Соседи

  (коммунальная история)

Зина, 90 лет, из семьи раскулаченных
 Зоя, ее дочь, 65 лет, инженер-технолог
 Муся, 88 лет, бывшая учительница
 Шурик, ее внук, 37 лет, журналист
 Дора, 89 лет, бывший врач-терапевт

 Действие первое
 Картина 1

 Коммунальная квартира в сталинском доме со всеми атрибутами ушедшей эпохи. Высокие потолки, лепнина, колонны. Все помещения носят следы давнего проживания без капитального ремонта. Потрепанные обои, старая массивная мебель. В центре расположена кухня с тремя отдельными газовыми плитами, с тремя холодильниками и тремя столами. По обе стороны от кухни комнаты Зины и Муси. Три остальные комнаты, где обитают Зоя, Шурик и Дора не видны. Обстановка у Зины осталась неизменной за последние шестьдесят или семьдесят лет. Тяжелые темные плюшевые портьеры задернуты. Внушительная кровать с горкой подушек. Сервант со слониками. Круглый стол. Венские стулья. Старинная лампа с зеленым абажуром. Патефон. Неожиданно современный плоский телевизор. Картины в вычурных позолоченных рамах. Комната Муси обставлена иначе. Продавленная тахта. Огромный книжный шкаф. Простые полки из некрашеных досок и металлическая этажерка, забитые книгами, образцами минералов, раковинами, окаменелостями. В центре комнаты старое уютное кресло-качалка с пледом. Старый ламповый приемник. Проигрыватель. Рядом стопка пластинок. Неработающий телевизор одной из первых моделей с линзой. На стенах между полками и книжным шкафом в застекленных рамках висят крупные черно-белые фотографии 30-х годов, изображающие героику социалистического труда: перемазанные улыбающиеся лица рабочих у станка, спуск на воду нового парохода, встреча Чкалова по возвращении из Америки и тому подобное. Дверь на балкон из комнаты Муси распахнута, легкие занавески колышутся. В окне видны обшарпанные кровли соседних хрущевок и телевизионные антенны. Солнечный летний день. Муся сидит в кресле, слегка покачиваясь, читает. Зина за столом в своей комнате, перебирает содержимое своей сумки, ища нужные таблетки. Телевизор ее включен. Транслируют какой-то очередной сериал. Муся читает вслух стихи:

 Мне снится мой город, моя Колыма,
 Где царствует круглодично зима,
 Там коротко лето, почти нет весны,
 А люди душевны, просты и честны.

 Уютен и дорог мне мой Магадан,
 В июне, когда наползает туман
 От бухты Нагаевской, скрыт пеленой
 Мой город, что Китеж сакральной волной.

 И с сопок окрестных в низине незрим,
 Лежит Магадан, где я жил, став родным,
 Своим, северянином средь колымчан,
 Слепит меня солнце, бьет в бубен шаман.

 Здесь воздух приятен, он сладок зимой,
 На лыжах средь сопок – пейзаж неземной!
 Средь лиственниц черных скольжу налегке,
 Держу фотокамеру я в рюкзаке.

 Мой северный край, мой родной Магадан,
 Ты мне напророчен, судьбою мне дан,
 И где бы я ни был, всем сердцем стремлюсь
 К тебе, Колыма, я назад возвращусь!

 Муся. Ах, Магадан! Ах, Колыма! Увижу ли я когда-нибудь тебя? Спущусь ли еще по улице Портовой в Нагаевскую бухту?...

 На кухне появляется Шурик с сумками и пакетами.

 Шурик. Бабуль? Ты дома?
 Муся. Дома, голубчик, дома!
 Шурик. А ну тащи свои старые-престарые кости на кухню. Буду тебя кормить, ба!
 Муся. Ползу, уже ползу, милок!
 Шурик. Баб Зин, присоединяйтесь к нам! У меня коллега прилетел из командировки на остров Сахалин. Икру привез, горбушу.
 Зина. Ась? Ты что-то сказал, Шурик?
 Шурик. Да! Говорю, на кухню идите, баб Зин, на икру красную и рыбку копченую. Ух, какой запах! Я сейчас сознание потеряю...
 Зина. Уже бегу! А бабушку-то родную позвал?
 Шурик. А как же без нее? Налетаем, тут на всех хватит!
 Муся. Ой, какая вкуснотища! Я икорки наелась в Магадане, когда мы с твоим дедом там работали. Война только кончилась, а деда твоего, как отличника боевой и политической на Север и направили. А я по комсомольской путевке поплыла. Нас целый пароход тогда был полон молодых педагогов. Одни девчонки. Там-то, сразу на пристани, я дедушку и встретила. Вот так и случилась промеж нас любовь-морковь...
 Зина. Ну, начинается! Вечер воспоминаний можно считать открытым? Или это партсобрание?
 Муся. Ты, Зинка, не бузи! Знаю я твою породу кулацкую...
 Шурик. Да ладно вам, бабуси! Давайте лучше маслом на хлеб и сверху икорки. Так сказать, червячка заморить. Лучше, конечно, блинов под это дело. Самое то, получилось бы! Да с наливочкой Вашей, баб Зин! Сам бы блинов настряпал, но мне, к сожалению, надо назад в редакцию.
 Муся. Беги, милок, беги! Мы тут сами управимся! Без тебя.
 Зина. Да, Шурка, оставляй свои деликатесы, мы все подметем зараз!
 Шурик. Я и не сомневался, бабулечки мои хорошие! Только Зое с Дорой не забудьте оставить!
 Зина. Не боись, все не съедим, оставим твоим подружкам!
 Муся. Да, уж не проглотим все! Беги, опоздаешь.
 Шурик. Н, тогда я полетел! Целую, мои красавицы! (уходит)
 Муся. Каков мой-то! Крр-расавэц! Хоть бы женился, правнуков подарил...
 Зина. А мне уж и не дождаться, Муся! Так пустоцветом Зойка и прожила. Как помру, кто меня помянет добрым словом? Кто цветочек принесет на могилку?
 Муся. Зоя! Кто же еще?
 Зина. Ага! Держи карман шире! Хорошо если памятник поставит, а не крест простой. Да оно ей вообще-то надо?
 Муся. Зря ты так, Зин! Дочь ведь все-таки! Кровинушка...
 Зина. Не в нашу породу Зойка пошла. В отцову. Мы хоть из крестьян, а муж-покойник из бывших был. Вот она в него. Характер – точная копия. Гордая без меры!

 (на кухне появляется Дора)

 Дора. Чего шумим, подруги? А что это мы тут едим? Икра! Чур, я в доле!
 Муся. Угощайся, Дорочка! Шурка мой притащил с работы. Ему товарищ привез с Сахалина.
 Дора. Вот это дело! Давайте я картошечку свежую поставлю. Чего вы просто так рыбу едите? Давайте как следует, с картохой и лучком!
 Муся. И то правда, Зин, доставай свою наливку.
 Зина. Сейчас принесу, девочки.
 Дора. Я так, в мундирчике сварю, Муся.
 Муся. Конечно, вари. Картошка ведь молодая. Чего спрашиваешь?
 Дора. Сейчас наварим картохи. Да с масличком. Мне Рита из Харькова прислала. Настоящее. Хохляцкое. Семечками пахнет!
 Муся. Как твоя племянница-то поживает, Дора?
 Дора. Терпимо, Мусенька, терпимо. На пенсию вот вышла. Если бы не свой огород, да сын на хорошей должности, было бы труднее... понюхай вот! Чуешь запах?
 Муся. Сейчас по всей хате разольется. Глянь-глянь, Зинка уже бежит, спотыкается!
 Дора. Зин, ты только не упади!
 Муся. Шурка тебе не простит, если наливку раскокаешь!
 Зина. Тьфу на вас, дуры старые!
 Дора. Мы хоть и дуры, но еще ого-го! Любого мужичка заведем с пол оборота! Правда, Муся!
 Муся. А то!
 Дора. Ой, девки, анедот в тему!
 Зина. Опять, небось, пошлый?
 Муся. Не слушай ее, Дорушка, рассказывай!
 Дора. В общем, встречаются два старика. Пенсионеры. Один у другого спрашивает, у тебя, мол, как давно это было? Ну, с женщинами... А тот ему грустно так отвечает, да уже десять лет как ничего не получается... А у тебя? А у меня, тьфу-тьфу, только лишь два года!
 Муся. Ну, Дора, ну уморила!
 Зина. Давно так не смеялась! С тех пор как мой лег в землю, так и кончилась моя бабья жизнь.
 Дора. Давайте, выпьем, девчонки! Как встарь, как на фронте пили наркомовские. В помин тех, кого уже нет с нами...
 Муся. Да, девочки, не чокаясь.
 Дора. Хорошо пошла! Зин, наливай вторую!
 Муся. Эх, девчонки! Если на Родине с нами встречаются несколько старых друзей, все что нам дорого припоминается, песня звучит веселей.
 Дора. Ну-ка, товарищи, грянем застольную, выше стаканы с вином, выпьем за Родину нашу привольную, выпьем и снова нальем.
 Муся. Выпьем за русскую удаль кипучую,  за богатырский народ! Выпьем за армию нашу могучую,
 Выпьем за доблестный флот!
 Зина. Хватит! Не буду я пить за вашего Сталина! Пропади он пропадом! Этот упырь кровавый...
 Дора. Зря ты так, Зин!
 Муся. Подождите, девчонки! Не будем бередить старого. Хотите я вам лучше стихи почитают? Автор молодой, мне Шурка его книжечку притащил. Вот читаю уже несколько дней. Сейчас принесу. (уходит в свою комнату)
 Дора. И правда, Зин, чего ты разошлась?
 Зина. А что она, забыла, как мы с родителями всего лишились? Хорошо, что вовремя сообразили в Москву поехать, а то остались бы дома, сейчас уже и косточек моих не осталось бы. Померла бы еще в эшелоне по дороге в Сибирь, и меня выбросили бы на ходу из вагона. Это как пить дать!
 Дора. И все-таки ты не права, подруга. Я тебя понимаю. По-человечески, по-женски...
 Зина. Это ты-то меня понимаешь?! Да как вы вырвались из своего местечка под Бердичевым, так в революцию все и вляпались. Это же твой отец с наганом, и другие такие же, сапожники с маузерами, да в кожаных тужурках ездили по деревням и раскулачивали таких, как мы, как моя семья!   
 Муся. Это что за юдофобские разговоры? А ну, Зинка, прекращай! А то оставлю тебя после уроков убирать в классе и делать домашнее задание.
 Зина.  Да ну вас, дуры! Пошла я к себе... (уходит)
 (пауза)
 Дора. Вот дура старая! Ну, Зинка, ну маразматичка! Знала, что она идиотка старая, но не до такой же степени!
 Муся.  Оставь ее, Дора! Давай я тебе лучше почитаю! Знаешь, мальчик еще молодой. Чуть постарше моего Шурика, а как пишет!
 Дора. Ну, давай. Читай, что ли...
 Муся.
 У СТАЛИНГРАДА

 В кромешной темноте беззвездной
 Ракет сигнальных в небе рой,
 Артподготовкою серьезной
 Пехоты прикрывают строй.

