клубе и свою любовь, которая, хоть и ненадолго, вырвала её из обыденности и привела сюда. Но Инна осознавала, что она – иная, что создана для гораздо большего. А это большее никогда не придёт само собой, если человек боится перемен, и ей ли, с её талантами, жить в маленькой заречной деревушке? Ей и в областном центре-то уже было тесно. Вскоре после этой нашей невстречи я узнала, что "птица улетела" в Москву.
     Ни один человек не приходит в нашу жизнь случайно. Вот и моя знакомая когда-то произвела настоящий фурор в деревне и в душе застенчивой, закомплексованной донельзя деревенской поэтессы, подтолкнув её к большим свершениям.
Теперь Инна – депутат Госдумы  РФ, решает глобальные проблемы и, наверное, давно забыла, поднявшись на недосягаемую высоту, как когда-то, хоть и недолго, но была близка к народу в глухой, затерянной в лесах северной деревеньке, где молоко не в магазине покупали, а получали от настоящих, живых коров, вкладывая в это свой труд, а главное, душу и сердце.
2015 г.


Новый год в деревне, где ничего не происходит

  Дрова в печи никак не разгорались, хоть были довольно сухими. Напрасно бросала я в печь мятые газетные листы, - дети привезли пачку рекламы из города специально на растопку. Растопила берёстой, - накануне сосед целую коробку её приволок.

  Вторую печь – голландку – растопила быстро, прикрыла дверцу и вернулась на кухню, к русской печке. От берёсты дрова уже весело трещали, приятно веяло печным теплом. Убрала половик подальше – из печи то и дело выстреливали угли. Один залетел далеко под стол, другой успешно приземлился на столе. "К дальним гостям", – подумала. Скоро должны приехать дети: две дочери, зять с внучкой и старший сын. Сладко запахло дымком, густой запах его был довольно приятен. Ой, да я же забыла трубу открыть! Бросилась в другую комнату, к печке, где уже всё было в дыму, быстро открыла вьюшку.
«День не задался», - пришла на ум строчка из песни.

  Ещё вчера в разговоре с подругой по телефону говорила, что в деревне теперь не происходит никаких событий. Даже рассказать не о чем. Новый год совсем не чувствуется: ни ёлки на улице украшенной, ни гирлянд в окнах магазинов. Только снежные  фейерверки сползают вниз с рябин да сосенок да ёлки в лесу зловеще нацелены в небо, как ракеты на Плесецком космодроме. Хорошо, хоть дети приедут на Новый год – и будет весело, оживёт деревня. А так кроме магазина и сходить некуда. Только причуды погоды вносят  разнообразие в жизнь. С утра помашешь лопатой, разроешь дорогу от крыльца до бани, до дровяника и колонки с водой, дров тяжеленных наносишь к печкам да воды два ведра – и все дела. "Спи-отдыхай", как говорится.
  Думая о погоде, вспомнила, как на прошлый Новый год встречала младшую дочь с зятем и маленькой внучкой с автобуса. Пришлось идти за реку. А погода настолько "распоясалась", что дожди чуть не каждый день, по льду Двины уже верховые реки текут. Но люди недавно с той стороны переходили. Первая «река» оказалась особенно широкой, метров десять - пятнадцать, конца краю не видно. Да и темно уже, только отсветы фонарей копачёвских путь освещают. А вода несётся с такой скоростью, что разворачивает тебя по течению, до верха литых длинных сапог доходит и внутрь заплёскивается. Но ничего, Бог хранил, перешла. Вторая река чуть поуже, и её преодолела. А у берега ещё ручей, да глубокий. Позвонила тем, кто недавно переходил, сказали, обходи его справа, а то утонешь. Так и добралась. А дочка с зятем уже с остановки пришли, с кучей сумок и пакетов, с дитём на руках. Тем же путём и в обратную сторону перебирались. Никогда бы в жизни не поверила, что смелости хватит на такое...
 
  Протопив печки, отправилась в магазин. Торт купить. Поскольку дома газ закончился, испечь уже не удастся. По узенькой тропинке, проступаясь в снег на каждом шагу, брела, пока не вышла на проезжую дорогу. Вон как опять замело, кажинную ночь эти снеговеи, а нынешней ночью прямо светопреставление было.
  В магазине собирали подписи, чтобы клуб в деревне не закрывали, - в последние годы то и дело сокращают работников, вот и до клуба добрались. А клуб-то новёхонький, - давно ли  построен взамен старому, сгоревшему! Библиотеку тогда насилу восстановили, книги по домам собирали.  Концерты к каждому празднику вон какие отгрохивают, не смотри, что народу в деревне мало. И стар, и млад – все артисты.
  Подписала бумагу, пришла домой, а тут и дети следом, подарков навезли, внучки, Карина и Ева, защебетали. Доехали, рассказывают наперебой, не без приключений. Дорогу только-только успел местный трактор  расчистить, ехали как в узком туннеле, боками машина о сугробы тёрлась.

  Старшая дочи из Москвы приехала. Сын и зять с младшей дочерью - из ближнего Северодвинска. Подарки сразу доставать стали, целую гору, а оказалось, и это не всё – остальные, сказали, дед Мороз принести должен. А пока готовить салаты взялись да программу для праздника придумывать. А после двенадцати – там уж и в клуб, на дискотеку.
  Ну а я той порой баню вытопила, но помыться, однако ж, без проблем не удалось: воды оказалось маловато, а на колонке она, как ни странно, закончилась. Пришлось экономить. Ну что ж, время идёт, столы накрывать пора. А тут ещё и свет погас. То ли от ветра замкнуло, то ли на подстанции отключили? Нередко бывало такое в последнее время...
 Только свечи зажгли - звонок: «Клуб горит!» «Как?! Опять?! Да что же это такое?!»
Ну, что делать, схватила лопату, побежала. Народ уже собрался, возле клуба стоит, многие из города приехали к празднику. На углу крыши пламя полыхает. Мужики по лестнице забрались на чердак, а снизу на верёвках им снег вёдрами подают. Кто-то с крыши сарая снег лопатой бросает. Кто-то фонарём светит. Женщины – завклубом и библиотекарь – плачут и взывают о помощи: «Звоните, ради бога, скорей, вызывайте пожарников! Бегите за флягами, у кого есть, таскайте на санках воду!»
 Вот кто-то привёз воду на машине, другой тащит полную флягу на санках, несут огнетушитель, второй.  Горит возле трубы, пламя то вырывается наружу, то стихает. Всё тонет в непроглядном дыму. В помещение зайти нельзя – в открытую дверь хлынет кислород, и тогда пламя полыхнёт - не остановишь.
   Не скоро, но пришла из райцентра пожарная машина - газель с помпой. Открыли дверь, залили всё. Потолок  обуглился почти до середины, до ёлки, которая красовалась в середине зала. Часа три мужики воевали с огнём. Праздник, конечно, сорван. Но, главное, клуб отстояли.

Дома, наконец-то, сели за стол. Провели пару игр. «Давай уж, пусть дед Мороз подарки несёт, - волновалась  я, - а то внучкам не дождаться, пока все игры переиграем!» «Да что ты, мама, успокойся, всё успеем. Они долго не уснут». Но мне уже не верилось, что  остаток вечера пройдёт спокойно. Ведь в процессе подготовки к празднику вначале газ в доме закончился, потом - вода на колонке, потом погас свет. Не говоря уже о пожаре, из-за которого и отключили свет и воду.
  Но вот и куранты. Под шампанское загадали желания. Вышли на улицу подышать свежим воздухом. Старший, Иван, в шутку обнял младшую сестру, но дело кончилось тем, что оба упали в сугроб, снег попал Наталье сквозь тонкую сетку свитера.  Ушли переодеваться в свою комнату, похоже, уже до утра. Сын прилёг на кровать и мигом заснул. «Придётся, видно, тебе, Людмила, наряжаться дедом Морозом да подарки выдавать! Дети хотя бы порадуются, и мы вместе с ними».
 Красный атласный халат, красный колпак и борода были уже приготовлены, и вскоре дед Мороз возвестил о своём приходе стуком посоха. Внучки сразу его опознали, но виду не подали. Глаза их радостно сияли. Пришлось и им, и бабушке (мне, то есть) читать стишки, чтобы получить подарки. Чего только не было в мешке деда Мороза! Но, поскольку встречали год Овцы, самыми оригинальными подарками оказались: Овца с животом, набитым конфетами и Музыкальная Овца. Когда старшая внучка, Карина, поздоровалась с ней, пожала лапу (копытце), та вдруг громко и озорно запела,  грациозно пританцовывая: «Распустилась черёмуха, нарядилась невестою…», при этом челюсти её то смыкались, то размыкались.  Карина, конечно же, незамедлительно сунула палец ей в рот, и на секунду он был довольно сильно сжат. То-то! Овечке палец в рот не клади!
   А дальше была фотосессия с дедом Морозом. Вот так и закончился этот "не задавшийся с утра" день в деревне, где ничего не происходит.
2015 г.


Розетка на потолке

Не раз замечала, что там, где появляется моя дочка, мир сразу преображается, происходят удивительные вещи. Точнее, начинаешь замечать то, о чём даже и не предполагал.
    На этот раз нас с ней неожиданно пригласили на чай. Являемся в гости с купленной по случаю спелой дыней. Пока хозяйка, обаятельная восьмидесятилетняя женщина, собирает на стол, осматриваемся.
    – Какой красивый у вас карниз! – восклицает дочка. Я оглядываю окна, но нигде карнизов не вижу.
    – Ой, у вас розетка на потолке! – слышу новый возглас.
    «Зачем нужна розетка на потолке?» – думаю в недоумении, задрав голову. Но никакой розетки не вижу.
   – А какая мебель здесь! Этот диван, он же сделан из цельного дерева! –
 Далее она продолжает восхищаться уже по поводу огромного зеркала в красивой резной оправе. А рядом на стене – медная керосиновая лампа, переделанная на современный лад. – Настоящие сокровища!
     Дочка работает архитектором в одной из московских фирм, занимается дизайном помещений и очень удивляется, что в нашей деревне сохранился такой уникальный дом,  неспешный покой и вековой порядок которого поддерживался и оберегался из поколения в поколение.
     Хозяйка дома, Тамара Михайловна, поведала нам, что дому сто лет. Да и большинство домов в деревне Ичко;во построены в XIX и в начале XX века. В двадцатых годах, рассказывали старожилы, ещё оставались две старых курных избушки с маленькими окошечками со слюдой, с печками без дымоходов.   
    – А откуда  произошло название нашей деревни? – интересуется дочка.
    – От старожилов я не раз слышала, что первым поселенцем был некий Дичков, – вступаю я в разговор. Недавно я как раз прочитала книгу уроженца Ичково Александра Абакумова "Откуда мы родом". Там представлена иная версия. Когда в нашу таёжную глухомань пришли новгородцы, жившие тут чуди;ны показались им чудны;ми, дичились их, и "пришельцы" стали именовать деревню «Дичко;во».  Постепенно между аборигенами – чудью заволоцкой и новыми поселенцами завязалась дружба, которая со временем перешла в кровное родство.
     А местные мужики в восемнадцатомI веке ездили на заработки в Холмогоры, в Архангельск и Питер – в основном, работали там кровельщиками. Уровень их культуры повышался, и, "напитерившись", они стали стыдиться названия Дичково, в разговорах с горожанами и в письмах отбрасывали первую букву. И добились своего: название деревни - Ичково - стало официальным.  А деревне, оказывается, более пятисот лет, поскольку известно, что здешних мастеровых брали строить Ново-Холмогоры - будущий Архангельск.
 
   Дальше разговор наш плавно перешёл и закрутился вокруг темы родительского дома, значения его в нашей жизни. Русская глубинка хранит свою историю. Ведь почти в каждом доме, как и в этом, вырастало не одно поколение крестьян, преданных родной земле. Родовая память  заставляет нас знать родню до седьмого колена. Семь поколений, это сто двадцать шесть предков, или корней, которые помогают нам, оберегают и дают силы жить. К сожалению, мало кто знает всех своих предков.

   Родителей хозяйки дома звали  Евдокия и Михаил, в их семье было пятеро детей. Михаил погиб во время войны в Чехословакии. Дети выучились, разлетелись по городам и весям. Стали жителями  Архангельска, Северодвинска и даже Москвы. Но дом – родовое гнездо – всегда оставался "святая святых", навестить его во время отпуска или в выходные, праздники дети стремились всегда, как бы ни было плохо с «попажей».  Дом был и остаётся малой родиной, привязывая нас невидимой пуповиной к месту рождения. В отчий дом возвращаются, хлебнув счастья на чужбине...
     Когда становится грустно, мы вспоминаем не только любовь родных, но и вещи, которые нас окружали с детства, русскую печь с запахом шанег, связки лука и лекарственных трав по стенам - и на душе становится тепло. Даже если тебя уже некому ждать, всё равно это счастье - вернуться домой, к знакомым с детства вещам, многие из которых стали уже семейными реликвиями. Сколько воспоминаний связано с ними!   
     Лицо хозяйки дома засветилось: ей очень хотелось рассказать гостям, в чём достоинство каждой вещи, ставшей теперь раритетной, и что куплено всё это было в результате больших трудов предков. Каждая вещь сделана с любовью и в то же время сделана добротно, на века.
    - Мой  дядя, как и многие деревенчена, тоже ездил на заработки в Питер, работал там и стекольщиком, и мебель сам делал. И старинную мебель он в тридцатые годы привёз из Питера, - с гордостью рассказывала наша собеседница. - У нас ещё была горка очень красивая, жаль, не сохранилась.
Буфет из семидесятых, заменивший горку, смотрелся среди прочей мебели, как несвоевременный гость.
    - Да уж, видно сразу, что дед ваш был мужик мастеровой! Такую потрясающую мебель я видела только в Емецком музее. А у меня дома, в  Кургомени, из старинных вещей сохранились только бабушкина прялка да расписные саночки. В детстве я на них каталась. Теперь они пополнили коллекцию дорогих мне вещей в Ичково. Наш Виноградовский район (тогда это был Шенкурский уезд) славился борецкой росписью. А мебель, помню, была у нас простая: комод, гардероб,  длинный чёрный стол, а для красоты - круглый столик на одной ножке да венские стулья. А кухонные шкапы до сей поры есть в каждом доме...
 
    Тут, к слову, дочка вспомнила фильм, где один мужик, владелец антикварного магазина, охотясь за старинной мебелью известного английского  мастера, ездит по дальним деревням. Приехав в глухую татарскую деревню, кое-как добирается туда по сугробам, знакомится с мужиками, которые ведут его в свой дом. Там в последней комнате он видит искомый комод. Даже марка фирмы цела.
    Душа у предприимчивого мужика встрепенулась, глаза загорелись. В воображении встали сцены небывалого богатства. Ведь комод стоит не менее двух миллионов. Но, как говорится, жадность фраера сгубила. И он хочет купить  комод как можно дешевле. Говорит мужикам, что вещь испорчена, поскольку перекрашена белой краской. И вообще ему нужны только ножки. Наконец сторговались за восемьсот рублей. Счастливый, он бежит за машиной.
    А мужички, посовещавшись, решают помочь – упростить погрузку. Если покупателю нужны только ножки, значит, надо их отрубить. Да и комод слишком  громоздкий, не влезет в машину. Давай его распилим. Взревела бензопила, полетели опилки. И вот уже доски связаны изолентой в пучки. Нетрудно представить финал, когда мужик подогнал машину, чтобы погрузить вожделённый комод…

    История эта весьма гармонично вписалась в наш экскурс в историю дома и деревни. А карниз оказался всего лишь выступом на стыке стены и потолка,  розетка же – декоративным элементом из лепнины в центре потолка, вокруг люстры.
    Гостеприимная хозяйка наливает чай в фарфоровые чашечки с петухами, ставит на стол розетки с вареньем. Сладкая дынька разрезана на блюде из того же сервиза. Чайник, включённый в электророзетку, поставлен «вдругорядь». Петушки кукарекают и распускают хвосты.
    – Чашки, – поясняет тётя Тамара, – привёз племянник из Питера ещё в семидесятые годы. А  мебель – диван, комод, стол, венские стулья, горку для посуды из того же Питера привёз дядя, брат отца. Его портрет на стене.
     Дом хранит родовую память. Она и в пожелтевших фотоснимках в узких простенках, и в старых альбомах, и в каждой старинной вещи...
     Мы смотрим на суровый профиль бородатого деда, на второй фотографии – мама тёти Тамары в молодости. На комоде её чёрно-белое фото, фотограф запечатлел бабушку Дуню в последние годы жизни. Такой помним и мы эту добрейшую старушку, поднявшую в годы войны пятерых детей.
  А дети и внуки до сей поры все летние отпуска проводят в своём старинном доме, где розетки не только на столе и на стенах, но и на потолке, где стол на точёных ножках и диван из гнутого дерева, где в тридцатые годы вся гостиная была уставлена мебелью в стиле русского классицизма. Где старинное зеркало над комодом продолжает вбирать добрую энергетику живущих здесь людей. Где хранятся в комоде фарфоровые чайники и чашки с петухами, и у каждой вещи – своя история, не менее интересная, чем уже рассказанная.
2018 г.



Будете вспоминать Зойку

Я взяла щипцы, наклонилась и отщипнула кусок отросшего коровьего копыта. Зоя Павловна встретила это достижение восторженным возгласом, рассыпалась в похвалах и благодарностях. Как будто я спасла её корову от неминуемой смерти.
Зоя Павловна всю жизнь проработала дояркой, приняв эстафету от своей матери -  Героя труда. Когда я, получив диплом ветфельдшера, приехала в этот колхоз-племзавод, она была уже немолодой, но довольно могутной, с детства закалённой трудом, как почти все жёнки - коллектив большой фермы. И когда на первых порах у меня не хватало сноровки выпоить корове лекарство, если та "потеряла жвачку", Зоя Павловна брала инициативу в свои руки и, захватив коровушку левой рукой за челюсть, правой вставляла ей в глотку резиновую бутылку с микстурой.
Мудрая женщина, не скупилась она и на житейские советы. "Добро в себе ищи!" - напутствовала она меня. И сама всегда была тому примером.

  Устраивала допрос: не нашла ли я себе на танцах дролю.
- Нравится один, - говорила я,- но у него уже есть девушка.
 - Ты бы своего, девка, заимела! Зачем чужих отбивать?- урезонивала меня моя наставница.
Вспоминала, как в свое время и они с подругами на танцах закуделивали, под каблуком земля горела."Боева была, всё бегом да впробежку: с работы придёшь - и в лес, а вечером - в клуб на танцы!" А с годами сил только прибавлялось.
 Работала она легко, с удовольствием. На дойке зевать некогда, только знай переставляй доильные аппараты от одной коровушки к другой. Руки её так и летали, массируя вымя, чтобы выдоить молоко до последней капли. "Скорей бы утро да на работу!" - подшучивали жёнки. Уверена, для Зои Павловны, человека старой закалки, так оно и было.
"Работа - это жизнь", - говаривала она. И в четыре часа утра бежала на ферму, чтобы поскорее раздать по кормушкам душистое сено. Дойка в полном разгаре, аппараты цвиркают, как кузнечики на лугу, и под эту музыку Зоя Павловна вдруг песню заведёт:
На подоле таракан, таракан,
Проел Дуне сарафан, сарафан...

В деревенском хоре в сто человек Зоя - не последняя певунья.
И одна из любимых песен в этой деревне - про девушку-колхозницу, вязавшую снопы за жнейкой:
Ой, вязала девка, пела, что на свете любо жить,
Если честно дело делать, если труд свой полюбить...
 
Выступая на общеколхозном собрании, Зоя Павловна сказала: "Девушки молодые, идите доить коров, не бойтесь, работа доярки очень даже завлекательная!"
 Однажды главный зоотехник решила во что бы то ни стало заставить их с напарницей взяться за раздой первотёлок. Женщины наотрез отказались. Не молоды уже, мол, здоровье не то, чтобы приучать нетелей к доильным аппаратам, по нескольку раз в день массировать вымя, готовя к отёлу. Тёлки ведь что лошади необъезженные, всего боятся, могут и боднуть, и копытом ударить.
"Нет, не возьмёмся!" - наотрез отказались и точка. Зое Павловне за ударную работу из области орден должны были вручить, а  колхозное начальство за этот отказ её ордена лишило. Вот так просто взяли и отклонили заслуженную многолетним трудом высокую награду.
Прошло время, вернулся из армии молодой парень, работавший до армии бригадиром,  и вдруг удивил всех своим решением стать дояром. И начал работать на группе с Зоей Павловной. Взялся и нетелей к отёлу готовить, а затем и первотёлок раздаивать. Молодой напарник, мужское плечо! И так ладно да складно всё у них пошло!
 Другому не знаешь, как и уноровить. Не к рукам, так хуже лаптя. А Володя - парень старательный, Зоя Павловна нахвалиться не могла, как ловко с ним работать. И так они этих первотёлок раздоили! Начальство удоям не нарадовалось, совесть не мучила, что самовольно человека награды заслуженной лишили! Лозунги-то кидать совсем не то, что дело делать. Особенно когда сам дояркой не рабатывал.

Выйдя на пенсию, Зоя Павловна часто зазывала нас, бывших коллег по работе, в гости. Собирала на стол разную снедь, пироги да шаньги, какую-нибудь необычайно вкусную настойку или наливку. "Разболокайтесь да подвигайтесь к столу! В гостях воля не своя, ваше дело - рюмки поднимать! - говорила нам. - Будете потом вспоминать Зойку".
Пироги соблазняли ягодным ароматом, морошка подмигивала солнечным глазком из творожной начинки, вино таинственно мерцало в бокалах, и устоять было невозможно.
 Разговор плавно переходил от воспоминаний к песням и задорным частушкам. Многие я слышала впервые. Своерощенные, так сказать:

Я бы спелого овса в поле бы пожала бы,
Из колхоза "Нова жизнь" так и убежала бы.

Я приехала в колхоз, юбка тюлевая,
Из колхозу по морозу затютюливала!

Председателю колхоза заявленье напишу:
Не даёте ухажора, из колхоза ухожу!

Однажды мы сидели вдвоём, и Зоя Павловна призналась, что у неё есть награда с ВДНХ - красивый цветастый полушалок. Беленький, в ярких розах плат, с кисьём по краям.
- Красота-то какая! - ахнула я.
- Красота, да нынче молодые таких не носят!
- Носят, ещё как носят! В Москве сейчас самый пик моды, - вспомнила я наказ дочки: найти да купить. - Я и заплачу;, сколько скажете!
- Платок-то этот почти не одёван. Да и некуда было. Сама знаешь, что за работа у доярки - не до шалей на скотном дворе. Только по праздникам раз-другой в клуб наряжалась.
- А как вы эту награду получили, как на ВДНХ ездили?
- А это, девка, целая история. Половину стада мы тогда на выставку в Москву повезли.
Погрузили коров на баржу - и в путь, по Двине до Архангельска. В дороге и накормили, и подоили, как время пришло. А доили в то время ещё вручную.
 В городе коров надо было на поезд перегрузить. Вокзал в то время далеко на окраине был. Перегнали, погрузили в грузовые вагоны коров, подойники да бадейки, фляги для молока, коровам сена да комбикорму на первое время, запас воды во флягах. Сами в плацкартном вагоне едем.
Несколько человек доярок да сопровождающие. Молодые, силы да задору много, едем - песни поём. На каждой станции стоянка, опять коров доим, молоко сдаём, а взамен нам дают сено, комбикорм и воду. Не повезёшь ведь это всё с собой.
- Удивительно, сколько же народу было задействовано и как всё чётко организовано! Чтобы животинушки себя чувствовали комфортно, удой не потеряли. На выставку ведь лучших везли, элитных.
- О коровах наша главная забота была! Доярки боевящи, работали на совесть, слова "покой" не знавали. Всех нас тогда экима платками наградили. И медалями "За доблестный труд".

– Кто бы подумал, что придёт время - и всё будет разрушено,
ни хозяйства не останется, ни фермы, ни коров...
- Что и говорить, выскочил этот злодей как чёрт из табакерки, наобещал златые горы!
- Да и районное начальство подсуропило: продавайте, мол, акции, развивать хозяйство новы хозяева будут... Растащили всё мигом, как корова языком слизнула...
- Не будем, девка, печаловаться, жить надо да радоваться жизни!
  Зоя Павловна разглаживает на коленях платок с розами, вздыхает, и вдруг я слышу:
– Ни к чему старухе полушалок.
Коли надо, бери – подарю!