 Лежим. Дрожим. Пот льет за ворот.
 Там впереди высотка. Враг.
 Шальною пулею распорот
 Кисет. Просыпал весь табак.

 Сейчас бы затянуться дымом,
 Да вспомнить милый отчий дом.
 Земля родная встала дыбом,
 Бьет по щеке мне глины ком.

 Вжимаясь в землю, ожидая
 Момент атаки, весь дрожу,
 От нетерпения сгорая,
 Грызу приклад для куражу.

 Ножом изрезаны насечки,
 Зарубка – жизнь, с десяток их.
 Бьет карабин мой без осечки,
 Чужие смерти за своих.

 У русских долг не пропадает,
 Мы с платежом не временим,
 Артподготовка затихает,
 Встаем. В штыки. Вперед. Бежим.

 Меня ужалила в грудь пуля,
 Остановила на бегу,
 Сорок второй. Конец июля.
 Вот Дон. Вот я. На берегу...

 (пауза)

 Дора. Да, подружка, все так и было! А ведь как это возможно, если не был там, вот так взять и описать все в точности? Вот как такое возможно, скажи мне, Муся?
 Муся. Знаешь, Дорушка, я думаю, что мы воспитали хороших детей.
 Дора.  И внуков...  Не трави ты мне душу, Муся!
 Муся.  Ой, прости!
 Дора. Да ладно, чего уж там...
 Муся. Как твои-то, пишут? У них там все хорошо?
 Дора. А что им сделается? Внук, как многие сейчас, по компьютерной линии работает. Вот за дом недавно выплатил последний взнос. Жена его риэлтером пашет. Правнук недавно родился...
 Муся.  Они как были в Чикаго, так и живут?
 Дора. Да, все там же.
 Муся. А сын как же?
 Дора. Сына они, после инсульта, в дом для престарелых сдали, в нёрсинг хоум, по-ихнему. И мне внук говорит, приезжай, бабуля. Мы и тебя пристроим в хорошее место. Свои апартаменты будут. Бесплатное лечение,  бесплатное жилье...
 Муся. А ты что же?
 Дора. Да куда же я попрусь на старости лет? Я уж тут помру и лягу рядом со своим Йосей. (пауза)
 Муся. Извини, Дорушка!
 Дора. Ничего, Мусенька, ничего. Пойду я к себе. Что-то мне есть расхотелось уже...
 (уходит, напевая)

Встанем, товарищи, выпьем за гвардию, равной ей в мужестве нет. Тост наш за Сталина! Тост наш за Партию! Тост наш за знамя побед!...
 Муся. Ну, вот и разбрелись мои подружки... Пойти и мне, что ли, покемарить с пол часика? А чего я в самом деле? Пойду и посплю! (уходит)

 В комнате Зины появляется Зоя.

 Зоя. (шепотом) Спишь, мам? Ну ладно, ты спи-спи!

 Тихо выходит из материной комнаты на кухню. Видит оставленную на столе еду, хватает то кусочек рыбы, то намазывает икру на хлеб. На кухне появляется Шурик.

 Шурик. Привет, Зоя!
 Зоя.  Привет, Шурка, как делишки у зайчишки-журналиста?
 Шурик. Обижаешь! Волка ноги кормят! А в общем-то делишки нормально идут. Сдал статью в набор. Главный неделю мурыжил, три раза пришлось переписывать. И наконец-то высочайшее одобрение было получено.
 Зоя. Хорошо тебе! Пишешь, пишешь, все что хочешь, да еще за это деньги получаешь. Хотела бы я так работать!
 Шурик. А ты-то как поживаешь?
 Зоя. А что? Все, как у всех в этом бардаке и беспорядке. Да еще это быдло колхозное вокруг. Только жрать да блевать горазды…
 Шурик. Ты на икру-то, на икру нажимай! Не стесняйся!
 Зоя. Да я ем, ем, спасибо! А это ты притащил?
 Шурик. Да, коллега с Сахалина притаранил. В командировку ездил, вот и привез. Всю редакцию снабдил дальневосточными деликатесами. Ах, Сахалин, ах, Сахалин! (фальшиво напевает на мелодию из мюзикла «Прощальный концерт») Ты у меня такой один...
 Зоя. А чего это ты вдруг Магадан на Сахалин поменял? Это же мелодия журбинская из мюзикла про Вадима Козина.
 Шурик. Хотел бы я родиться в Магадане, как мамка покойная... Да не судьба! Вообще-то я чувствую какую-то мистическую связь с этим городом. Бабушка о нем часто вспоминает. Вот сунули мне книжку одного тамошнего поэта. Все про Магадан, да про войну пишет. Парню немного за сорок, чуть постарше меня, а такие стихи у него получаются, будто все сто прожил на свете. Хочешь, прочту?
 Зоя. Не сейчас только, ладно? Дай доесть! Это ведь какая профанация искусства у нас будет, ежели я под твою мелодекламацию чавкать стану. А не есть невозможно, я щас слюной подавлюсь!
 Шурик. Ты ешь, Зоя, ешь! Для вас же принес.
 Зоя. Спасибо тебе, дорогой! (пауза) Там, наверное, у твоего поэта, все про Гулаг, да про замученные души?
 Шурик. Ты знаешь, нет. Как ни странно. Стихи у него больше о Руси, о древних витязях, о князе Игоре, о Святославе, о богах языческих. Есть и о Христе. Чем-то он Есенина с Клюевым напоминает, с одной стороны. А с другой, несомненное влияние Пушкина, Блока и Гумилева. Вот такая двойственная поэзия. И крестьянская, сермяжная, и аристократическая. Но при этом своя, какая-то особенная. Его нельзя назвать эпигоном.
 Зоя. Да, так все закручено? Лихо! Дашь почитать?
 Шурик. Да я книжку бабуле подарил. Попроси у нее. Или, хочешь, я завтра возьму в редакцию и отксерю тебе копию?
 Зоя. Лучше засканируй. Я в ноутбуке читать буду. А то знаю я ваш ксерокс. Из-под него бумага выходит грязно-серая и с разводами. И когда вы там картридж поменяете?
 Шурик. Да у нас шеф – сквалыга! Удавится за копейку. Вот и вместо нового старый картридж уже третий раз заполняет чернилами. От того и пачкается бумага.
 Зоя. Па-а-азор! И это одна из наших ведущих газет. Федеральное издание!
 Шурик. Да, зато у нас главный редактор на мальчиков не заглядывается, как некоторые иные главреды...
 Зоя. И то хлеб! А то попал бы ты в сексуальное рабство, мой милый!
 Шурик. Чур меня, чур!

 Оба смеются

 Шурик. А знаешь, Зой, меня в Магадан посылают в командировку. Через месяц.
 Зоя. Да ты что?!
 Шурик. Вот тебе крест!
 Зоя. И на сколько?
 Шурик. На неделю или две. Как получится.
 Зоя. А за каким лешим тебя и на Колыму? Постой, паровоз, не стучите, колеса! Кондуктор, нажми на тормоза...
 Шурик. Я к маменьке родной, больной и голодный, спешу показаться на глаза...
 Зоя. Нет, лучше не так! Идут на Север срока огромные, кого не спросишь, у всех указ. Взгляни, взгляни же в глаза мои суровые, взгляни, быть может, в последний раз. Взгляни, взгляни же, в глаза мои суровые, взгляни, быть мо-о-о-ожет, в последний раз!
 Шурик. Я помню тот Ванинский порт. И вид парохода угрюмый. Как шли мы с этапа на борт, в холодные, мрачные трюмы.
 Зоя. Над морем сгустился туман. Ревела стихия морская. Стоял впереди Магадан. Столица Колымского края... (пауза)
 Шурик. Будь проклята ты, Колыма, что названа чудной планетой! Сойдешь поневоле с ума, Возврата оттуда уж нету...
 Зоя. Шестьсот километров тайгой, где водятся дикие звери. Машины не ходят туда, бредут, спотыкаясь олени.
 Шурик. Да, Зой, вот это были песни! А эту помнишь? Осень, прозрачное утро! М-м-м-м!
 Зоя. Небо, как будто в тумане. Даль из тонов перламутра, солнце холодное раннее...