  Вспоминается вдруг из прошлого какая-нибудь мелочь и тянет за собой другие. Созвала меня как-то Зоя Павловна за клюквой. Болото огромное, ягод видимо-не видимо. Глаза завидущие, руки загребущие, уж и класть некуда, а никак остановиться не можем. Часть в подолы завязали. А уходить не хочется. Осеннее солнышко греет, не слепит, только ягоды на кочках горят жарким светом. Жаровица и есть жаровица. Сели на дерево упавшее. Зоя Павловна вспомнила, как в детстве впервые пришла в лес с бабушкой да сколько было там ягод. Бабуля в корзинку собирала, а она всё в рот. И малину, и чернику, и голубику. А воздух-то в лесу какой! Особенно на болоте. Полюбила лес с первого взгляда и навсегда. Ходила туда часто, и лес отвечал ей добром - давал здоровье...
  Прожила Зоя Павловна долгую жизнь, без трёх месяцев восемьдесят лет. Ещё в молодости похоронила старшую дочку, затем пожилого уже брата, совсем молодого сына, а после мужа и двоих внуков. Только младшая дочь и оставалась. Работала в городе, но мать часто навещала.  И в ту осень они с мужем в деревне гостили.
  А осень стояла красивая, ясная, грибов в лесу было невиданно, ступить некуда - из-под ног врассыпную бросались. Дочь с зятем в лес пошли, и Зоя Павловна засобиралась.
  - Куда ты, мама, сиди, отдыхай, грибов у тебя и так много наношено!
  Но разве усидишь дома, когда лес рядом, места любимые вдоль и поперёк исхожены? Душой отдыхала, бродя по знакомым местам, и не заметила, как свечерело. Прислушалась - тишина, деревни не слышно. Тропинка под ногами едва заметна, пошла по ней: куда-нибудь да выведет.
  Дети домой вернулись, а матери нет и нет. Встревожились, кинулись искать. Ушла в галошках да в лёгкой жакетке, мобильник, конечно, положить в карман не подумала. Как бы он пригодился. До темна аукали, машиной сигналили, но всё зря. А ночами уже заморозки начинались...
  Искали Зою всей деревней до снега, и весной, и летом опять искали. Обшарили все окрестности. А нашёл её случайно рыбак с собакой, совсем в другой стороне, за пять километров от деревни, недалеко от Белого озера.
  Как упала, обессилев, так и лежала вниз лицом, и корзинка с грибами рядом. Совсем немного до юбилея не дожила, до своего восьмидесятилетия. А любимый её лес, может, и рад бы, да не мог укрыть её своими ветками, чтобы не дать замёрзнуть. А только баюкал, качал её последнюю колыбель под хвойным пологом, выстланную мягкими мхами...
2022 г.


            Лошадь в одуванчиковом поле

    В этой деревне мы были одни. Ни в одном из оставшихся девяти домов, кроме нашего, в это время не было жильцов.  Хоть всего в три приезжают летами дачники. Остальные дома разрушены, пугают пустыми проёмами окон. Некогда Кургомень была большим селом и до сей поры состоит из множества маленьких деревушек, в каждой из которых летом теплится жизнь.
    Домик наш на угоре возле речки Ундыш тоже большую часть года пустует. Не считая мышь, которая этим летом жила в норке за печью и теперь выходила каждый раз к обеду, вся такая круглая и добродушная. А ещё кукушка куковала день и ночь – над самым окном, на столбе, и ночами мешала нам с мужем спокойно спать. Да ночью за Ундышем кто-то косил траву на мотокосилке, видимо, из-за жары не имея возможности косить днём, а на Двине, за островами, шумели буксиры.
    Первые две-три  ночи толком поспать не удавалось: всё время слышалась какая-то возня и топот на кухне, казалось, даже по чердаку кто-то ходит. От этого становилось немного не по себе.
    Но днём  за делами  мы как-то забывали об этом. ПолОй (один из рукавов Северной Двины) этим летом совсем обмелел,  всюду на дне обнажились камни, вода стремительно  бежала,  журча на перекатах.  Придя купаться, мы ложились на дно, и вода омывала наши  животы и спины, а сквозь прозрачную толщу её просвечивало дно, исполосованное следами моллюсков. Впрочем, все  лежащие на дне раковины оказывались пустыми. Увидеть усатых постояльцев так и не удалось.
    Возвращались домой мы напрямик по цветущему лугу. Ещё вчера солнечно-жёлтый, сегодня он предстал перед нашим взором весь серебристо-белый от опушившихся одуванчиков.  А среди  этого одуванчикового простора бродила лошадь! Одна-единственная на всю деревню, и поэтому пейзаж с ней выглядел сказочной, идиллической картиной.
    Редкие полуразрушенные дома по угорам, со сползающими с крыш досками, слепыми без занавесок окошками дополняли эту картину. Так и казалось, что выйдет сейчас добрый молодец, вскочит на коня и поскачет  в дали дальние за жар-птицей...   
    Вечером мы с мужем отправилась в гости к моим сёстрам, живущим в
другом конце деревни. Те угощали нас парным молоком от своей коровы и свежим творогом. Возле дома ходили коровы и чесали о стену рога, иступлённо обмахиваясь хвостами от налетающей мошкары и овода.
    Мы, конечно, пожаловались на странные звуки ночью, и нам был дан ценный совет.

    Вернувшись домой, в коридоре я громко сказала: "Домовой, домовой,
 разреши нам пожить в этом домике!"
     Теперь по ночам нас никто не беспокоил. Только безумная
 кукушка всё старалась перекуковать дневную соперницу, а точнее, соперника,
 так как у кукушек кукует самец.
     Я сфотографировала этого самца: на голове красный хохолок и красная грудка.
 Красавец просто! А потом выяснилось, что это свиристель, а кукушка, серенькая
 и неприметная, всё время скрывалась рядом, в ветвях берёзы или черёмухи. Ведь в
 пустующих деревнях всё заросло деревьями и кустарниками, и сами дома уже стали
 частью леса.

     Так мы и жили: пили чудесную речную воду и вдыхали сосновый воздух, топили
баньку по-чёрному, любовались обилием цветов, собирали и сушили зверобой, заполонивший весь угор у дома, ремонтировали и украшали домик. Однажды к нам прибежала корова, она была не только белая, а и весьма дебелая. Она бросала на
нас недоумённые взгляды - видимо, мы напоминали ей хозяев, или же местность была похожа на её привычное место обитания.  Видимо, рогатая красавица слегка заблудилась. Несколько раз промчавшись мимо нас взад-вперёд, удалилась восвояси.

 А чудесная лошадь всё ходила по одуванчиковому лугу, примыкающему к небольшому сосновому лесу, по дороге к которому особняком стояли три сосны. Их огромные извитые корневища высоко поднимались над землёй и напоминали щупальца осьминогов. Двухъярусные кроны  высоко взметнулись в небо.
     Всё здесь было родным и любимым с детства, с того дня, как мы прибежали сюда босиком по колким сосновым иглам, и играли на песке, и ползали среди изгибов этих сосновых щупалец, вдыхая  смолистый аромат сосновой коры...      
     Собравшись уезжать, я попросила домового охранять наше жилище. Он ничего не ответил, только с чердака донёсся негромкий топот.
     И долго ещё вслед нам неслось звонкое "ку-ку" неприметной серой птицы, до щемящей боли родное и близкое русскому сердцу, как и весь этот пейзаж с пустыми избами и упавшими угородами, с одинокой лошадью среди одуванчикового луга…
                2010.


Деревенские истории

    Пустынно в деревне. Редкого прохожего встретишь на улице. Но не успеешь заскучать, как такое услышишь - хоть стой, хоть падай.
    Никуда ведь не ходим, кроме магазина. Поэтому самый часто задаваемый вопрос: "Куды поехала-то, така нарядна?" Или: "Всё форсишь - волосы-то опять перекрасила!" Вот и объясняешь, что ремком по деревне ходить в наши дни вроде бы стыдно. Но не сердишься - ведь понятно, что человек не от любопытства к тебе с распросами лезет, - просто неловко молча мимо пройти.      
    Все эти слова просто продолжение к привычному "здравствуй" - люди не хотят говорить казенными фразами. Главное - свое расположение показать. Заговорил - значит, расположен, нет - значит, чужой или обижен на тебя, или настроение не для разговоров.
    В магазин придёшь - там один-два покупателя или вовсе никого нет. Очередь бывает только по хлебным дням, когда товар привозят. Нередко, чтобы не задерживать других, дома составляешь список покупок. Иначе всё равно что-нибудь упустишь - спокойно отовариться не дадут, даже если сзади тебя всего один человек. Это даже ещё хуже. Обязательно прозвучит вопрос типа: "Что, колбаски (сладенького, кисленького, остренького) захотелось? Или: "Никак, гостей ждёшь - бутылочку-то берёшь?" Или привяжутся: "Что молоко-то не в колхозе покупаешь?... Дешевле ведь на целых пять рублей... Пять рублей, да на тридцать дней - дак это сто пятьдесят рублей в месяц!"
    В прошлый раз пристала с разговорами женщина как раз в тот момент, когда я с продавцом расплачивалась. В результате я не поняла, сколько должна за покупки, пришлось переспрашивать. Тем более что накануне в райцентре мне с пятисот рублей сдачу дали, как с пятидесяти. Хорошо, сразу заметила.
    Уж в этот-то раз, думала, отоварюсь спокойно, список продуктов дома благоразумно составила. Но ближе к концу списка в магазин ввалился местный бич. Встав к прилавку рядом со мной, он тут же задал риторический вопрос: "Что, Николаевна, память-то совсем прохудилась?"...

   Соседей не выбирают, их посылает судьба. Вот в один из домов, бывало, дачники приезжали, все такие культурные, все из себя... Утром тебе "здравствуй" не скажут - только "доброе утро", днём, соответственно, "добрый день", а если вечером кого из них встретишь, ещё и "добрый вечер". Сын их смотрит свысока, мол, у вас-то, деревенских, всё "здравствуй" да "здравствуй". За сорок, а работать не хочет, зато выпить не дурак.
   Хозяйка дом сразу на две половины разделила, себе (своей семье) лучшую, конечно, южную, с огородом, малинником и баней, а северную половину - золовке, хоть та в этом доме родилась и выросла. Просто характером добрая, не бранчливая. Малины бы из родного огорода сорвать, собственноручно когда-то посаженной - так ни-ни! Разговаривать за стенкой можно только шёпотом. А сношенька однажды даже мусор свой - банки, бутылки - за огород к золовке выкинула. Я как раз по тропинке мимо шла, собрала всё да обратно швырнула: поделом тебе, наглая рожа!
   Квартира своя в городе, дедушка старенький там жил, подругу себе на старости лет нашёл, - видите ли, непорядок! И вот старик привезён в деревню, подруга его выселена, квартира сдана. Дед в голос плачет на лавочке у забора... Вскоре и умер старик.
    Сын-бездельник не работает, зато муж-пенсионер весь в работе: и телят в колхозе обряжает, и дома лошадь завели, чтобы сено для телёнка заготовлять и возить, в огороде теплицы, минуты свободной нет... А жёнушка со всей роднёй его из-за дома рассорила, умер мужик от рака скоропостижно. Забор рухнул, на воротах огромный замок, отвоёванная половина дома не нужна ни детям, ни внукам...
 
    Но чаще всего с соседями везёт.
Лет десять назад рядом с нашим домом сосед забор поставил. Стоял забор не один год. Дети тогда у всех маленькие были, целая орава. Потихоньку исчезали из забора штакетины, в конце концов забор покосился, едва держится. Завершилась эта история тем, что другой сосед, уходя из гостей навеселе, пытаясь сохранить  равновесие, опёрся о штакетник и упал на землю вместе с забором. Поднимать забор я не стала (соседа подняла жена), а вдоль забора посадила  деревья и шиповник. А сосед наш, приехав на дачу, поставил вместо штакетника  обычную изгородь из жердей, которая прекрасно вписалась в пейзаж. Со временем она стала почти не видна среди благоухающего шиповника, и нужда в ней отпала. А ведь не раз слышала истории, когда из-за не там построенного забора или посаженного дерева начиналась смертельная вражда, вплоть до того, что соседи киллера заказывали.

    Иногда случается и такое, что заставляет  просто улыбнуться. Одна моя соседушка всех переплюнула: звонок внизу на воротах поставила.
    В деревне ведь как: постучался - и заходи, независимо от того, ответили тебе или нет. Вот пришла я как-то к ней днём, а она ещё с ночи ворота не отпирала.  Стучусь я, значит, стучусь - никакой реакции. Мёртвый - и тот уже давно бы поднялся. Да и в окно хорошо видно, кто пришёл. "Ну, - думаю, - не случилось ли чего". Давай по мобильнику ей звонить. Дак она мне, думаешь, что заявила? "Ты видела, - говорит, - там звонок у двери поставлен? Я в городе привыкла, что только по звонку дверь открываю!"  Вот ведь какова фифа! Хошь и сама из нашей же деревни когда-то в город переехала.
2006.
               


Материнский инстинкт

   Не перестаю удивляться, наблюдая за своими питомцами. Иногда они показывают пример таких взаимоотношений, которые мы привыкли ассоциировать только со словом "люди".
   Соседи привезли из города кошку. Незадолго до этого она окотилась, но котят утопили. А у нас был маленький котёнок. И вот эта кошка пришла к нам и сразу начала кормить и вылизывать малыша, и жила у нас, пока тот не вырос.
   А лет тридцать назад наша кошка выкормила щенка. У меня даже фото было, сделанное заезжим журналистом в тот момент, когда щенок сосал молоко рядом с котятами. Снимок был опубликован в районной газете и назывался "Вместе нам веселей".

   Но я хочу рассказать о другом случае. На пастбище, возле леса, отелилась корова. После дойки доярки на автобусе поехали забрать телёнка, чтобы увезти на ферму. Телёнка нашли, занесли в салон. Корову привязали к автобусу сзади. Но корова не видела телёнка и отказывалась идти за автобусом. Она упиралась изо всех своих коровьих сил, всеми четырьмя копытами, сбивая их в кровь, и автобус не мог сдвинуться с места. Доярки и пастух кричали, стегали (били) корову ветками - но тщетно. Пастушья собака прыгала, яростно лаяла и так вошла во вкус, что даже укусила корову в бок (после чего собаку прогнали), но корова не сдвинулась с места. Глаза её были безумны. Она ведь думала, что её дитя осталось в лесу.
    Мы невольно зауважали корову, да и  жаль было её очень. Наверное, сердце её разрывалось. Мы позвонили в гараж и попросили, чтобы телёнка увезли на тракторных санях. Так и сделали. Корова видела своё дитя и резво бежала за ним.
2010 г.


Ведётся видеонаблюдение!

    У реки, возле переправы, какой-то шутник  поставил на будку старый телевизор. Под ним надпись "Ведётся видеонаблюдение".
    Вспомнила я об этом, заглянув к моим друзьям-фермерам. Им теперь не надо  дежурить в хлеву во время отёла или опороса – весь процесс  они наблюдают дома на экране телевизора, поставив в помещение с животными видеокамеру.
    Который день, шутит подруга, смотрят они «бесконечный сериал»: свиноматка и возле неё – маленькие поросятки, чудесные розовые «пятачки» – то сосут маму-свинку, то весело резвятся, пока не сморит сон.
2020 г.


Профессор

     Профессор из Питера как-то в нашу деревню к друзьям приехал. Узнал, что я стихи пишу, нас с соседями в гости позвал. Культурный - страсть какой! Вина нам налил, я сразу, хоть обычно пью по глотку, тут почему-то рюмку осушила. А он спрашивает:
     - Вы что, всегда так много пьёте?
     Я аж поперхнулась. А у него, видать, всего одна бутылка была.
     Сидим, разговариваем. Сосед мой с утра уже навеселе был, чудит потихоньку, несёт всякую ересь. Дошло дело и до стихов - профессор просит меня почитать, но опять с предисловием:
     - Некоторые поэты, как читать начнут, так потом не остановишь!
     А так, конечно, человек интересный. Преподаёт русскую литературу в универе в Питере. Они с хозяином дома Леонидом Николаевичем стихи на память читали, я до сих пор удивляюсь, какая память у людей феноменальная!
     Но уж сколько раз наш питерский знакомый подчёркивал, какой он культурный да воспитанный, не нам чета, так я со счёту сбилась. На прощание подарил мне чашку с портретом Анны Ахматовой, а я ему свою книгу.
     Видела потом его по телевизору, в программе "Культура", выступал в универе перед студентками. Харизматичный, что и говорить, так и искрил взглядом. Рассказывал о том, что у писателей очень ранняя память, некоторые помнят себя ещё в пелёнках, а кто-то даже миг появления на свет успел запечатлеть, либо себя в прошлой жизни. Вот, например, Лев Толстой. А Иван Бунин описал такие "странные состояния сознания, когда он вспоминал не только свое настоящее, но еще и далёкое прошлое, до собственного рождения".
     Мне до великих далеко, я помню всего лишь, как бабушка меня в кроватке качала. И как мама мне грудь дала и я начала сосать, и что постель в этот день почему-то среди комнаты была устроена, а кровать вынесена.
     Профессор потом ещё раз или два к нам приезжал, да пообщаться толком времени не было. Борис Валентинович Аверин - советский и российский литературовед, доктор филологических наук, профессор кафедры истории русской литературы филологического факультета СПбГУ, набоковед, исследователь истории Петергофа. Вот какой человек бывал у нас в деревне! Дерево

    К деревьям, как и к людям, прикипаешь сердцем.
    В Архангельске, у дома писателя Василия Николаевича Матонина росло необычное, уникальное Дерево. Наверное, единственное в своём роде. Почти от рождения нежный саженец изогнуло снегом, и он начал расти параллельно земле. Подходя к дому, я первым делом искала взглядом это дерево, прикасалась рукой к шершавой коре, своими неровностями больше похожей на черепицу.

    Я приходила к Василию Николаевичу со своими виршами, когда готовилась издать первую книжку. Обычно это происходило зимой, Дерево было безлистым, и я не знала его названия. Я просто говорила ему: "Здравствуй, Дерево!" – и думаю, оно не обижалось. Судя по толщине ствола, оно было ровесником старинного поморского особняка, у которого росло.
    Однажды я взяла с собой фотоаппарат, чтобы сфотографировать его, но увы...  Дерева на месте уже не было. Я даже прошлась вдоль соседних домов, отказываясь верить своим глазам: номер дома тот, а Дерева нет!
    С болью в сердце слушала я рассказ Василия о том, как дом "поехал", понадобилось подогнать технику, а Дерево загораживало дорогу...
    Думаю, сын Василия однажды посадит на этом месте молодой саженец, который подрастёт и будет приветствовать людей шелестом листьев.
Но всё равно – это будет уже совсем другое дерево...
               
 2007.


Под северным солнцем

Маленькая станция Шиес. Именно здесь, под скупым северным солнцем, среди болот зародился протест против незаконно начатого здесь строительства полигона для московского мусора. Начали его жители посёлка Урдома, к ним подключились другие районы Архангельской области и Республика Коми. Антимусорное движение вскоре превратилось в общероссийское, а название станции Шиес стало именем нарицательным, известным всему миру, символом борьбы за экологию, за чистоту планеты.

Нас от родины отучали,
как от матери отлучали,
называли нас шелухой.
Но поднялся народ глубинный -
из глубинки, из сердцевины,
из тайги вековой, глухой.

И возникло, как шёпот: "Шиес, -
в шуме леса теряясь, - Шиес",
полетело оно в эфир,
расходилось всё дальше, шире
вроде тихое слово - Шиес,
но услышал его весь мир.

 Для строительства так называемого "экотехнопарка" было запланировано вырубить три тысячи гектаров леса, чтобы возить сюда по десять с половиной миллионов тонн мусора в течение двадцати лет. Это был бы самый большой полигон в мире.
 На антимусорные митинги в области выходило до тридцати тысяч человек, но федеральные СМИ об этом молчали. Добровольцы со всей России спешили на Шиес, чтобы блокировать стройку, став живой цепью. Мне тоже довелось побывать на легендарном Шиесе, и сейчас, годы спустя, предлагаю всем вспомнить это судьбоносное время.
Это было накануне Прямой линии с президентом. Продажу билетов на поезда до станции Шиес отменили. Но люди всё равно приехали сюда, и приехали не задавать вопросы, а потребовать закрытия стройки.

Станция Шиес, день 1.
17 июня 1919 г.

Возможность поехать на Шиес у меня  появилась только в середине июня, когда я на некоторое время оказалась свободной от дел огородных, от детей и внуков. На автобусе до Котласа добралась едва живая, поскольку  половина дороги не асфальтирована, и каждый камушек на грунтовке давал о себе знать. Но только сошла  на котласскую землю, настроение сразу улучшилось. На «бессрочке» у активистов узнала, как ехать дальше, на Шиес. С этим же вопросом к ним обратился мужчина, он приехал с Алтая,  узнав о нашей беде.
Переночевала у коллеги по перу Галины Дураповой и, закупившись водой и продуктами (часть денег, узнав о поездке, прислала Ольга Корзова), отправилась дальше, взяв билет до Мадмаса. Ибо до Шиеса продажа билетов была отменена.
В вагоне уже было бутылей двадцать воды, сумки с продуктами и человек пятнадцать единомышленников. Некоторые ехали на Шиес уже не первый раз.
С волнением ступили мы на землю, столько раз виденную в соцсетях на фото и видео. Первое, что бросилось в глаза – платформа с Камазами, разросшийся палаточный городок и высаженные активистами  елочки,  кедры, дубки. У многих из них даже были имена.
Первый, кто встретил меня - Анатолий Бызов. Он провёл инструктаж, дал указания, где ставить палатки.
У меня не было ни палатки, ни спального мешка. Всё это нашлось на складе, где также были в запасе сапоги и тёплая одежда. Всё необходимое прислано людьми со всей страны.
После обеда мы отправились сажать сосенки, двести саженцев которых были доставлены из питомника. Приживутся ли они в искромсанном машинами грунте?
Но весна берёт своё: под ногами уже цветёт земляника, от остатков корневищ тянется молодая поросль ольхи, ивушек, берёзок. Все хотят жить.
За работой завязалась дискуссия о чувстве долга, об извечных проблемах детей и родителей. Парень из Питера  сказал, что не хочет иметь детей, потому что действительность их ужаснёт. Девушка - что она не считает себя в долгу даже перед родителями.
 Расхожая фраза о том, что никто никому ничего не должен,  похоже, прочно проросла в умах молодого поколения. "Чувство долга - высшая форма сознания, - читаю в словаре. - Исполнять свой долг можно из любви, ответственности, бескорыстия или благородства". Выходит, чувство долга - это совесть наша. И то, что молодые люди по своей воле приехали в Шиес защищать свою родину, говорит о том, что с совестью у них всё в порядке.

Но вот и закатное солнце осветило окрестности, заиграло на лицах людей, можно и отдохнуть.
В палатке решила записать впечатления. И вдруг… что это? Может быть, мне уже мерещится? Словно балалайка зазвучала в шиесском лесу… и сильный  молодой голос разнёсся по окрестностям, усиленный микрофоном. Как пропустить такое? Пошла слушать, и, боже, точно балалайка! И какие песни! И патриотические, и просто русские народные, и, конечно же, о любви.  Пламя костров, вдохновенные лица, многие начали подпевать…  Задорные «Скобари», «Про бороду», и вдруг как-то неожиданно свежо, трогательно – известная всем «Я люблю тебя, Россия». «Кто это поёт», –  спрашиваю. «Это, –  отвечают, –  Владимир Политов из Сыктывкара (как потом узнала, солист очень известной группы «Балалайка»).
Концерт длился до десяти часов ночи, вдоль забора вспыхнули фонари, а над ними в небо выкатила огромная луна.
 Забравшись с головой в спальник, я думала: а не потому ли балалайка исчезла из жизни русского человека, что она, как и гусли, обладает способностью поднимать дух, быстро переключать людей с печали на радость? Не зря же гусли изымали и сжигали возами. Но народ мастерил новые, и снова шли  по Руси гусляры и балалаечники, чтобы песнями рассказать народу правду, разбудить терпеливый русский народ от сна. Об этом не раз читала в книгах.
Балалайка, как и гармошка, отражает русский характер, помогает переносить трудности. Потому во времена наших бабушек и мам люди работали с песней, а в праздники плясали под гармошку да под балалайку...

Заснуть как следует не удалось из-за холода, хотя днём было жарко.  Гулко раздавались шаги, голоса из соседних палаток, тарахтение движка, которое днём не замечаешь. Сквозь дрёму слышен был шум пил и стук топоров возле Камазов, шум поездов, песни, смех - и разговоры, разговоры до утра…

ДЕНЬ 2 (18 июня).