 На кухню заходит Муся

 Муся. Это кто тут поет песни моей молодости?
 Зоя. Здравствуйте, тетя Муся!
 Шурик. Привет, бабуль, выспалась?
 Муся. С вами, пожалуй, высписся! Орут как малохольные! (передразнивает) От качки стонали зэка... А-а-а-а-а!
 Шурик. Да ладно тебе, ба, не ворчи!
 Муся. Не ворчу, не ворчу! Иди ко мне, я тебя поцелую!
 Шурик. Вот, Зой, попроси у бабули книжку.
 Зоя. Теть Мусь, дадите почитать?
 Шурик. Я ее у тебя завтра возьму в редакцию. Отсканирую и принесу Зое копию.
 Муся. Шурочка, книжка же твоя!
 Шурик. Да нет, ба, ты не поняла? Я тебе ее подарил!
 Муся. Ой, прости меня, дуру старую! Совсем склероз замучил!
 Зоя. Тетя Муся, ну какая же ты старая? Ты у нас еще хоть куда! Вас с мамкой моей вполне еще замуж можно выдать.
 Муся. Ну да! Скажешь тоже, Зойка!
 Шурик. А что?  И выдадим, бабуль! Чего ты застеснялась?
 Муся. Да ну вас!
 Зоя. Не скажи, тетя Муся, не скажи! Я давеча маме массаж делала. Давно как-то не приходилось. А тут смотрю, красотка-то моя вся гладенькая, кожа розовая, спина упругая, попка – свежая булочка. Эй, сама бы ущипнула, будь я мужиком!  Нет, если моей мамке какого-нибудь крепкого деда, лет эдак за семьдесят с небольшим найти, и чтобы работало там у него все, то, ух! Даже очень еще порезвились бы.
 Муся. Замолчи, охальница! И как не стыдно тебе нам такое предлагать в наши-то годы?
 Зоя. Да ну, чего уж тут невинность разыгрывать, теть Мусь? Будто не хотелось ни разу, с тех пор, как овдовели?
 Муся. Может и хотелось. Да это не тебя касается, девочка! Сама-то почему замуж так и не вышла, уж пенсия корячится, а все в старых девах ходишь?
 Зоя. А вот это уже не Ваша забота, Мария Поликарповна! И нечего меня тут учить! То, что жизнь у меня не задалась, то, что судьбу мне всю покалечили, так что свой век в одиночестве прокуковала, то, конечно, не Ваша вина! Конечно! А страны этой проклятой! Коммуняк этих долбаных, за которых Вы, Мария Поликарповна, да муж Ваш, все время голосовали! Пока вы там, на Колыме вольняшками работали, невинные люди по лесоповалам и рудникам загибались. Разве вы сами этого не видели, не знали?!
 Муся. Успокойся, Зоя! Кто тебе-то судьбу поломал? Родилась и выросла в Москве. Всю жизнь прожила тут. За Урал и не выезжала.
 Зоя. Мне успокоиться? Мне?! Да если бы мамка моя с родителями не уехали в свое время из деревни, где их раскулачили, отобрали все, то загнулись бы они, как другие, которых выслали после в Сибирь. Всех до единого. Только мои-то поумнее оказались комиссаров-то ваших! Уехали в Москву, бедняками прикинулись. Справку им кум выправил, что погорельцы они. Вот и спаслись. А самого кума в Сибирь потом сослали за растрату и приписки. И пол деревни нашей. Всех справных, да крепких хозяев. А голытьба осталась, нищеброды. Они и распорядиться-то толком не сумели с награбленным хозяйством. С нашим. С моим наследством-то. Дом у нас, знаете, какой большой был? Больше барской усадьбы. Дедушка крепостным родился. А сумел и на ноги встать, и хозяйством обзавестись. Эх! Да что я вообще с вами разговариваю?

 Уходит

 Муся. И чего она взбеленилась? Может, я чего не так сказала?
 Шурик. Да ладно, бабуль, не бери в голову! Просто Зоя сегодня не в духе. Лучше отгадай, куда я лечу через месяц в командировку?
 Муся. На Кубу?
 Шурик. Холодно.
 Муся. Да куда уж теплее, знаешь, как там жарко!
 Шурик. Не то, ба, не то! В другую сторону земного шарика...
 Муся. Это куда же? Во Вьетнам? В Японию?
 Шурик. Бери выше! И потом, чего я забыл в Азии? У нас на Дальнем Востоке интереснее! Я помню тот Ванинский порт... Ну, скажи!
 Муся. Неужели, в Магадан?!
 Шурик. Так точно! Отбываю через месяц в командировку на Колыму. Раньше, чем через три года не ждите обратно. Ах, пропадет моя молодость на рудниках урановых! Потопчу я зону, поваляю бревнышки, покатаю их на лесоповале... А еще золотишко намою, но все не для себя, все для хозяина... Эй, налей-ка, милый, чтобы сняло блажь, чтобы дух схватило, да скрутило аж, да налей вторую, чтобы валило с ног, нынче я пирую, отзвенел звонок...
 Муся. Ты что, на самом деле в Магадан летишь? Когда? Надолго?
 Шурик. На неделю, бабуль, на неделю. Может быть, на две максимум. На родину предков. Зов Севера! А-ву-у-у-у! Я Белый Клык! Я мистер Харниш. Время-не-ждет! Я Смок и Малыш! Я несчастный Варлам Тихонович Шаламов! А-а-а-а-а, вези меня, извозчик, по гулкой мостовой, а если я усну, шмонать меня не надо...
 Муся. Погоди, не дурачься, Шурка! Мне же тогда надо в записную книжку залезть, адреса и телефоны наших друзей найти и тебе переписать. Поедешь, так обязательно от нас бананы повези и апельсины. А они икорку и балык захотят передать. Это точно! Ко мне не ходи и вилами по поводе не пысай!
 Шурик. Му-у-уся, да ты что? Какие бананы, какие апельсины? Да у них там Китай под боком и Япония. И Штаты. Они отовсюду фрукты и овощи получают. Я уже справлялся. Позвонил в «Магаданскую правду», спросил, что с собой взять, а на том конце провода только посмеялись. Все в Магадане есть. Дороже, конечно, чем в Москве, но если тащить с собой баулы, то за перевес придется платить. Так что и выйдет все по магаданским ценам. Нет уж, лучше привезти им что-нибудь такое, что здесь сильно дешевле, а там дороже стоит. Ноутбук, например. Или айфон.
 Муся. Ну как знаешь, я в вашей технике не разбираюсь. Вези чего хочешь, только письма-то от меня возьмешь к старым друзьям? Не получится у тебя из-за них перевеса?
 Шурик. Письма возьму, бабуля, письма возьму! (смеется)
 Муся. И на том спасибо, благодетель ты мой! (кланяется земно)
 Шурик. Что Вы, что Вы, мадам? Позвольте отвесить и Вам мой нижайший!
 Муся. Иди уже, клоун! Ступай! Или ты голоден?
 Шурик. Нет, бабуль, спасибо! Я перекусил в «Япоше». Взял вареники и роллы. Пойду-ка к себе, почитаю.
 Муся. Ну, иди, касатик, иди! А я тут приберусь и борща сварю. Ты же у меня любишь борщ?
 Шурик. Обожаю, бабуль, просто обожаю! Давай, моя старушка, суетись-суетись на кухне! Где же кружка, выпьем бедная старушка...
 Муся. Ах, ты негодник! А ну, брысь отседова!
 Шурик. Ухожу. Ухожу. Ухожу...
 (пауза)
 Муся. А чего это я на ночь глядя раздухарилась. Солнце-то уже на закате. Пойду и я к себе. Тоже почитаю...

 ЗАТЕМНЕНИЕ

 Картина 2

 Прежняя квартира. Прежняя обстановка. Прежние герои. Только лишь время прошло. За окном поздняя осень. Листопад. В приотворенную дверь на балкон из комнаты Муси врывается ветер.
 Муся. Ой, ти господи, ветер поднялся! (закрывает двери) Словно в Магадане на взморье, на улице Портовой в нашем старом бараке. Как налетит ветер с бухты, с ног сбивает. И если не ухватиться за столб фонарный, так по улице и понесет. Ужас!

 На кухню заходит Дора с пакетами из местного гипермаркета. Ставит на стол.

 Дора. Мусенька, ты дома?
 Муся. Дома, голубка моя, дома. Иду, уже иду. Чего звала?
 Дора. Да отоварилась вот из пенсии. Давай пообедаем, что ли? Чем бог послал.
 Муся. И то, правда! Давай покушаем.
 Дора. Яишенку будешь с помидором?
 Муся. Нет, спасибо! У меня творожек есть. Будешь?
 Дора. Творожок? Конечно! А вот у меня еще булочки свежие. Попробуй! Только что испекли. У них сейчас в магазине маленькая пекарня. Тут же у тебя на глазах пекут булочки и рулеты. Поешь! С творожком и чаем в самый раз!
 Муся. От булочки не откажусь! Люблю сдобное тесто! Ты же знаешь.
 Дора. Ну ладно, а я себе яишенку с помидоркой пожарю с твоего позволения.

 На кухне появляется Зина.

 Дора. Привет, подружка! Давай к нам. Хочешь и на тебя яишенку состряпаю. А то Муся не хочет. Будешь?
 Зина. Разве только с ветчиной. У меня есть.
 Дора. Тащи свой окорок, Зина! Ты же знаешь, я еврейка только по крови. Свинину очень даже уважаю.
 Зина. Ну, тогда пожарь и мне парочку.
 Дора. Будет сделано, подружка! Будет сделано!
 Муся. А знаете, девочки, что мне сейчас припомнилось?
 Дора.  (с набитым ртом) Чего?
 Муся. Тушенка американская. Помните «второй фронт»?
 Дора. Ага! Спам называлась. Помню эти баночки. А чего тебе она вспомнилась?
 Муся. Ну как же, вкусная была!
 Зина. Да, не то что наши консервы в солидоле!
 Муся. Да будет тебе, Зин, и у нас был отличный сухой паек.
 Зина. Как же, держи карман шире! Мы пока шли по грязи под Новороссийском, мало того что мерзли, а костров не разрешали разводить, по колено в ледяной воде и грязи, так еще консервов не хватало. Сухарями питались черствыми. Один раз коня дохлого нашли. Так целиком и съели. До последней косточки обглодали.
 Дора. Ой, а нам, девки, в медсанбат всегда продукты вовремя завозили. Раненые же все-таки! Им поправляться надо было. А какой шоколад тогда был! М-м-м-м, объеденье! Черный, горький, а сытный какой. Стопроцентный шоколад! Не то, что сейчас делают из сои да всяких заменителей.
 Муся. Я в Мурманске раз была. Дядя у меня в порту работал. И как раз пришел конвой из Америки. Привезли танки, виллисы, оружие всякое и, самое главное, продукты. И надо же было мне как раз во время разгрузки там оказаться. Принесла обед горячий для дяди. Пельмени с олениной. Сама лепила. А там наши солдаты, которых послали разгружать, встали перед трапом и с ноги на ногу переминаются. Английского же никто не знает. Тут американец один вылез на палубу. Моряк. Увидел наших, заулыбался. Нырнул к себе внутрь, потом выбегает и тащит целый ящик тушенки. Сует нам. И что-то по-своему лопочет. Да так быстро, что и не понятно совсем. Я хоть в институте английский изучала, но это же как было? Грамматику освоили, правила выучили, теперь слова зубрите. А чтобы разговаривать и понимать, с этим хуже было. Вот он и говорит мне, углядел, глазастый, среди всех солдат одну такую деваху молоденькую, на радостях к ней и обращается: «Хэлп ёсэлф!». Ну и что? Я-то знала, слово «Хэлп!». Это же: «Помогите!». Так, думаю, помощь нужна. Действительно, надо же побыстрее разгрузить. А то немец налетит, разбомбит все к чертям собачьим. Я и говорю ребятам, мол, помочь просит союзник. Наши уже хотели по трапу на борт подняться, а он их останавливает. Показывает на коробку и говорит: «Хэлп ёсэлф!».
 Дора. Так это же он имел в виду: «Угощайтесь!».
 Муся. Да потом-то я узнала, что это не просьба о помощи, а предложение не стесняться. Дескать, помоги себе сам. В общем, видит он, дело плохо. Достал американец одну банку. Вскрыл. Ножиком перочинным отрезал кусочек. Положил на язык и давай жевать. М-м-м, как вкусно! И глаза закатывает от удовольствия. Ну, тут мы все мигом поняли, разобрали коробку влет. Каждому по паре тушенки досталось. Одну сразу съели, вторую про запас.