С утра тороплю время, ждём новую партию активистов, а я жду коллегу по перу Таню Щербинину. Всё-таки одной среди незнакомых людей непривычно. Хотя во всём здесь чувствуется  гармония, и ощущение счастья не покидает меня.  Счастье – когда есть высокая цель и вокруг – единомышленники.
Одних сегодня провожаем, встречаем других. Ой, как много приехало! Вчера было человек пятьдесят (считала во время концерта), да плюс на постах («Костёр», «Баня» и «Гора») – не менее десятка.
Таня приехала и не одна. Вижу ещё одно знакомое лицо – это Алексей из Урдомы, он уже много раз приезжал сюда, даже с женой и детьми, выступал в Северодвинске на митингах.
Поставили  палатки, пообедали, помогли поварам с приготовлением  пищи. Мужчины  колют дрова, носят воду из ручья, строят новый навес, несут вахту на постах. Дело по душе каждый находит сам, и видно, с какой радостью все трудятся.
Вот врач Лена из Ярославля, живёт здесь уже давно. Помощь её то и дело бывает нужна. А в Ярославле, к тому же, она занимается  организацией раздельного сбора мусора, общается с активистами из Рыбинска и Челябинска.
Много  на Шиесе  активистов из Санкт-Петербурга, из Котласа, Урдомы, но, кажется, Сыктывкар сегодня «рулит»! Кого ни спрошу, почти все из Республики Коми.
День оказался весьма насыщенным.
Таня, её землячка из Верхней Тоймы Надежда и другие вновь приехавшие ходили на пост «Костёр», носили обед тем, кто несёт  там вахту. Вдруг нам по рации сообщают:  на обратном пути завязалась перепалка с полицейскими. Все побежали туда. Оказалось, женщины возвращались, насобирав валежника на дрова (собирать-то его пока ещё разрешено). Ехавший навстречу экскаватор вдруг резко повернул обратно. Наверное, решил, что женщины с дубьём идут его останавливать. Поскольку с середин июня любые работы на стройке запрещены. Вот так. Пугана ворона и куста боится.
Пришла радостная весть из Москвы: третьего июля в столице планируется проведение митинга «Очистим Россию от мусора!», и москвичи в поддержку прислали  подарок – флаг, который вскоре занял своё место на высоком флагштоке.
Вечерним поездом прибыла большая группа мужчин из Ухты. «Ух ты!» – вырвался дружный возглас у встречающих, когда увидели, сколько воды и продуктов они  привезли. А ещё огромную «тарелку» – интернет. Вечером оказалось, что здесь есть Wi-Fi. С трудом, но получилось выложить несколько фотографий, дать весточку о себе.
И опять – зажигательные песни Владимира Политова.
В перерыве Евгений (не спросила фамилию) сыграл на гитаре красивую мелодию. Он приехал с Алтая (сто пятьдесят километров дальше Барнаула).
Я тоже прочитала свои стихи и подошла к Владимиру сказать, что обожаю балалайку. В детстве, когда народ шёл на гулянье,  сквозь сон  слышала переборы то гармошки, то балалайки, и счастливее тех минут не было.
Владимир, несмотря на свою известность, оказался очень простым и внимательным человеком. Он охотно согласился сфотографироваться на память.
Во время концерта, как обычно, полиция двинулась обходить лагерь. Об этом известили несколько ударов палкой о днище железной бочки. Полицейские шли, снимая всё на видео, а с ними шли наши люди, тоже фиксируя на видео весь путь. Мы встречали их приветствиями, они так же культурно отвечали. А Владимир, завидя их, выдавал на балалайке такие коленца! А слова песни «Русь молодая» хлестали, как пощёчины:

Чёрные силы пришли войной,
Русь молодая, силы немерено,
Дайте коня мне да добрый меч!

Вечером  общались в тесном кругу, и оказалось, что рядом со мной – радиожурналист из Чехословакии. Он попросил нас дать интервью для их авторадио на тему «Какой вопрос бы вы задали Путину».  Журналист оказался весьма общительным, улыбчивым человеком, и разговор зашёл такой интересный, что даже комары умолкли. А на небе опять вышла огромная, оранжевая, как апельсин, луна. Она, как королева, восплыла над бледными фонарями вдоль забора, возведённого вокруг стройки.
Шиесонцы (шиесяне) ещё долго сидели у костра, а кто-то и совсем не ложился. Вечером я насчитала уже семьдесят палаток. Если по двое в каждой – это сто сорок человек. Что же будет двадцатого? Неужели на «Прямую линию» привезут «подставных уток», а нас оттеснят на задворки? Пролетел слух, что уже едут в фургонах автоматчики. Вон и технику торопятся вывезти, как будто стройки тут и не было.
Ночью светло как днём. Возле кухни тихонько стрекочет движок. Прямо из палатки удалось отправить весточку и фото родным.

День 3-й, 19 июня

С утра мы с Таней готовили обед, ждали приезда большого количества людей. Сварив борщ и нарезав большой контейнер овощей для салата, решили отнести продукты на пост «Гора», что находится на горе щебня, напротив станции. Отсюда  далеко видно во все стороны, и мужчины, как три былинных богатыря, озирают окрестности. Сверху видно, что уже отстроенный полигон занимает лишь небольшую часть от всей площади вырубленного леса, подготовленной для строительства мегасвалки. Тридцать тысяч квадратных метров искорёженной земли. Со слов господина Орлова, сказанных на встрече с котласской «бессрочкой», он «сдал эту площадь в аренду на пять лет. И через пять лет её должны вернуть в том же виде»! Интересно, как это возможно, если лес уже вырублен?
 Здесь же находятся двое полицейских. Завязывается дискуссия. Представители власти доказывают, что в Архангельске и Северодвинске люди сплошь богатые, поскольку ездят на крутых «тачках», а очередь на покупку квартир не иссякает. А того, что большинство взявших ипотеку или кредит на покупку машины живут дальше чуть ли не за чертой бедности, они, видимо, не знают. Капитализм в том виде, как есть, их вполне устраивает, как и московская свалка на наших землях. На митингах они «охраняют людей от экстремистов».  На вопрос, почему не защищали  людей на Шиесе, когда Росгвардия и «чопики»  таскали их за руки и за ноги по плитам и бросали в канаву,  отвечают, мол, не нужно превышать границы  самозащиты. Нельзя, к примеру, брызгать в глаза перцовым аэрозолем для собак или из любого другого баллончика. Потому что это сделает человека инвалидом. Согласна, но и полицейским не стоило бы превышать свои полномочия.
Немного позже о правах и обязанностях при общении с полицией  нам расскажет  юрист Оксана Владыка.
 А пока, в шестнадцать часов, встречаем с поезда вторую партию приехавших. Людей уже столько, что не протолкнуться. К ночи уже не семьдесят палаток, а сто семьдесят полностью заняли место от флагов до песчаного холма. Женщины беспрерывно готовят еду, мужчины тоже не сидят без дела. Привезли и установили две новые печки. Микрофон и аппаратуру для концерта перенесли  ближе к палаткам.
Из Санкт-Петербурга приехала группа молодёжи, в том числе молодая поэтесса Стефания Данилова. Она написала стихи об открытии нового туристического маршрута – в Шиес и снимает по ним клип. Каждую строчку произносит новый участник съёмок. «Лучше кормить комаров, чем троллей!» – таков посыл стихотворения. –
«Приезжайте, вместо зарубежья / К нам на Шиес – добрых песен спеть, / Чтобы, от нашествия опешив, / Отступила мусорная смерть!»

В десять часов утра Оксана Владыка предложила прогуляться по территории, и  мы, под зажигательные песни Владимира, дружно прошли до поста «Гора». И там, на площадке – снова песни, хоровод и обалдевшие  от нашей смелости охранники. И в центре – наш Володя с балалайкой, голос его и без микрофона перекрывает наш хор:

Ратью пойдём да погоним ворога,
Русь молодая сердцу дорога.
Да не пристало нам сидеть по хатам,
Дайте коня мне да добрый меч!

Поём и любимую всеми  «Стены рухнут», ставшую гимном протеста в Архангельской области.
Час пролетел незаметно, как в лагере появился Древарх (небезызвестный Андрей Христофоров), объединивший в своём лице и костюме образ Архангела и Дерева. Обладающий даром неиссякаемого юмора, он поддерживал активистов на архангельской «бессрочке», привлекая на площадь людей своим экзотическим видом. Приезжал и на Шиес, где разбирал забор вокруг стройки, а во время нападения Росгвардии  расстрелял  их мочой из автомата. За что был задержан и получил штраф.
И сейчас он опять нас удивил: взобрался на крышу ангара и стоял там, как Архангел. Белея крыльями и воздетыми к небу руками, он обратится к нам с пламенной речью, перемежаемой криками "ура":
"Нас сегодня пятьсот человек, а завтра будет пять тысяч, послезавтра - пятьдесят пять тысяч, так что против ветра им (строителям "Экотехнопарка") смысла не будет писать.
Они должны найти себя в другом, благородном деле. А каждому из нас надо просто взять и посадить дерево!"

По пути Татьяна с Надеждой сфотографировались на фоне незабудок, которые, словно маленькое озерцо, синели на уцелевшем от нашествия экскаваторов клочке земли.
Во второй половине дня мы с Таней ходили на пост "Баня". По пути заглянули в Информационный центр, где поставили подписи против отмены остановки поездов на станции Шиес. Погода менялась каждые пять минут: то дождь, то солнце, то дождь и солнце вместе. Затем опять был концерт, прерванный настоящим ливнем. Зато небеса порадовали нас двойной, очень яркой радугой.

День 4-й.  В ожидании Прямой линии

В девять часов утра на песчаной горе был поднят флаг, а в десять  мы поднялись  туда, чтобы сделать групповой снимок. Часть людей рассредоточилась на склоне. Песок осыпался, грозя лавиной съехать вниз, увлекая людей в болото. Но  всё обошлось благополучно, снимок сделали, затем записали обращение к президенту. Его зачитала Анна Степанова, вдохновитель проекта.
Затем была дана команда подняться на гору щебня, длиной не менее километра, растянувшись цепочкой. Мы скандировали  «Шиес наш!» и «Поморье – не помойка!»
На ум шли строки из песни:

Связанные одной целью,
Скованные одной цепью…

Взявшись за руки, мы начали «делать волну», начиная от флага и до конца длинной цепочки. Нас снимали на видео и для панорамного фото. Над нами, словно огромная муха, жужжал квадрокоптер.
Возле спуска с холма желающие фотографировались с Древархом. Рядом с ним стояла Оксана Владыка. Заметив, что я тоже хочу сделать снимок, она предложила свою помощь, представив меня Андрею. На что он ответил, что сейчас откроет мне третий глаз и стал делать над моей головой пассы руками. Однозначно, мир без чудаков стал бы беднее.
Только успели спуститься с холма и пришли в лагерь, как начался ураган, а следом и гроза с ливнем, заставив нас надолго забраться в плащи. В полнолуние не только люди, но и природа проявляет себя в полную силу, и ливень долго не мог успокоиться.  Когда он прекратился, нас вновь собрали  на площадке в эпицентре болота, для ещё одного снимка и записи обращения к народу всей России.
От четырёх дней, проведённых здесь,  осталось ощущение гармонии и счастья и вера в то, что победа рано или поздно будет за нами, мусорное безумие будет остановлено. И тогда мы все, кто был здесь хоть раз, все соберёмся на Шиесе. И зазвучат слова песен, родившихся здесь. В том числе песня Марата Шацкого, одна из самых любимых:

Шиеснутые мы, шиеснутые,
Как по сердцу ножом полоснутые!
Если Север - отец и природа нам - мать,
Мы готовы за них постоять!
 
И само собой родилось продолжение к этим строкам:
 
Шиесяне мои, шиесонцы,
Скоро, скоро под северным солнцем
Рядом с соснами яблони будут цвести,
Будем ягоды есть из горсти.

Шиесонцы мои, шиесяне,
Вместе землю украсим лесами!
Пусть здесь бегают звери и птица поёт,
Прославляя болото своё.

Северяне мои, урдомяне,
Россияне, славяне, земляне!
Мы очистим планету от сора и лжи,
Пусть на ней продолжается жизнь!

Именно урдомяне – жители поселка Урдома обнаружили подготовку к этой стройке в самом её начале и возглавили экодвижение, героически борясь против самовольных застройщиков. И экоактивистам  удалось отстоять Шиес. Вскоре после этого правительством РФ было принято судьбоносное решение: стройку закрыли.
                2019 г.


Дотянуться до звёзд

 Девятого января 2012 г безвременно ушёл из жизни наш товарищ, поэт Дмитрий Попов.
 Я даже представить не могу, что его не будет с нами. Всё ещё не верится. И на последний Рубцовский фестиваль Дима не приехал. Мы его уже никогда не увидим.
 В конце девяностых в нашей районной газете я обратила внимание на стихи, которые резко отличались по уровню от остальных. Это были стихи Дмитрия Попова. Тогда ему не было и тридцати, и вот как он писал о себе:

Сладкой тайной зовущий взгляд
Из-под тени припухших век,
Губы, давшие столько клятв,
Скольких губ сохранили след.
Тёмно-русый разлив волос,
Тонких черт ледяная пыль…
Познакомьтесь – моё лицо,
Я для вас его сочинил...

 К тому времени он уже около десяти лет отработал агрономом в холмогорском селе Хаврогоры. Стихи запали в душу, захотелось связаться с Дмитрием, показать свои вирши. Узнала в газете его адрес, написала письмо. Завязалась переписка.
 Оказалось, что родом он из Северодвинска, города подводников и строителей подводных лодок. Город детства. Заводы, стройки, коробки  панельных домов, строй подстриженных тополей… А земля – под асфальтовой коркой. Отчий дом – коридор коммуналки, безденежье, пустые надежды. Всё, что оставила сердцу память.
Но для мальчишки с душой поэта город был "чудо-островом", а порой и  кораблём, на котором он мечтал плыть по волнам Белого моря: "Чтобы баллов на пять штормило, /И чтоб ветром солёным в лицо, /Чтобы вдаль уносили крылья/ Белых чаек и парусов!/ Крылья белых ночей, как птицы!.."
И как подтверждение этому: "Видно, именно чудом рос я, /И в холодных и мутных волнах /Всё же был этот чудо-остров /На её материнских руках". Родился Дмитрий восьмого февраля 1970 года, а в семнадцать лет навсегда покинул этот город.
 Дима писал, что очень любит музыку. Самоучкой освоил гармошку и баян, затем балалайку и пианино. Рассказывал, как ездил сдавать экзамены в Московский заочный университет искусств, как там удивлялись его способностям. Что в совхозе ему, молодому агроному, часто приходилось летом, во время сенокоса, работать ещё и на тракторе. А зимой, когда не хватало учителей в школе, Дмитрий преподавал историю.
  Писал, как нравится ему жить в деревне, где он чувствует себя свободным; рассказывал о литобъединении "ЕМЦА", которое было рядом, в Емецке…
  Он убедил меня публиковаться в районной газете и в альманахе ЛитО...
 Но вскоре семья Поповых переехала в село Матигоры. Связь надолго прервалась. Встретились мы, когда у меня  было уже два сборника. Я сказала ему: «Ты крёстный отец моей поэзии». А Дмитрий уже к той поре работал аккомпаниатором в РДК. Музыка из хобби перешла в главное занятие всей жизни. Вместе с женой, которая пела в церковном хоре, он пришёл в храм, где нашёл ответы на многие вопросы.
 А в праздничные дни по окрестностям разносился колокольный звон, и жители знали – это звонарь Дмитрий Попов.
 Иногда Дима внезапно звонил мне, и мы говорили о стихах и о жизни вообще. О том, что он словно потерял родину, что нет для него города более чужого, чем некогда родной Северодвинск, поглотивший в своих недрах его родителей. Что родным осталось только старое кладбище. А другую родину он пока не обрёл. Об этом и его стихотворение «Родина», над которым я плакала, читая и перечитывая. "Родина, милая родина,/ где я тебя не искал? / В далях пространства и времени, / в слове поморских былин";  "Да, я искал тебя в женщине…/ в музыке, в музе, в вине"; "В вольных лугах за околицей / встречу родное, своё..."
 Он говорил, что иногда берёт гармонь, выходит на крыльцо и играет, потому что душа просит, а люди порой этого не понимают.  Говорил о том, что любит Мандельштама, и о том, как слово проникает в душу и становится твоим. Тут же родились стихи:
"В тот миг, когда в себя впускаешь слово, / как плоть во плоть, лучом чужой души,/оно так жадно начинает жить! / И быть перестаёт тебе чужим";
"И вырвется наружу, как вулкан!/И, может быть, порвёт тебя на части,/но даст начало песням и стихам".

 Дима признался мне, что ему хотелось бы иногда прикоснуться к звёздам. На что я отвечала: «А надо ли? Вдруг вблизи они окажутся просто стекляшками?!»
 Мы виделись иногда на Рубцовских чтениях в Емецке (родине Николая Рубцова) и мельком  –  в Холмогорах, а однажды мне посчастливилось побывать у Дмитрия в гостях, где познакомилась с тремя его сыновьями и женой Еленой. (О их семье писали в газете "Аргументы и факты", когда они заняли первое место в конкурсе молодых семей «Счастливы вместе»).
 Удивительно светлое чувство осталось от этой встречи. Дмитрий ещё в первом письме мне писал, какая удивительная жена у него, а тут признался, что у него есть цикл стихов о любви, написанных  в самом начале, после  встречи с Еленой, которые он до сих пор никому не показывал.
 В конце этого года я составляла сборник нашего ЛитО "Емца", никак не могла дождаться стихов от Димы. Оказалось, он хотел отправить их по электронке, но не хватало времени разобраться с только что купленным ноутбуком, – так и отправил потом на листах.
"У него слишком много стихов о смерти, – всё время думала я, пока занималась сборником. – Предчувствовал, наверное".
 Свои стихи он не считал исповедью или покаянием, для него это была музыка слова, которую нельзя объяснить. А книжку издать не успел. Работал над рукописью, писал новые стихи. Старался везде успеть: то с концертами выезжал, то на такси подрабатывал. Достраивал баню. Торопился жить.
 Я спросила Дмитрия, когда же он пишет стихи. Он отвечал: «А у меня в машине блокнот и ручка всегда наготове». А что с изданием сборника, так, мол, неудобно ходить с протянутой рукой, просить у кого-то деньги на издание.
 Жить бы да жить в недавно купленном доме, летом обсаженном вокруг цветами, да тут в селе ДК закрыли, где Дмитрий уже работал директором. Пришлось зарабатывать на жизнь, став таксистом. Последний раз, когда я его видела в начале осени, он, расстроенный, сказал мне, что и это дело придётся бросить, так как возникли какие-то странные проблемы (в то время многим досаждали рэкетиры).  Дима не первый раз жаловался мне на депрессию, с которой не может справиться. Это было связано с нереализованностью его как поэта. "Очень редко слепцу суждено быть поэтом, /А меня признают безнадёжным слепцом". Да и не мудрено, коли некоторые зарвавшиеся критики могли кого угодно довести до инфаркта.
 Со стороны казалось, что он просто генерирует вокруг себя положительную энергию, заряжая других оптимизмом. Никогда не повышая голоса, с неизменной улыбкой, он общался с людьми легко и непринуждённо. Всегда старался помочь. Даже с рукой в гипсе ходил он на концерты – играл на баяне, не сорвав праздники. В последний для него Новый год разносил подарки детишкам в роли Деда Мороза...
 Дмитрий очень любил жизнь. Его глаза излучали лучезарный свет, какой бывает только, когда смотришь на мир с любовью. Но я запомнила его безмерно уставшим. Он всем был нужен и сам хотел всё успеть. "Скорая" пришла слишком поздно...
 Больно и горько, когда жизнь обрывается так рано. Была она насыщенной и яркой.
 Вот он и прикоснулся к звёздам... И опять будет  посылать свой свет людям. Свет его души будет исходить от его стихов – изданного, наконец, сборника.
 
***

Устала природа дождями дышать,
И скорчился лист пожелтевший от боли.
В деревьях, наверно, есть тоже душа,
И так же надеется, верит и молит.
Как странно легко в разговоре с листвой!
Кого-то из нас эта вера мудрее.
И в поисках истины, чаще всего,
Поэты приходят к дождям и деревьям.
Попробуй прижаться, доверить, излить!
Попробуй понять, разглядеть и услышать,
Почувствовать силу и нежность земли,
К которой с годами всё ближе и ближе.
2012 г.


Лён перегрызёшь - можно и замуж выходить
Записано со слов моей бабушки А.А.Чураковой
 
    «Легко и весело, с посохом да с заплечным мешком идёт по Руси Иван, в незнакомых домах на ночлег останавливается, воду ключевую из колодцев пьёт... Где сказку расскажет, где и песню споёт... И всё ему благодать, и всё веселье, и люди вокруг него всё время добрые да хорошие, душевным теплом его обогретые…» – начинала бабушка Дуня очередную сказку сказывать.

   Сколько помню себя, и у бабушки, и у матери к каждому слову была пословица или приговорка. Сказка ложь, да в ней намёк. А пословицы да приметы – те же добрые советы.
«Хлебом не играют, – говаривала баба Дуня, – кусок недоеденой не оставляют. А после заката нову ковригу не починают – не будёт в дому достатка». И сама хлебные крошки в руку сметала да в рот отправляла. Те, кто в войну да после войны голод узнали, все так делали. И нас учили к хлебу с уважением относиться.

   Утром, бывало, русская печь топится, угли стреляют на пол – значит, жди гостей. Если уголёк упал близко, гостенёк будет ближний, если далеко – жди дальнего гостя. То же самое, если кошка умывается, шёрстку вылизывает, гостей «намывает» – сулит.  Куда спинкой сидит, оттуда гостей и жди. Коли упала на пол ложка – придёт женщина, а если нож – заглянет мужик. А ещё шутят: «Явились гости глодать кости!» Это когда гостюшки поздно пришли, к концу угощения.  А гостям-то, говорят, рады только когда встречают да провожают. Тоже шутят, конечно. Дорогим людям желают только хорошего. Потому и после их отъезда пол не пашут (не подметают), пока те до дома не доберутся.

    В лес соберёмся, бабушка опять предупреждает:
«Никогды не лешакайся, не говори «Понеси тебя, Лешой!», особенно в лесу, а то ведь Лешой и впрямь унесёт. Был у нас такой случай, унёс Лешой робёнка, долго по лесу водил, едва нашли. Да и сам можёшь окружаться, коли Лешого вспомнил. В лесу он Хозяин.  И если Лешой водит, надо перекреститься на четыре стороны, быват, и отпустит. А ишо лучше платьё вывернуть на леву сторону да задом наперёд надеть. Товды сразу к дому выйдёшь».

     «В баню ночью не ходят – там Устиха живёт, – говорила бабушка. – А попадаёт она туда вмистях с холодом, коли двери во время мытья откроёшь. А во ржи Полудница прятаетце, маленького робёнка можёт увести»… Рожь у нас рядом с баней всегда росла, целое поле. Мы, конечно, никакой Полудницы там не видали,  хоть любили васильки собирать да и просто играть там в прятки.
     А бабушка за внуков переживает, на ум наставляет:
«Из реки воду пьите, дак шибко к воде припадать не сдумайте, да с распушшенными волосами не купайтесь, а то Воденой живо сграбастаёт. Там в омуте Чёртышко сидит, притаилсе, только и ждёт, куго бы в глубину уташшить. Особенно на Петров день. Не будите лихо, пока оно тихо!»   И мы, конечно, в омуты не лезли, но горелую корочку, на всякий случай, уминали:  ведь «кто горелый хлеб ест – не утонёт».

   Помню, как бросала я выпавший молочный зуб за печь со словами: «Мышка, мышка, на тебе зуб молочный, а мне дай костяной!»
Срезанные волосы, коли головушку остригли, в погано ведро не выбрасывали – ворона на гнездо утащит, и волосы выпадать начнут. Даже выпавшие волосы надо сжигать в печке. А от заботы, знали, вши заводятся. И такое не раз бывало.
   Меня бабушка Дуня за мои волосы недоворошкой звала. От слова ворохнуть – тронуть.  Недотрога, другим словом. А всё потому что я волосы до школы не давала расчёсывать, хоть они и длинные были.  Не давала даже тронуть расчёской, до того они болючие были. Так и бегала на улице, «космоками трясла».  Соседские женщины, видя мою причёску, понимающе вздыхали: "Шибко волосы болькие, видно, мамушка жалиё!"  А сосед дядя Вася Зыков иначе как Русалкой и не звал.
 Раньше ведь таких расчёсок (массажек) не было. А обрезать волосы жалко было…

   Деревенчена всегда боялись сглаза, порчи. Да и поныне эти предостережения в ходу.
«Новорожденного робёнка чужим людям не кажи – чтобы не изурочили.
Ногти стригчи  можно только дома – тожо чтобы порчу не навели. Со злой бабой разговаривашь – держи кукиш в кормане. Ножи да ножницы подавай вострым концом к себе. А коли хошь, чтобы дроля  к супостатке  дорогу забыл – зарой ножницы кверху концами у крылечка ейного».