 На кухне появляется Шурик с рюкзаком. Небритый. Усталый с дороги.

 Шурик. Привет, мои красавицы!
 Муся. Мальчик мой вернулся! Иди ко мне, сынок, дай поцелую!
 Шурик. Бабуль, а ты все про «Спам» свой рассказываешь? Ты же уже сто раз эту историю нам всем пересказывала. А мне так особенно. Знаете, баба Зина, баба Дора, первое свое сочинение, еще в третьем классе начальной школы я написал именно по этому случаю. И в свою первую статью в заводской многотиражке, когда мне было всего шестнадцать, а редактор дал задание сочинить что-нибудь к 9 мая, я тоже вставил этот эпизод. Правда, все герои моего очерка должны были работать на ткацкой фабрике. Вот я и слукавил слегка. Перевел бабулю из разряда интеллигенции в ткачиху на пенсии.
 Дора. (смеясь) Ах, ты безобразник! Ступай в угол, негодник!
 Муся. Погоди, Дора! Дай человеку присесть с дороги. Шурка, ты у нас, небось, голодный? Как долетел-то из Магадана?
 Шурик. Ничего, все нормально, бабуль! Два раза кормили. Очень сытно поел. Хотя от яишенки бы не отказался, а, баб Зин, накормите?
 Зина. Яйца дорины. У меня только ветчина. Будешь?
 Шурик. Спрашиваете! (плаксиво) Баба Дора, накорми сиротинку яичком!
 Муся. А творожек от родной бабки не хошь?
 Дора. Что ему твой травожок, Муся! Он же мужчина! Ему яйца нужны.
 Шурик. Баба Дора, расскажи мой любимый!
 Дора. Ох, да сколько же можно?! (притворно вздыхает) А потом будешь попрекать, как Мусю, что я одно и тоже трындю... нет, трындяю... нет, трындякиваю!
 Шурик. Ну, сколько можно учить тебя, баба Дора, ТРЫН-ДЯ-КА-Ю! Давай, не стесняйся! Жарь!
 Дора. Ну, что же, заходит в переполненный трамвай бабка, навроде меня. С авоськами полными. И кричит: «Мужики, берегите яйца!». Ей отвечают: «Что же ты, дура старая, в час пик полезла в трамвай с яйцами?». А та им и говорит: «Да не с яйцами, а с гвоздями!»
 Муся. Дора, Дора! И как не совестно тебе мальчика моего развращать?
 Дора. Такого развратишь, пожалуй. Он сам кого хочешь, развратит! Верно я говорю, мой мальчик?
 Зина. Дора, пока ты тут разглагольствуешь, ребенок голодный стоит. Давай свои яйца, я сама пожарю, балаболка ты чертова!
 Дора. Держи МОИ яйца!
 Зина. Ах-ха-ха-ха-ха! Давай! Подожди, Шура, пару минут, я мигом!
 Шурик. Спасительницы! Благодетельницы мои! Бабулечки мои, красавишны!
 Муся. Шурик, привез мне приветы из Магадана?
 Шурик. А то! Полрюкзака приветов насовали. И там, в прихожей еще сумка с деликатесами стоит. Икра, балыки. И даже варенье из жимолости!
 Муся. Жимолость! Сто лет ее не ела! Ну, так тащи все сюда! 
 Зина. Жимолость? А ее разве едят?
 Муся. Еще как, Зин! Это же наш дальневосточный виноград! Самая вкусная ягода! Лучше брусники и голубики вместе взятых!
 Шурик. Я тебе тут всего понемножку привез. И варенье из голубики. И морошку. И бруснику моченую. И грибы. И рябину. (выкладывает баночки на стол)
 Зина. Рябину-то зачем? У нас своей, что ли нету?
 Шурик. Баб Зин, вы просто не пробовали. Я тоже сперва не понял, в чем тут прикол, пока меня в Магадане не угостили. Это что-то особенное! Во-первых, она крупнее. И янтарно-золотистая по цвету, не такая, как у нас. А вкус! М-м-м, медовый!
 Муся. Это точно, все так и есть, девочки. Только Шурик там две недели лишь пробыл, а я двадцать лет прожила на Колыме. Какие там наливки из жимолости мы ставили. А какое вино из голубики делали на местном винзаводе!
 Дора. Ну как тебе, турист, наша яишенка с ветчиной?
 Шурик. Вот такая яишенка, баба Дора! Самая лучшая яичница в мире! И без Спама американского.
 Зина. А ты его пробовал хоть?
 Шурик. Да каждый день из ящика электронной почты тоннами выбрасываю!
 Зина. Я серьезно спрашиваю!
 Шурик. Доводилось как-то раз. Приятель из Америки привозил. Там, в Миннесоте, эту тушенку до сих пор делают. По прежней технологии. Ну, ветчина, как ветчина. Ничего особенного. Не нравятся мне ихние продукты. Ни хлеб американский, слишком мягкий он, ни масло американское, ни йогурты. Да и не масло это, а маргарин растительный. И йогурт у них – сплошная химия. Сами травятся и нам сюда сплавляют эту еду Франкенштейна. Все сплошь генно-модифицированное. Фу! Есть невозможно. Подсластители, усилители, ароматизаторы, консерваторы. А ваша яишенка – настоящая русская простая еда! Пикник на обочине... 
 Дора. Вот то-то, внучок! Помрем, кто тебя будет баловать яишней?
 Шурик. Да ладно Вам! Вы еще у меня крепкие девушки, полвека еще протянете!
 Дора. Ах, если бы, Шурка, ах, если бы! Твоим устами да Богу в уши...
 Шурик. А знаете, сколько мне всякой всячины нарассказали в Магадане? Сколько местных баек, анекдотов и былей...
 Муся. Колись давай, Шура, не томи!
 Шурик. Вот это дело! Учитесь, бабульки, у моей Муси современному сленгу!
 Муся. Да ты дело говори, а не нахваливай старую бабку. Чего тянешь?
 Шурик. Короче, дело было давно, лет, наверное, десять-двенадцать назад. В тамошнем универе экономисты дипломы свои защищали. А что у нас было все девяностые и в начале нулевых, какая экономика и хозяйство? Все советское развалили. А вместо своих товаров дешевый импорт пошел и окончательно задавил местного производителя. Колхозы там, совхозы, все накрылось медным тазом. И вот последний бастион социализма в Магадане все еще держался на плаву. Местная птицефабрика. Короче, идут госэкзамены. Выпускники экономического факультета, будущие менеджеры и бухгалтеры отвечают на вопросы. Одни парень встал, у него...
 Дора.  (притворяясь глухой) Ась! Извини, дорогой, что у кого встал?
 Зина. Дора! Дура старая, не мешай! Тебе бы все развратничать!
 Дора. А че я? Я-то ничего! Продолжай, касатик…
 Шурик. В общем, тема дипломной работы у этого выпускника была связана с деятельностью этой самой птицефабрики. Рассказал он все на отлично. Диплом у парня оформлен здоровски. Все четко и ясно. С цифрами там, с графиками роста и прогнозами на будущее. Молодец! Садись, пять! А следом за ним отвечала девушка, которая в своем вопросе плавала. В общем, экала-мекала дурочка. Дело швах! А тема у будущей бухгалтерицы была связана с золотом. С добычей, переработкой и так далее. Там как раз в то время аффинажный завод построили.
 Зина. Какой-какой завод?
 Муся. Аффинажный, Зин. Это такой завод, на котором самородное золото переплавляют в слитки.
 Зина. Понятно. Продолжай, Шурик!
 Шурик. Ну, так вот. Девка эта все мямлит и мямлит. Комиссия уже устала. А там был один важный чувак, золотишник. Его потом убили через несколько лет. Надоело ему сидеть, как встал он, а мужчина-то был крупный, видный. Животом не обделен. Ка-а-ак отодвинул стол своим пузом. И с ходу заорал на бедную студентку: «Вот скажите мне, уважаемая, золото это товар?». Она замялась, подумала и отвечает: «Нет, не товар!». И тут важный дяденька как закричит на нее: «Ошибаетесь, уважаемая! Золото это такой же товар, как и яйца предыдущего оратора!». Все. Немая сцена!
 Муся. Ой, Шурка, потешил! Аж, слезу пробило!
 Дора. Да, надо будет этот анекдот к себе в копилку положить. Славная история! Свежая и совсем никому тут не известная. Вот о чем надо писать тебе, Шурик в своей книжке!
 Зина. Да вся наша жизнь в этом Бардакстане сплошной анекдот! Нашла чем удивить...
 Дора. Опять наша Зина занялась антисоветской агитацией! Ты это брось, Зинка! (грозит пальцем) Ежели не прекратишь, сдам тебя в НКВД!
 Зина. Ага! В нижегородский кожвендиспансер! Знаю я твои анекдоты, Дорочка-лапочка!
 Дора. Нет, ну где это видано, чтобы я, чистокровная еврейка, которая не уехала ни в Америку, ни на родину предков, сидела тут и выслушивала антисоветскую пропаганду, в то время как сама, по идее, должна была бы травить враждебные народу байки, но я наоборот, впрягаюсь за нашу советскую родину, а ты, чистокровная русская все свое хаешь, будто ты белогвардейская сволочь какая-нибудь, а не бывшая комсомолка и не бывшая партийная? Что это такое на Руси святой деется, что творится, восподя?
 Зина. Заткнись лучше, Дора! Не доводи до греха!
 Дора. А что я не так сказала? Ты что, в комсомоле не состояла или в партию тебя силком тянули?
 Зина. Да пошла ты, Дора! Дура старая!
 Муся. Девочки, девочки, не надо ссориться!
 Шурик. И в самом деле, бабули, вы чего опять разошлись? На ровном месте!
 Зина. В комсомол попробовала бы ты не вступить! Как бы тогда ты в институт попала? И в партию тоже самое...
 Дора. Значит, ты из карьерных соображений вступала?
 Зина. Да, если хочешь знать! Да! Потому что в вашей долбаной совдепии только так и можно было выжить мне и моим родителям, у которых вы все отняли! Все!
 Дора. Значит ли это, что я и мои родственники так и должны были сидеть в гетто, в черте оседлости без права свободного перемещения по стране? Без права поступить в университет? А вот Муся наша, разве стала бы заслуженной учительницей России, героем соцтруда и лауреатом ленинской и госпремии?
 Зина. Это вам, что ли мешали по стране ездить? Вам? Да твой отец был купцом бердичевским, держал лавки и в Киеве, и в Варшаве. А брат его в Петербурге и Москве торговал. Не морочь мне голову, Дора! Если бы вы сами не держались за свои местечки, если бы вас раввины ваши не стращали карами за отступничество, вы давно бы разбежались из местечек. И без революции. И даже не переходя в православие. Сами себя вы заперли в своих местечках. А теперь ты мне говоришь, что вас в гетто держали!
 Муся. Зин, давай без юдофобии!
 Зина. А что я сказала, Муся? Чистую правду!
 Муся. Ну и что? Это твое частное мнение. Не обижай Дору, пожалуйста!
 Дора. Ничего, Мусечка, я сама за себя постою! Мне за тебя обидно больше, чем за себя. А за себя так и вовсе привычно выслушивать всяко разное. Ладно, я, действительно, дочь купца второй гильдии. И у батюшки моего не только лавки были в Польше и Киеве, но и заводик свой. И дома доходные. Только после революции он сам все отдал новой власти, которую его сын, мой старший сводный брат от первой папиной жены, защищал в отряде Котовского. А сама-то я родилась и выросла уже в советское время. И воспитали меня русской девочкой. Кстати, папа мой был неверующим. Сам он и уехал из своего местечка. И насколько я помню, в синагогу никогда не ходил и обрядов не соблюдал, да и нам заказывал. Это мама у меня еще по привычке справляла еврейские праздники и то лишь до середины тридцатых годов. Потому что папа не одобрял этого. Вот постепенно и она отошла от всего религиозного. Так меня и воспитали атеисткой. И не надо меня тут попрекать еврейским происхождением! Я не меньше твоего себя русской ощущаю. По языку и по духу. А то, что мои уехали в Америку, так то их личный выбор был. Таков мой ответ тебе будет, Зинка!