   Если привязалась к тебе лихоманка (речь, скорее всего, о желтухе) – опять бабушкин совет  вспоминается:  надо поймать щуку, положить её живую в чашку с водой и смотреть на неё, пока рыбина не умрёт. Болесть твоя перейдёт на рыбу.
Голову, учили нас, держите в холоде, а ноги в тепле. Болезнь-то входит пудами, а выходит золотниками! Поранившись, мы знали: к ране надо приложить подорожник, а зимой – присыпать сахарной пудрой. А вот насчёт ног в тепле – это в одно ухо влетало, а в другое вылетало. Как только трава на прогалинах вытает, мы сразу и босиком носимся. А то по воде ледяной бродим в ручье, где по угорам ещё снег лежит. Домой придём, бабушка только: "Охти, охти, ноги-то как у голубёнка!" А мы ещё и купались, как только лёд пронесёт. И ведь почти не болели!

  Если человек начал икать, говорит примета, значит, его кто-то вспоминает. Присловье было: «Что-то хлыкчется легко, вспоминают далеко. Вспоминают две, сам не знаю, где. Вспоминала бы одна – я бы знал, что она». Про икоту рассказывали байку.  Зять пришёл к тёще в гости, как обычно, голодный, и привязалась к нему икота. Зять и говорит: «Ох, как отрыгаетце – на молоко да на яица!» А тёща знала, что его семья живёт бедно, и отвечает с ехидцей: «Ох, как отрыгаетце на тритёгошну-то яичницу!»

 Когда я ещё только одеваться - обуваться училась, бабушка мне объяснила: "Обувку ставь так, чтобы гамаши смотрели друг на друга. Не то поругаешься с кем-нибудь из родных".
   О животных тоже приметы  были. Если курица запела петухом, это толковалось как знак скорого несчастья. Такой курёнке отрубали голову. Собака завоет да яму рыть начнёт – к покойнику. Он будет в той стороне, куда смотрит собака, а беда придёт в тот дом,  возле которого она воет. Свистеть в доме нельзя – не дай Осподи, кого-нибудь «высвистишь».

   Чтобы робёнки быстрей выросли, советовали стоять под дождём с непокрытой головой. Мы с брателком двоюродным под дождь выбежим, вымокнем, а потом дома просим бабушку нас померять, кто выше. Она досочку на головы нам положит и водички плесконёт. На кого вода побежит, тот, выходит, и ниже.

  О замужестве тоже приметы были. Пол мыть начну, а бабушка тут как тут: «Тряпку-то шибче, досуха выжимай, чтобы лужи на полу не оставались. Коли деушка сыро полы моёт, муж у ней будёт пьяница!" Ну, понятно: кто возьмёт эку неваро;ву (плохую хозяйку), как не пьяница?  А девушка, которая шьёт да при шитье нитку длинную отрывает – замуж далеко от дома выйдет. Поэтому нитку отрывают, обведя её вокруг локтя. Кому охота на чужедальню сторону-то уезжать?
   На угол за столом девушке тоже садиться не стоит – семь лет замуж не выйдешь. Да и любых острых углов в доме избегать надо. Как в прямом, так и в переносном смысле. "А для этого, – говорила бабушка, – карахтер жениха при сватанье вызнать не помешаёт. И всего-то: пустить ему на колени котейка. Будё жених гладить него, будёт и добрым мужём. А коли сразу с коленей котеюшка сгонит,  держись от него подале!"

 А за обедом бабушка не раз говаривала: "Когда лён (болонь) в мясе перегрызёшь – можно и замуж выходить". Мне восемь годков было, когда она умерла. Но я не однова ещё зубы свои испытывала. И правда, только годам к восемнадцати  болонь перегрызть сумела. Люди выдумывать не станут.

*Бол;нь (лён) – прочные, не жующиеся плёнки, связки и сухожилия в мясе.
2011.


            Диалектное слово в поэтической речи северян.
             Взгляд изнутри – глазами поэта
               Статья опубликована в сборнике научных статей 2010 г.
«Семантика и прагматика слова и текста. Поморский текст».


 "Северные говоры – что заповедные птицы, они вьют свои гнёзда в далёких лесных углах. Живые, распахнутые, незаёмные, передающие гибкость народного ума, легко ускользают они из плена штампованной казённой речи", – написал московский журналист Олег Ларин в своей книге "Пойдём – увидишь".

Приезжая летом на родину, окунаюсь в эту красоту и напевность родной самобытной речи, в мир песен, присловий  и поговорок. Вместе с подругами вспоминаем, как говорили наши бабушки, какие слова, какие приговорки использовали в своей речи.
Как себя помню, слышала от бабушки: "Подальше положишь – поближе возьмёшь", "Шей да пори, так не будет пустой поры".  Будучи отменной портнихой, часто она подшучивала над собой: "– Акуля, что шьёшь не оттуля?  – Дак я ведь ещё пороть буду!"

Имея образование полтора класса, бабушка читала роман-газеты и, придя на вечереньку, пересказывала их неграмотным старушкам.
За шитьём она постоянно пела русские народные песни. Уже в три года я знала их не менее десяти и пела вместе с ней. Особенно полюбилась мне песня "Уродилася я в поле как былинка".

Старопрежняя речь в деревне гармонично сочеталась с современной, "правильной". Но если в школе кто-нибудь  произносил старое слово, над ним смеялись. В программе русского языка этой теме был выделен всего один урок.
Уже в старших классах я стала задумываться о происхождении старых слов. Например, о плохой хозяйке говорили неварова, о непослушной дочке – непослухмянна, а о медлительной, неуклюжей – паполза. Смысл, по-моему, очевиден.
 А почему лягушку называли вактушей? Дав волю фантазии, я решила, что это слово квактуша постепенно утратило первую, труднопроизносимую букву. Но вот что узнала из словаря В. Даля: вака, вакость – уродливость, безобразие; вакотье - лягушачья икра; вакуша - лягушка; вак-вак - кваканье лягушки; вакать - кричать лягушкой (вякать - нести вздор, молоть ерунду, говорить некстати).

Или вот Баба Яга... Откуда взялось такое имя? Раньше его произносили не Яга, а Ега, Егабова, бабка Ёжка. Зная вредный характер этой бабушки, я предположила, что звали её изначально Баба Ерга – от слов ересь, ёрник, ёрничать – злить, проказничать, скандалить, вести себя вперекор общепринятым правилам; ересно - волшебство, колдовство, нечистая сила (А.О.Подвысоцкий, стр. 131-132). Ну а потом слово потеряло букву р, букву е стали заменять на я.
Но в словаре у К. Вольского нахожу: Яг с коми – сосновый лес, сосна; - бова(баба) - река (ва с коми – река, ба – с финно-угорского – река), т.е. Егабова – сосновая вода - смола. Баба липучая, как смола.  А может быть, всё-таки злая баба, ведьма,  живущая в лесу?

Не было предела моим фантазиям, когда пыталась я разгадать тайну названий моей родной деревни Кургомень и протекающей там речки Ундыш. Но ответ на вопрос можно получить, если знать, что в основу множества названий лёг наш праязык - язык коми. И корга означает лес. Производные от него - карга, коряга. Местность, поросшая лесом. А об однородности её говорит приставка -мень.
 У местных жителей есть и другие  производные от названия слова. Например, кругомень - круговорот дел, событий.
 Нетрудно заблудиться, идя по круговой дороге, вдоль которой стоит деревня. И услышать от старожила: "Ничего удивительного, ведь наша Кургомень – это же кругомень!" Потому что это равнина, на которой по окружности расположены дома, соединённые  дорогой. А в книге "К истокам слова" Ю.В.Откупщикова, стр. 180 сказано: мень – древний суффикс, подчёркивающий большую однородную поверхность (камень, рамень, пламень, глухмень, кусмень, сухмень).
 
В книге "Беседы по начальному топонимическому просвещению" К. Вольского нахожу: карельское кorgо – утёс, отмель, остров, мыс, и финское niemi (немь, мень) – тоже мыс. Выходит, мыс мысовой? Но есть ещё одно слово, созвучное с названием  Кургомень – курья, что означает протоку, рукав реки (Северной Двины). Этот рукав у нас ещё называют полоем. Что ж, все версии достойны внимания!

А название речки Ундыш, согласно тому же словарю, произошло от коми "ун" – много, "унава" – много воды, полноводный, и финно-угорского "ыш"(аш, ш, ша) – ручей. А ещё в  коми-языке есть слово "дыш", что в переводе означает лень, сон.
Интересно и то, что Ундыш узкий и извилистый, как уж, и это слышится  в самом слове. Но это, вероятно, уже язык ассоциаций.

Нашим предкам в наблюдательности не откажешь, как, впрочем, и в поэтичности.
А сколько красивых слов, сколько прелести в старых частушках! Будучи на родине, я записала несколько десятков (на Ильин день одна бабушка спела их около сотни!)

Где-то, где-то заиграли,
Где-то затальянили.
Не по сердцу пришли сватать –
Только лавки заняли!

Сердце выну, брошу в Двину,
В Двину на лединочку.
Разве мыслимо забыть
Такого ягодиночку!

Все ребята собрались,
Только нету милого.
Соскочу, ухват схвачу –
Не будет ни единого!

Иногда единственным словом в частушке создаётся неповторимый образ, читаешь - и просто диву даёшься:
Шила кофту-перекофту,
кофту - выкофту - кофту...

Сразу понятно, что в этой кофте девушка готовилась сразить парня наповал.
А сколько в частушках ласковых слов, столь характерных для народной речи: мати, брателко родимый, травушка, баять, полати, купаленки – каким теплом веет от них!
Не зря же раньше говорили: затеплить огонёк, затеплить песню.
Жнивушка, милушка, заботушка, полосонька, погодушка, журавушка... Слова играют, как окошки на заре.
Залёточка, зазнобушка, забавушка, дролечка, любушка, сударушка, сугревушка – всё это синонимы слову милый, к сожалению, ныне почти забытые.

Вот и у ягоды-клюквы нашей северной - сколько красивых названий: журавина, веснянка, подснежница, журавица и жаровица, журавка, журавушка, журавинник, жаравлика. То ли от слова журавль, то ли от  жеравый – горящий, раскалённый?
В юности довелось мне два месяца жить в Вельском районе, в этом песенном краю, где грустят над колодцами журавли, "пьют – но не могут напиться, хотят, но не могут взлететь".
 Заходя к незнакомым людям (будучи на практике, мы с подружкой лечили там животных), мы были приятно удивлены, что везде к нам ласково обращались: "Моя тысенька!" У вельского поэта Александра Быкова есть такая строчка: "Ну, тысенька, тебя и не дождаться!" ("Купание").
 В Холмогорском районе Архангельской области в ходу слова золотеюшко, белеюшко. А в Виноградовском районе чаще услышишь: голубанушко, милушка, сердешный, любушка. "Детонька моя приехала!" – восклицала моя тётя, встречая меня на берегу Двины, когда я приезжала к ней в гости.

В каждом районе – своё произношение одного и того же слова. Например, в стихотворении вельской поэтессы Натальи Дедовой встретилось мне необычайно красивое слово "одинавушка". Так раньше называли единственную дочку у родителей. В Виноградовском районе скажут: "Ты ведь у нас одинака", в Пинежском – одинушечка, одинеюшка. Наталья в это слово вложила иной, более глубокий смысл – яркая индивидуальность:

Слово старое не значит "одиночество".
Смысл другой в нём,
                он звучит, как пророчество:
Не уйдёшь ты от меня, моя славушка.
Прав был папа: суть моя – одинавушка.
                "Одинавушка" Н.Дедова
Что ж, творческий человек вправе считать себя яркой индивидуальностью, поскольку является таковой!

 Наша область – настоящий кладезь народной речи, и это всегда отражалось в стихотворных строках наших поэтов. В Верхнетоемском районе я побывала на родине мастера народного слова – Ольги Фокиной. Речь героев её стихотворений настоящая,  живая – такая, какой была лет 30 – 50 назад. Как сказал бы И.И. Мосеев: "Истовённо наша говоря!"
Вот цитаты из её стихов:
"Уж ну и ко времю / я присмекала воды на чаёк!"
"Не тятенька, не брателко – я у тебя бывала..."
" – Давно тебя не видела. / Стоскнулась – и покликала...."
"И солнышка пятёнышко играет на лице её. / Куда ни поворотится - не исчезает светлое."
"Вдругорядь не покликаю..."
"Не у той ли берёзы кудрявой / мать тебе испросила красы?"
"А щелкать соловьём на бересте / только он и один и умел."
"Сладкой ягодой боль заглонула, / возвратила проворность рукам... / Вдруг откуль-то дымком потянуло..." ("Малина твоя")
"Да вот укатился – смерть не отопнул, / В банюшке намылся, деток подынул." ("Домик над рекою")

В Верхнетоемском же районе жил поэт Иван Зауткин, о творчестве которого мы узнали только после его смерти.
"Трава сверкает чешуёй – намедни чистил рыбу молох, – / Что ни росинка – лунный всполох над лунной чёрною рекой."
"Распушилась таволга, забелила поженки. / Словно пенным паводком избы огорожены"
"Пришла моя осень, – на волосы пала, / Очей моих плёсы тоской заметала. / Вгляделся тревожно я в сколок заката: / Где шалая пожня с травою примятой?"
"Неумолкающая стая сквозь роздымь видится едва".
"Истаивает сутемень утра".

А няндомского поэта Павла Захарьина  Александр Росков назвал хранителем русской речи. Читая стихи Павла, чувствуешь, что народная речь – его родная стихия, что он умеет наслаждаться каждым словом, как и каждым мгновеньем жизни:
"С утра, обувшись в валенки, брожу, / размаиваюсь чаем с самовара.
Затем над русским словом ворожу / и милым уголком земного шара:
Лопатой отрываю белый снег – / дорожку шире расчищаю к дому..."
"Придя домой, варю домашним суп. / Упревший, с огонька, он очень вкусный..."
"Вновь разживляю печь, затем / на кухне начинаю суетиться.
 Спешу корову обрядить: / Несу питьё, даю ей вдоволь сена.
 Сажусь, перекрестясь, доить – / Молочная шипит в ведёрце пена."

Осень у Павла матушка, ветер – милушко. Он пишет: "на руки плохая надея", вместо "угощать" употребляет забытое слово потчевать, корова и кошка у него не "животные", а животины.  У него "как доброго утра денница, затеплит на сердце апрель", "прокликают песнь журавли","алеет воздух росплеском седым", "да треснет угол дома однова". А "дедко Мороз свою бороду свесил / в нежную стынь декабря".

Успешно работает в этом направлении талантливый пинежский поэт Владислав Попов (на Стихи.ру - Тепшин). Его стихи ворвались в мою жизнь экспрессией красок, звуков и образов:
"В прозрачные струйки, слюду и шадринки / Расплещется осень дождём по тропинке"
"В весёлой пестрЯди монисты и бубны / Звенят, рассыпаясь, и песни подблюдны / Поют..." ("Ворожба")
"Лезли малины из снега в околках...
Ярко горели излобки проталин. / Санный натор всю тропу исполозил.
Капало с крыш. Вечерело. За дали / Мягко тянулись по снегу обозы." ("Апрель")
"Било, плескало в зелёной воде. / Ивы ныряли. Серебряно льдины
Бились, как рыбы в тяжёлой мотне, / Плетиво рвали горбатые спины...
Капли огнистые сыпались вниз, / Сани шуршали по снегу подрезом." ("Весна")
"По охлупню сорвавшись к окнам, / рассыпал капли дождь злым помелом." ("Про дождь").

Приведу ещё отрывок из своего стихотворения:
"Как от прялицы, нитью тянется / слов родных золотая вязь.
Знаю: детям моим поглянется / та земля, где я родилась.
Долетит из полей пустеющих: / "Как ждала я, детоньки, вас!"
Дом родной, детских лет затеюшки... / Здесь мурлыкал у ног котеюшко / и трава-мурава вилась".

Но мало составить стихотворение из красивых старинных слов. Слова должны быть в гармонии со всем текстом, стилем стиха. Васильки хорошо смотрятся во ржи, а среди луга выглядели бы противоестественно. Так и этим словам порой неуютно среди витиеватых изысков современного молодёжного стиля.
Работая над стихами, часто приходится обращаться к словарям. Не все слова общеизвестны. Так произошло у меня со словом "паветвь" (часть ветви) – однажды читатель спросил у меня, не о повети ли идёт речь. Найти это знакомое мне слово удалось только в словаре А.А.Зализняка.
Заглянув в словарь поморского языка "Поморская говоря" И.И. Мосеева, нахожу следующее: раньше существовала приставка "па", она обозначала что-то неполноценное. Если вспомнить слова с этой приставкой, всё станет понятно и без словаря:  пасынок, паводок, падчерица, павесть, пажити, паужна, пазори, пазыбь, пакши, пакули и др.
Кроме па, были и другие приставки: су, за, со, спро(вместо про – спротекло, спролил), во(усилительная – восветло, вотемни).  Приставка су означает соединение, столкновение, скопление, слияние: сумерки, сумёта, сугробы, сузёмы,супрядки, сутулый, сугревушка, сутолока.
 А как завораживающе красивы слова с приставкой за! Они словно заманивают в запредельное, обозначая начало действия и одновременно подчёркивая протяжённость во времени: заподувают, запоглядывают, запросватали, заотсвечивает, запокрывается, запоговаривают, запоигрывать!

Предметом спора с литературоведом стало выражение "принести дров на истопель". Ведь у Даля  истопель – это охапка дров, достаточная, чтобы истопить печь. У нас же на севере слово истопель означает и сам процесс топления печи. Подтверждение этому нашла в словаре областного Архангельского наречия А.О.Подвысоцкого, стр. 184.
Такие же разногласия во мнениях вызвало слово из моей частушки: "поцелует как ожгёт". Да, слово не литературное, но именно так произносят его северяне. И в частушке ему самое место, поскольку передаёт оно колорит  времени! Да и не жжёт оно без буквы "г" вовсе. Пропадает искра, динамика, мгновенность события.  Разница такая же, как между словами " жгучий" и "жжёный".
В Вельском районе цокают, а на моей малой родине в Виноградовском районе пожилые люди до сих пор произносят ч вместо ц в окончаниях слов: вича, чернича, лисича, бруснича, половича, курича,у Семёновча.  Есть даже такая шутка: "Бежала овча мимо крыльча, да как стукнитче, как перевернетче!"

Собирая материал для книги по истории деревни, я наткнулась на Кургоминские свадебные причеты. Они сразу заворожили меня своей красотой и напевностью поэтической речи. Приведу небольшой отрывок из своего очерка "Бабушкины обереги":
"Ить раньше  што – воля не своя, тата скажот – и подёшь под венец, и кольцо наложишь...  А свадьбы-то раньше были с девичником, с причетами. "Вот и пала на талу землю пороша – белый снег, а на мою буйну головушку фата шёлковая.... Отказал мне отец-батюшко от хлеба от соли, отказал, всхожее солнышко, от дела-работоньки... Прошло-прокатилось девье житьё-красованьице, – запричитаешь-заплачешь. – Кормилица-жалостница, родимая матушка! Не в доросте траву шелковую с корнем подкосили, не в доцвете цветы лазуревы со травы сорвали... Я  ведь сама-то – что ветка-веточка, молода отростелиночка... Рада бы красоваться, да красота не красует, сердце не веселит"...  Ведь жениха -то невеста, порой, впервые только на свадьбе видела...  Даже если и по любови выходила, всё равно должна была плакать и причитать. Часто для этого плачею нанимали..."
 А во время рукобитья (сватанья) невеста наряжалась и выходила к сватам и гостям. Этот обряд назывался красивейшим словом – красованье.
 
Я очень люблю читать словари. И  всегда бросается в глаза, как слова плавно перетекают одно в другое, объединяя, казалось бы, совершенно разные по смыслу слова. И видишь, что все они - родственные....  Например, цепочка слов из словаря на букву В:
  Верва, верьва, вервь, вервие(верёвка, толстая суровая нить, дратва) – веревь (длинная изгородь) – веред, вереж, верест (нарыв, ушиб, любое заболевание, связанное с повреждением кожного покрова) – вереда (знахарка) – вередеть, вередить (ушибить, повредить,  разбередить, причинить вред, обеспокоить) – вередиться (болеть) – вередно (больно) – верёжа (рыболовная снасть из нитей) –  вережжать (беспокоить, наносить вред) – верезжать (верещать, громко, пронзительно плакать, кричать) – верезг(верес, можжевельник) - верес, вересина, верес (колючий кустарник) - верезг (треск, скрип,дребезжанье, плач) – вересник, версной (злой, зловещий); вереленка, верело, верельницы (заворы, вынимающаяся для прохода жердь в изгороди) – вереме, веремя (отрезок времени, охапка, беремя) – веретено (верёвку тяну) – веретельница (плетёная из прутьев, берёсты или дранки корзина для веретён или др.) – веретина (еретина, овечья шерсть первой стрижки, жёсткая и грязная) – веретинник (верес) – веретея (лесное место) – веретно (стрекоза, коромысло) – вереть, веретьё (проход в лесу между бором и болотом, высокое сухое место в лесу, на болоте, на лугу, опушка леса) – веретья (ряд домов, поставленных в одну линию) – верёх (верх) – верёха (палка, служащая  для ручкой вил; твёрдый стебель растения) – верехнуться (мелькнуть, шевельнуться) – верещать, верезжать (издавать пронзительные звуки, крик, плач) – верея (столб, стойка, косяк для навешивания створок ворот, двери, жердей изгороди, и опять же – верёвка, на которую насажен невод) – верига (вязига у рыбы) – сверзиться (свалиться) – верзила (высокий человек) – верзни (обувь из бересты) – вернуться (идти по дороге обратно) – верность (постоянство, долгая привязанность).

Буква р в корне придаёт ощущение действия, динамичность. А в таких словах, как верзни (берзни), вередить (бередить) видно, как звук в впоследствии превратился в б. Некоторые слова образовались по аналогии: верёвка – длинная, верига, верес – колючий. Смысл слов в цепочке то становится различным, то вновь сливается воедино. Слова плавно проистекают одно из другого, имеют по несколько значений. (Архангельский областной словарь №3, 1983: стр. 110 - 117).

И это перетекание смежных по смыслу и звуку слов наводит на мысль о полной слитности и непрерывности праязыка, и о всё больших пустотах языка современного.
В поездках на родину я вспомнила и записала около тысячи знакомых с детства слов, бытующих в нашей деревне Кургомень. Уходит поколение наших родителей, забывается поморская говоря. Но многие слова, верю, будут жить в поэтической речи. А для того, чтобы употреблять их по назначению, надо изучать их – самостоятельно, а ещё лучше бы – в школе, да поподробней! Ведь слово в музее не выставишь, чтобы потом смотреть на него. А история нашего языка – это часть нашей культуры.

*Па;зори - далёкий отблеск северного сияния, зарница.
Па;зыбь - волнистый след на песке, образующийся от ветра или движения воды.
Па;весть - слух о чём-то или о ком-то.
Па;кша, пакша; - неловкая, грубая рука.
Па;ужна - приём пищи между обедом и ужином.
Па;узок - небольшая долблёная из дерева лодочка
Па;дчерица -  дочь мужа или жены.
Па;сынок - сын мужа или жены; боковая ветвь у томата.
Суво;й - столкновение противоположных течений или ветра и морского течения.
Сугоня;ть - прогонять.
Сукрест - крест-накрест.
Сумёт - сугроб.
Супря;дки - посиделки молодёжи зимой, куда девушки приходили с прялками.
Сусло;н - стожок из прислонённых один к другому снопов жита.

Литература:

А.А. Зализняк. Словарь из Интернета.
Ю.В.Откупщиков, С-Петербург, 2008, К истокам слова.
И.И. Мосеев, Архангельск, 2005, Поморьска говоря.
А.О. Подвысоцкий, Москва, 2008, Словарь областного архангельского наречия.
Ред. О.Г. Гецова, изд-во Московского университета,1983,  Архангельский областной словарь, выпуск 3.
В. Даль, изд-во Эксмо, 2002, Толковый словарь русског языка.
В.И. Даль, Эксмо, 2007,Толковый словарь русского языка для детей.

Николай Козмин, "Кургоминские причеты", записаны со слов А.А. Чураковой. Архангельская ежедневная газета  "Губернские Ведомости" № 93 от 10.10. 1907 г, № 95 от 13.10.1907 г.

Подвысоцкий А.О.
Словарь областного архангельского наречия в бытовом и этнографическом применении,  200.

Фокина О.А.
Буду стеблем: Стихотворения и поэмы. Предисл. Николая Рубцова. - М. : Мол. гвардия, 1979 .

Зауткин И.Д.
Не забывай меня, Россия... : стихотворения / И.Д. Зауткин. - М. - Архангельск : Юпитер, 2007.

Захарьин П.А.
Предчувствие света: Стихи / Павел Захарьин. - Мн. :УП "Технопринт", 2003.

Дедова Н.В.
Когда я срываю ромашку: {Сб. стих.} | Н. Дедова - Вельск: {Б.и.}, 2007 (Вельская тип.).

Быков А.В.
Лепет воды. Книга стихов. Издание журнала "Двина" № 4 (12), 2003.

Владислав Попов, стихи, газета "Графоман" № 4, Вельск , 2009.