 На кухне появляется Зоя

 Зоя. Что за шум, а драки нет?
 Зина. Ничего, доча, ничего. Просто хоть из квартиры выселяйся! А куда, спрашивается, под сраку лет? (выходит из кухни, резко хлопает дверью своей комнаты)
 Зоя. Тетя Мусь, Шурик, тетя Дора, что тут у вас опять за склоки?
 Шурик. Расхождения на идеологической почве, Зоя. Ничего личного. Просто антипартийная борьба...
 Муся. Не паясничай, Шура! Ну, знаешь, просто опять наступили на больную мозоль твоей маме, Зоечка.
 Шурик. Да, Зой, ты же знаешь, как это у наших лихих комсомолок бывает. Слово за слово, шашкой по столу!
 Зоя.  А то, что у нее сердце больное, вы не помните? Как вам всем не стыдно ее доводить? Как?!
 Дора. Успокойся, Зоя, никто ее не доводит. Она сама кого хошь доведет до белого каления.
 Зоя. А Вам, тетя Дора, вдвойне стыдно должно быть! Это же она из-за Вас всегда нервничает! Это Вы ее доводите! Нет, я буду разменивать наши комнаты. Надоело с вами тут каждый день гавкаться. Надоело!
 Муся. Делай, как знаешь, Зоя. Твое право! Только зря ты так, зря!
 Зоя. Я сама знаю, что мне делать, чтобы свою мать спасти от ваших нападок. Мы разменяемся или продадим свои две комнаты и будем наконец-то жить спокойно. Без вас. И мама моя еще поживет. А так вы ее прежде времени в могилу сведете! (уходит к себе)
 Шурик. Ну, вот и поговорили! Вот и поели яишенку... Пойду и я к себе. Помыться надо, побриться. Завтра с утра в редакцию, отчитаться в бухгалтерию за командировку и к шефу на ковер. (уходит)
 Муся. Да, Дора, не хорошо опять получилось...
 Дора. А чего, Дора? Чего, Дора? Я что ли самая крайняя? Если они обе дуры психованные, чего сразу Дора? Пойду и я, Муся. Извини, что так получилось! (уходит)
 Муся. Вот и разошлись, как в море корабли. Вот и поговорили.

 Убирает продукты в холодильник, а посуду в раковину, и тоже уходит из кухни

 КОНЕЦ ПЕРВОГО ДЕЙСТВИЯ

 Действие второе

 Картина 3

 Муся убирает на кухне, напевая песню из кинофильма «Светлый путь». За окнами кружится снег.

 Муся. Нам нет преград ни в море, ни на суше. Нам не страшны ни льды, ни облака. Пламя души своей, знамя страны своей мы пронесем через миры и века...

 На кухню заходит Шурик

 Шурик. Привет, бабуль!
 Муся. Здравствуй, мой голубчик! На перерыв забежал? Покушаешь?
 Шурик. Можно. А что у нас есть?
 Муся. Да вот кашу тебе гречневую сварила. Ты же у меня любишь гречневую кашу. Картошку нажарила.
 Шурик. Здорово! Давай, давай, давай!
 Муся. Как на работе, Шура?
 Шурик. Да так, рутина. Обещанных денег полностью не заплатили. Хорошо хоть проезд до Магадана и обратно и все расходы по передвижению там по области мне покрыли.
 Муся. И то хорошо.
 Шурик. Ну, а я что говорю? Грех жаловаться! Хотя если пахать только на одну эту газету, то мы с моей зарплатой и твоей пенсией можем и зубы на полку положить. Надо приработок мне искать. Мне же тебя надо в санаторий отправить. Подлечишься. Да и погреешься на солнышке где-нибудь на юге.
 Муся. Да, на юге сейчас хорошо. Когда мы с твоим дедом жили в Магадане, то каждое лето ездили в Сочи или Гагры отдыхать. А то и среди зимы, на школьных каникулах возьмем билеты, да и махнем в Ялту. Правда, тогда лететь было дольше. Прямого-то рейса не было.
 Шурик. Бабуль, а хочешь, я тебе тур в Испанию куплю?
 Муся. И что я там одна делать буду?
 Шурик. А я с тобой полечу. Или, хочешь, на Кипр? Там сейчас тоже хорошо. Слетаем на новогодние каникулы, на недельку? У нас уже половина редакции там перебывала. Говорят, что в гостиницах обслуживающий персонал, греки, прекрасно по-русски говорят.
 Муся. Нет уж, спасибо, мой хороший, но я как-то дома привыкла встречать этот праздник. И потом рождество ведь. В церковь схожу.
 Шурик. Вот тебе раз! С каких пор ты у нас верующей заделалась, бабуль?
 Муся. Ну, верующей, неверующей, это мое дело. А в церкви легко мне на душе и тепло на сердце...
 Шурик. Ну, на самом деле, и на Кипре есть церкви, тоже православные.
 Муся. Нет, мой хороший, не уговаривай! Может, в другой раз, давай летом…
 Шурик. Ну, летом, так летом. Хотя и сейчас там тепло. Не то, что в Москве…
 Муся. Да уж, теплее… (пауза)
 Шурик. А знаешь, Муся, мне в Магадане тот поэт, чью книжку я тебе подарил, цитатой одной интересной поделился. «На материке никогда не поймут, почему от холодного слова Магадан у нас так теплеет на сердце!». Он еще сказал, что эта фраза из книги одного тамошнего журналиста и писателя Алексея Мазуренко.
 Муся. А я помню Мазуренко! Правда, не его самого, а его родителей. Они тоже москвичи были. И Лешу я помню юношей-студентом. Мы как раз вернулись из Магадана, а он тогда в университете учился. И через несколько лет, защитив диплом, Леша с молодой женой уехал в Магадан. Да так и остался там до самой смерти. Вот все-таки, как ни крути, а Север, Магадан, Колыма, это судьба! Это на всю жизнь!
 Шурик. Да, бабуль, наверное, ты права! Я вот только от тебя да дедушки слышал про Магадан. Ну, мамка еще рассказывала... Пока была жива... (пауза) А вот сам побывал там... всего лишь две недели, а как будто окунулся в иную, в настоящую жизнь. Такую, какой здесь не сыщешь, в Москве не увидишь...
 Муся. Да, мой мальчик. Магадан это особое место на земле. Казалось бы, ну прожила я там всего лишь двадцать лет из восьмидесяти восьми, но чем старше становлюсь, тем сердце больше ноет. Хочется, ой как хочется еще хоть разок полететь туда, походить по знакомым улицам, спуститься к морю по улице Портовой, вдохнуть этого свежего морозного воздуха, зимнего.
 Шурик. Или пропитанного йодом легкого бриза от бухты, да? 
 Муся. Да, или йодистого воздуха летом, когда начинаются белые ночи. А знаешь, Шура, когда в конце весны, в начале лета бухта уже полностью очищена ото льда, Магадан растворяется в тумане. От бухты Нагаевской наползает плотная такая пелена. Жемчужно-серая. Мигом. Раз и нет города. Поглотила. А по улице идешь, по Полярной или по Флотской, в двух шагах ничего не видать. Такой там сильный туман! Не хуже лондонского или ленинградского.
 Шурик. Да-а-а, бабуль! Хотел бы я пожить в Магадане...
 Муся. Ох, Шурка-Шурка, да ведь и страна у нас уже не так. Да и Колыма, Магадан уже не прежние. Бегут люди с Севера. Перспектив никаких не видать. А жизнь там тяжелая. Раньше только за счет энтузиазма эти земли поднимали. Ну и платили на Севере хорошо. Хотя мы с твоим дедом не старались зарабатывать или откладывать что-то на старость. Другие, вишь, собственными домами обзавелись, квартиры кооперативные понастроили, дачи, машины купили. А дед твой всю жизнь или пешком топал, так и до Берлина дошел, или служебной машиной пользовался, когда в начальство выбился. А на пенсию вышел, так только на троллейбусе или же на метро катался.
 Шурик. Да, Мусечка, дедушка у нас правильный коммунист был. Честный.
 Муся. А ты думаешь, он был один такой?
 Шурик. Ну что ты, бабуль, я же знаю, что ваше поколение было сплошь героическим. И говорю это серьезно. Без насмешки.
 Муся. Если бы твой дед дожил до сегодняшнего дня, он был порадовался...
 Шурик. Да, порадовался бы... (пауза) Ты знаешь, мне кажется, в том, что он так рано ушел есть и моя вина, бабуль. Но я ведь молодой тогда был. Только школу окончил, когда все рухнуло. Ну и орал вместе со всеми, «Уря, уря! Свобода!». И как подумаешь, что мы потеряли и что получили взамен... (пауза) Все возвращается на круги своя. Все по спирали, бабуль, движется. Оборот, другой, и вот мы снова пришли к тому, от чего когда-то отреклись, что предали в самих себе, разрушили сами. Собственными руками...
 Муся. Вот именно, что своими собственными руками, сынок!
 Шурик. А знаешь, бабуль, в Магадане я кое-что понял. И, наверное, пересмотрел свои прежние взгляды. Быть может, уже окончательно. Помнишь, как ты снаряжала меня каждый раз на седьмое ноября и на первое мая, на девятое мая? Белая рубашечка, отглаженная форма. Галстук я себе сам гладил.
 Муся. И ботинки ваксой тоже сам чистил. Конечно, помню, мой хороший!
 Шурик. А потом с охапкой цветов мы шли в школу. А оттуда на Красную площадь. Эх, было же время!
 Муся. Я рада это слышать от тебя, Шура! Именно сейчас.
 Шурик. Но самое главное, понимаешь, я увидел, я понял там, на Колыме, в Магадане, насколько важен и ответственен труд журналиста. Насколько он должен быть честен. В первую очередь перед самим собой... (пауза) Странно это, понимаешь, прежде всего, для самого себя! Вот я говорю эти, в сущности, прописные истины, а сам думаю, я же больше двадцати лет работаю по своей специальности. Еще школу не окончил, а уже начал печататься. Помнишь мои первые статьи в заводской многотиражке и «Комсомолке»? И вот теперь, дожив на седых висков, я снова ощущаю себя новичком в журналистике. Зеленым. Вот как эта цветок на окне. Неопытным и глупым... (пауза)
 Муся. От чего же ты так наговариваешь на себя? Люди читают твои статьи. Им нравится, как ты пишешь!
 Шурик. Да в том-то и дело, бабуль, что это только набор красивостей. Меня любят за форму. За подачу материала. Ценят за то, как лихо я заворачиваю набор банальных мыслей в красочную упаковку. Это как западный продукт какой-нибудь. Йогурт, например. Маленькие такие баночки. Все красиво нарисовано на крышке, все аккуратно сделано, не то, что наш старый советский кефир в стеклянной бутылке, или молоко в протекающем треугольном пакете. А если под лупой пристально рассмотреть все эти мелкие буковки на упаковке, то окажется, что там сплошная химия, вредная для здоровья. Зато наша простокваша, пусть и не такая крутая, как фирменный йогурт, зато в тысячу раз полезнее.
 Муся. Да, Шурик, ты прав, мой мальчик! Ох, и что же ты себя так мучаешь? Побледнел весь, схуднул...
 Шурик. Понимаешь, Мусенька, вот был я в Магадане. Знаешь, как меня там принимали? Пожалуй, нигде больше я такой теплоты не почувствовал, как на Колыме!
 Муся. Знаю, голубчик, знаю! Мне ли не знать?
 Шурик. Вот приехал я. Меня встретили в аэропорту. Вместе со мной летела и съемочная группа. Телевизионщики. Нас на микроавтобусе домчали до города за полчаса. Рейсовый Икарус там целый час идет. А тут на подержанной японке шофер так гнал, что я подумал, сейчас опять взлетим. Лихие на Колыме водители! И сразу в гостиницу. А там уже и стол накрыт. Столько красной икры, рыбы, всяких деликатесов, оленина. Как принялись хозяева нас потчевать! Уже пузо лопается, не лезет никуда, а хозяева подымают новый тост за гостей и несут все новые и новые блюда.
 Муся. Да, Шура, вот ты и попробовал колымское гостеприимство!
 Шурик. Бабуль, я ведь по России поездил. Вдоль и поперек. Везде у нас люди гостеприимные и щедрые. Да если приедет кто из них к нам в Москву, разве мы их не примем так же, не накормим? Но в Магадане это просто какой-то ужас был! Кормили, словно, на убой! А потом, через два дня, поехали мы на трассу. У них наконец-то завершили последний участок автодороги от Москвы, через всю Сибирь и Якутию, и теперь можно до самого Магадана на машине доехать. Вот наш журналистский десант и поперся на границу между Магаданской областью и Якутией, чтобы освещать торжественную сдачу этого участка в эксплуатацию.
 Муся. Наверное, интересно было?
 Шурик. Не то слово! От Магадана выехал кортеж машин. Сплошь джипы с начальством. И от Якутска тамошний президент со своей свитой отправился к месту встречи. Приехали мы туда, и началось само торжество. Уже холодно, снег везде лежит. Якутский верховный шаман начал камлать с бубном. А магаданский епископ посмотрел на эту скверну поганую, плюнул и сказал, что не будет освящать якутскую часть трассы, а только свою, магаданскую, покропил и уселся в машину обидевшись.
 Муся. Так прямо и плюнул?
 Шурик. Ну, так... фигурально выражаясь. Не понравилось ему эта идея вместе с якутом там кадилом махать. Но не в этом дело. Вот мы ехали все вместе. Московские и магаданские журналисты. Смотрели на одни и те же сопки, на одну и ту же трассу. Но, как оказалось, разными глазами. Наши телевизионщики, как добрались до Якутска, тут же передали новость в эфир. И разнеслась она по всей необъятной нашей стране. Видела, наверное, тут в последних известиях?
 Муся. Да, смотрела.
 Шурик. И что ты услышала? То, что ляпнули эти наши коллеги в прямом эфире, и потом всю эту лажу несколько раз повторили на других каналах. Какой ужас!  Целых шестнадцать миллионов несчастных зэков погибло на строительстве Колымской трассы в 30-е годы. Шестнадцать! Откуда они взяли эту цифру? Они-то отснялись и сразу уехали в Якутск, а я-то остался и назад в Магадан возвратился с местными. Знаешь, как на меня смотрели магаданцы? Москвич! Я себя таким идиотом чувствовал всю обратную дорогу. Какие шестнадцать миллионов? Мне ребята магаданские с таким возмущением говорили про это. Я спросил, а в чем, собственно дело? А они мне отвечают, ты посмотри вокруг! Пустыня. Это же голые сопки вокруг на сотни и тысячи километров протянулись. Здесь всего один миллион зэков прошел за все время существования лагерей, за четверть века. Правда, они называют это время не гулаговским, а эпохой треста «Дальстрой». И так вот походя не чернят свое прошлое, как мы здесь в Москве привыкли.
 Муся. Не все москвичи так говорят о Магадане, Шура, ты же знаешь. И я, и твой дед, и мама твоя...
 Шурик. Да, бабуль. Теперь и я тоже так думаю. Ну, в самом деле, в Магаданской области сейчас живет сто пятьдесят семь тысяч человек. Из них большинство в самом городе, а в поселках на трассе все меньше и меньше, уезжают люди оттуда. И если бы туда шестнадцать миллионов загнали в 30-е годы, то для них надо же было построить десятки, если не сотни таких городов, как Магадан. И где же они там уместились бы все? А на такую ораву зэков сколько же надо было охраны? А еды для них сколько надо было туда доставить? Самолеты, ты сама помнишь, туда не часто летали, все морем доставляли, в основном. В общем, открыли мне глаза коллеги магаданские. И так, знаешь, неприятно мне стало от этой лжи! Очень разобиделись на нас наши хозяева. А отдуваться мне одному пришлось. Доказывать, что я не такой, как остальные некомпетентный идиот, или записной врун. Вот так, бабуль, и меняются взгляды. Под воздействием фактов. Когда припрут к стене. А ты стоишь и жалко улыбаешься. И самое главное, сказать-то нечего...

 На кухню входит Зоя

 Зоя. Здрасьте, тетя Мусь! Привет, Шурка!
 Муся. Здравствуй, Зоинька!
 Шурик. Привет-привет!
 Зоя. А вы все никак не можете оставить в покое эту «тему»? И не надоело вам ее мусолить? Уже все, казалось бы, выяснили, разобрали. Нет, вам все неймется.
 Шурик. Что значит, неймется, Зоя? И что значит, все выяснили?
 Зоя. Да то и значит, что всем все ясно, Шура. Во всяком случае, людям образованным и информированным. А если ты хочешь опираться на мнение невежественного народа, быдла, то ты сам в их ряды становишься, вычеркивая себя из числа русской интеллигенции. Ты же поверил примитивной и тупой комунячьей пропаганде. Как ты мог клюнуть на их удочку? Это же ясно как дважды два. У нас не было нормальной истории. И все, что с нами произошло за время советской власти, было лишь непрекращающимся террором против собственного народа. Сколько невинных душ загубили твои любимые комуняки? Все приличные, нормальные люди знают сколько! И ты сам еще недавно был в их числе. Что с тобой случилось? Я тебя не пойму!
 Шурик. Да то и случилось, Зоя, что я стал собственным умом раскидывать...
 Зоя. А до этого чужим раскидывался?
 Шурик. Выходит, что так.
 Муся. Дети, дети, не надо опять ссориться. Давайте не будем сегодня.
 Зоя. А что, сегодня церковный праздник какой, а, тетя Мусь? Ах, да, я же забыла! Сегодня же седьмое ноября – красный день календаря! Ах, простите меня великодушно! Ах-ах! Как я могла оскорбить Вас? Да еще в самый великий Ваш праздник? Стыд и позор мне! Несмываемый! Сейчас со смеху сдохну!!!
 Муся. Да, Зоечка, стыдно! Сегодня же годовщина смерти моего мужа и Шуркиного деда.
 Шурик. Зоя, извинись перед бабушкой! Я требую! Немедленно!
 Зоя. Простите меня, тетя Муся! Простите! Я действительно забыла... (поспешно уходит из кухни)
 Муся. (вдогонку) Я не обижаюсь на тебя, Зоя! Не уходи! Подожди!
 Шурик. Не вернется. Она же у нас гордая. Не стоит, бабуль. Не надо!
 Муся. Ну ладно, Шур, давай я тебя накормлю.
 Шурик.  (смотрит на часы) Спасибо, бабуль, только я не успеваю. Мне надо бежать в редакцию. Положи лучше мне с собой. На работе почавкаю.
 Муся. Хорошо. Я мигом. Вот в эту баночку. Не маленькая?
 Шурик. В самый раз, Муся. Давай! Я побежал! Целую! (уходит)
 Муся. Чаю, что ли попить? Да одной неинтересно. Пойду к Доре посижу. (уходит)

 На кухню входят Зина и Зоя

 Зоя. Мам, покушаешь?
 Зина. Нет, доча, я только чаю попью.
 Зоя. А вот я колбаски копченой купила.
 Зина. Спасибо, я чайком побалуюсь!
 Зоя. Ну, смотри! Не говори потом, что морю тебя голодом. (смеется)
 Зина. Да уж, доча, такого голода как случился у нас, когда я родилась, и потом, когда в тридцать первом, я уже достаточно большая была, чтобы все понимать и соображать, такого, конечно, больше никогда не было. Ни до, ни после. А деревня наша, как и другие, с голоду пухла. И у нас в России не меньше, чем на Хохляндии мерли от голодухи люди.
 Зоя. Да уж, хохлы, как бы их ни прижало, народ запасливый. Это где же видано, чтобы у хохла, да и не оказалось в заначке сала с колбасою? А сейчас на весь мир орут, ах, мы сирые, ах, мы убогие, да кляти москали нас голодом переморили всех!
 Зина. А ведь страшный голод был тогда везде, Зоичка. Ты даже представить себе не можешь насколько страшный. Ведь трупы же по улицам валялись. Их, правда, специальные команды очень быстро убирали…
 Зоя. Ага! Знаю. Наслышана. А тех, кто в своих хатах помер, тех оставшиеся в живых съедали, чтобы протянуть до урожая, который у них все равно подчистую выметали коммуняки проклятые. Да ладно, мам, чего душу бередить-то? Только лишний раз расстраиваться. Если жить одним негативом, то прежде времени окочуришься. Так что долой грустные мысли, печальные воспоминания! Больше позитива, мамуль!
 Зина. О каком позитиве ты говоришь, доча?
 Зоя. Ну, например, у меня новость хорошая.
 Зина. Это какая же новость?
 Зоя. Знаешь, мам, меня в Лондон на работу в головной офис компании берут. Шеф долго выбирал, остановился на мне.  Говорит, у тебя самый лучший английский среди работников московского филиала, да и как инженер ты опытнее нынешней молодежи, только с университетской скамьи. 
 Зина. В Лондон? А как же я, Зой?   
 Зоя. Мам, ну что ты? Я поеду, устроюсь. На месте осмотрюсь. Может, замуж выйду, наконец. Мне же сперва самой закрепиться там надо. А как вид на жительство получу, тут же тебя и вызову к себе. Ну что ты, в самом деле? Разве я тебя брошу тут одну?
 Зина. Нет, доча, никому мы заграницей не нужны. И кому я там сдалась? Кто меня в Англии лечить-то станет? Здесь у меня и пенсия, и поликлиника, и лекарства льготные, и собес. А там кто меня будет смотреть? Нет уж, ты как хочешь, а я здесь жила, здесь и помру, у себя дома.
 Зоя. Мама, ну что ты, в самом деле? Ведь никогда в России не было хорошо, а теперь, судя по всему, и не будет. Ну что нам здесь делать? Тебе хорошо говорить, лекарства, льготы, поликлиника! А мне ведь уже самой на пенсию давно пора, да только что мне делать на это пенсии-то? Так и не пожила в полный рост, да в свое удовольствие…
 Зина. Ну, не знаю, Зоинька, не знаю? Может, для тебя это и правильно…
 Зоя. Мама, все будет хорошо! Вот увидишь!
 Зина. Я тебя, конечно, не удерживаю и не препятствую, доча. Но чую, что уедешь ты, да так мы с тобой и не свидимся больше…
 Зоя. Типун тебе на язык, мамаша! И что ты себе повыдумала? Вот погоди, я сама устроюсь, и тебе приглашение пришлю, а там найдем тебе какого-нибудь не слишком старого лорда, свадьбу сыграем. И станешь ты настоящей леди, будешь в старинном замке жить, а, каково?
 Зина. Твоими бы устами, доча, твоими бы устами…
 Зоя. Не волнуйся, мама, может, еще и не возьмут меня в Лондон. Я на этот случай тоже вариант продумала. Ты как хочешь, а из этой страны надо валить! Нечего в сраной Рашке нам с тобой делать. Вообще-то давно уже пора было уехать, да куда же нам с тобой было деваться, если мы не избранный народ и не баптисты?
 Зина. Да, эти сразу поуезжали, им всегда была зеленая улица в Америку. А какой такой вариант у тебя запасной?
 Зоя. В Канаду, мам, в Канаду. Туда легче попасть, чем в Америку или в ту же Англию. Если выгорит у меня с моей фирмой, то сразу в Лондон улечу. А нет, так я уже документы в канадское посольство собрала. Вот только не знаю, куда судьба решит? Мне бы в Англию сподручнее. И работа уже есть. И связи. А там, в Канаде, все заново начинай. А я ведь уже не девочка.
 Зина. То-то и оно, что не девочка!
 Зоя. В общем, мам, ты не бойся, мы с тобой не пропадем!
 Зина. Да уж, огорошила ты меня, Зоя, ох и огорошила! Пойду, полежу, а то давление так и скачет… (уходит к себе в комнату)
 Зоя. Мама-мама, как же ты постарела у меня!

 На кухню входит Дора

 Дора. Извини меня, Зоинька, я невольно услышала ваш разговор с мамой. Я понимаю тебя, девочка. Твои мотивы, побуждения, но…
 Зоя.  (перебивая) Не одобряете? А мне не нужны ничьи одобрения, визы или разрешения!
 Дора. Я ни в коем случае не хотела тебе сказать что-то супротив, Зоинька! Ты же знаешь, у меня самой почти вся семья, кроме харьковской родни, в Америке. Я о другом.
 Зоя. О чем же?
 Дора. Понимаешь, Зой, тебе там очень трудно придется. Я ведь тоже попробовала пожить в Америке, ты же помнишь. Сперва мои уехали в девяносто втором, а через пару лет уговорили и меня к ним приехать. Помнишь, как я сопротивлялась?
 Зоя. Да уж, как такое забудешь? Каждый день сопли-слезы, ах, как же я без Москвы, как же без родины? Да если бы я оказалась на Вашем месте, Дора Исааковна, то ни минуты бы и не сомневалась! Как собрала бы чемодан, так и вчистила, только меня и видели!
 Дора. Ты меня, конечно, извини, Зоенька, я все-таки постарше тебя буду, больше на свете живу, и видела побольше тебя…
 Зоя. И что? Значит, я всегда буду у вас дурой, так что ли? Я, между прочим, Дора Исааковна, вполне состоявшийся человек! Работаю на уважаемую английскую компанию и получаю почти столько же, сколько такой же инженер-технолог моей квалификации и стажа в головном офисе фирмы. Плюс надбавка за знание языка. Да никто из моих сокурсников, никто из тех, с кем я работала на аналогичном заводе в совковые времена, не имеет такую зарплату, как у меня!
 Дора. Но ведь не хлебом единым жив человек…
 Зоя. Дора Исааковна, только не надо мне тут заводить завуалированную пропаганду своего национального превосходства, знаю я вас, избранный народ…
 Дора. А при чем тут моя принадлежность к еврейству? Это лишь по крови, а ты сама знаешь, по духу, по чувствам, по ощущению родины я не меньше тебя русская. Пусть и семитского происхождения, но кровное родство для меня меньше значит, вернее, не столь важно, сколько моя  русскость, моя советсткость, если хочешь.
 Зоя. Ага! Вот этим своим интернационализмом вы и разрушили все наши устои и традиции. Я не о Вас лично, Дора Исааковна, только не подумайте ничего такого!
 Дора. Зоечка, да я была бы счастлива, если все антисемиты на свете были бы на тебя похожи, девочка моя! Я же знаю, что ты вовсе не испытываешь ненависти к евреям. Я сама не люблю эту публику, которая била себя в грудь, все кричала, выпустите нас в Израиль, а выехав, тут же все они оказывались в Америке.
 Зоя. Конечно, кому же охота подставляться под арабские пули?
 Дора. Да не только в этом дело, Зой! Ведь большинство моих знакомых вовсе не хотели уезжать из СССР в Израиль. Я и сама входила в Антисионистский комитет в семидесятых и восьмидесятых. И многие из нас вполне искренне осуждали политику Израиля, сионизм. Конечно, были среди нас и такие, кто из страха, или из карьерных, шкурных, соображений вступил в этот комитет.
 Зоя. Ага! Лояльность свою доказывали. А по мне так это еще более противно и мерзко! И я целиком и полностью на стороне тех, кто не в Израиль, так в Америку свалил отсюда! Нет больше той России,  что была, кончилась она. Вместе с революцией и гражданской войной, вместе с голодом и раскулачиванием. Вот потому и не вижу я себе здесь места. Не моя это страна. Одно воспоминание осталось…
 Дора. Ты знаешь, девочка, конечно, нарушения законности, ошибки, возможно даже, и преступления имели место быть. Когда Хрущев зачитал свой доклад о культе личности на ХХ съезде, когда стали возвращаться из лагерей и ссылок люди, мы действительно тогда, словно бы вдохнули полной грудью свежего весеннего воздуха. Понимаешь, я всегда верила партии и Сталину, но мне, как беспартийной и особенно еврейке, был всегда присущ этот липкий, отвратительный страх, а вдруг придут и за мной, или за кем-то из моих…
 Зоя. Вот видите, Дора Исааковна, Вы же сами прекрасно помните эту атмосферу всеобщей подозрительности и доносительства! Так что же Вы до сих пор за своих комуняк рубашку на груди рвете?
 Дора. Эти «комуняки» дали тебе бесплатно высшее образование, после того, как в школе выучили. Тоже бесплатно, кстати! И жила ты в свободной стране. Пусть не всегда сытно и со всем этим товарным изобилием, как сейчас, в магазинах есть все, но порой не на что купить самое необходимое.
 Зоя. Ах, оставьте, Дора Исааковна! Знаю все Ваши аргументы! Я не считаю, что должна кормить лодыря и бездельника, которому платили столько же, сколько и мне. Ведь как в совке было? Ты хоть упашись на работе, но за стахановский труд тебе заплатят столько же, сколько косорукому соседу по конвейеру. А зачем ему стараться? Он же знает, что при любом раскладе зарплата у него будет такой же. И вот если я хотела хорошо одеваться, иметь дачу, машину, то, во-первых, честным трудом этого невозможно было заработать, а во-вторых, как можно было вообще что-то купить при нашем постоянном дефиците? Вот это меня больше всего унижало! Ладно, я сама лично хорошо зарабатывала, но чтобы купить паршивую помаду или колготки, не говоря про что-нибудь более серьезное, ведь приходилось все на черном рынке доставать. Мало того что с переплатой, так еще и чувствуешь себя просто рабом этой тупой и бесчеловечной системы! Нет, как хотите, Дора Исааковна, а я сваливаю отсюда. Да и Вам я удивляюсь, чего Вы-то до сих пор не уехали к детям и внукам?
 Дора. Знаешь, почему я не уезжаю в Америку, Зоя?
 Зоя. (иронично) Потому что Вы старый член партии и патриот своей советской родины?
 Дора. Нет. Во-первых, ты же знаешь, я была и остаюсь беспартийной. А во-вторых, просто потому что я и мои дети абсолютно разные люди. Я в этом сама убедилась, когда год прожила них. Да и потом ведь ездила в гости на месяц-другой раз в два-три года. Ну не могу я дольше там оставаться. Да, много в Америке организовано просто замечательно, просто превосходно. Да, там люди на улицах улыбаются тебе. Совершенно незнакомые люди здороваются с тобой на улице. И жить там было намного комфортнее, но…
 Зоя. Что, но?
 Дора. Все это имеет оборотную сторону. И минусов в Америке не меньше, чем плюсов. При всех несомненных достоинствах, там много и неразрешимых проблем.
 Зоя. Ну вот, я словно бы слушаю передачу «Международная панорама» с Дунаевым или Бовиным. (пародируя стиль советских журналистов-международников) Добрый вечер, уважаемые телезрители! Я веду свой репортаж с улиц Нью-Йорка, этого поистине ужасного города желтого дьявола. Вот рядом со мной стоит несчастный безработный негр. И сейчас я спрошу у него, как же этому бедолаге удается выживать в своих каменных джунглях. (обращаясь к воображаемому негру) “Hello, how are you?” (отвечает сама себе грубым и хриплым голосом, понизив тон до мужского баса) “Oh I’m fine, man, I’m OK. Everything is alright!” (снова говорит своим нормальным голосом) Вот видите, уважаемые телезрители, этот несчастный безработный негр только что сказал мне, что он не ел три дня и денег на ночлежку у него не осталось. Вот такие суровые реалии современного капиталистического рая, который, на самом деле, напоминает просто ад для простого человека, лишившегося работы, жилья и денег.   
 Дора.  (смеется) Да уж, Зойка, когда умру, знаю, кому эстафету смеха и юмора передам! Это все весело, это все смешно. Но у Жванецкого все уже было.
 Зоя. И что? Причем тут Жванецкий?
 Дора. Да при том. Анекдоты анекдотами, а реальная жизнь на самом деле не черная и не белая, а смешанных тонов. Не всегда гармоничная, но состоящая из оттенков и полутонов.
 Зоя. Да? Вот уж Америку открыли! Зато там люди все улыбаются тебе. Всегда и везде!
 Дора. Да, ты в этом уверена? Ты же не была в Америке.
 Зоя. Ну и что? Не была, так буду!
 Дора. Ну, помогай тебе бог! Но если ты когда-нибудь попадешь в Америку, то сама поймешь, что самое главное, даже не то, что знаменитая американская улыбка не совсем искренняя, а то что вся их приветливость и законопослушность американцев происходят не от того что они более цивилизованные, чем мы. Думать так, значит слепо верить мифам, стереотипам. Как на Западе верят в то, что по Красной площади ходят бородатые цыгане в казачьих папахах, да с ручными медведями под ручку. И все танцуют казачок. Это же полный бред!
 Зоя. Но от чего же тогда американцы в своей массе улыбчивые и законопослушные?
 Дора. Да от того, что в них на генном уровне сидит просто-таки панический страх перед наказанием. Они очень закрытые люди при всей своей внешней открытости. А этот страх и делает их вежливыми и улыбчивыми. Но эта улыбка неестественная. Поверь мне, русские гораздо свободнее и честнее, естественнее во всех своих проявлениях, чем американцы. Не все, конечно, встречаются среди них почти такие же, как мы. Но, понимаешь, вот все-таки сидит в них эта протестантская жилка, эта их буржуазная скаредность. Вот такой среднестатистический богатый американец может легко сделать щедрый жест, скажем, купить рентген для какой-нибудь нищей поликлиники в России, или принять у себя русскую семью, как это часто бывало в начале девяностых. Но при такой щедрости в больших своих тратах, этот меценат, или спонсор по-современному, в мелочах будет считать копейки и попрекать этим занудливо, сводя на нет всю свою прежнюю благотворительность…
 Зоя. Дора Исааковна, да что Вы мне об этом рассказываете? У меня у самой полно подруг, которые вышли замуж за америкосов. И у них тоже самое было. Сперва все хорошо, муж купает ее в шампанском и просто на седьмом небе от счастья. Конечно, отхватить такую русскую красавицу, на фоне которой даже Мэрилин Монро или Элизабет Тейлор смотрятся деревенскими дурами, не говоря про обычных американских баб. Крокодил и то красивее будет! А потом медовый месяц заканчивается и муж-американец, получивший свое, начинает отыгрываться за все на своей русской жене. И за то, что его бывшая обула его на огромную сумму при разводе, забрала дом, новую машину, да еще отсудила охрененные алименты. Все это известно! И Вы мне Америку не открыли, Дора Исааковна.
 Дора. Ну так ты сама понимаешь, Зоя, что со своей русской гордостью, с нашим менталитетом, ты не найдешь на Западе счастья.
 Зоя. Ха! Так то в Америке. Англия, все же Европа. Культурная страна со своими традициями, которых мы не смогли ни развить у себя, даже до революции, ни сохранить при комуняках. Так что решено, я сваливаю из этой Рашки. Хоть напоследок заживу по-человечески!
 Дора. Мне не хочется тебя разочаровывать, Зоя, но думаю, что и в Англии ты не обретешь покоя и счастья, если ты их здесь не имела.
 Зоя. А вот там посмотрим! Вы же пожили за границей, Дора Исааковна, а я в нормальных странах и не была. Разве можно Болгарию с Польшей, или же Египет с Турцией сравнить с Англией? Так что сама поеду и сравню!
 Дора. Бог тебе в помощь!
 Зоя. И Вам не хворать, Дора Исааковна!

  ЗАТЕМНЕНИЕ

 Картина 4

 Прежняя квартира. Ранняя весна. Утро. На кухне в хрустальной вазочке на Мусином столе стоит букет распустившейся вербы. Небольшой кулич с отрезанным ломтем и три крашеных яйца в тарелке с вышитым рушником на столе у Зины. Дора возится у плиты. Зина молча пьет чай.

 На кухню входит Шурик

 Шурик. Привет, мои хорошие! Христос воскрес!
 Дора. Воистину, Шурик, воистину! Я хоть и не верующая, но почему бы поддержать традицию!
 Зина. Здравствуй, Шура!
 Шурик. А что так невесело, баб Зин? Праздник же сегодня!
 Зина. Кому праздник, а кому…
 Шурик. Я понял, баб Зин, я понял. Ну что Вы, в самом деле? Вот устроится Зоя в Лондоне, Вас к себе заберет. А может еще и сама назад вернется.

 На кухню входит Зоя

 Зоя. Куда, Шурка? В эту страну я уже ни ногой! И на твоем месте я бы тоже подумала, а не уехать ли мне куда, пока не поздно?
 Шурик. Вот уж нет, Зой! Я здесь родился, здесь пригодился, здесь и умру.
 Зоя. Ну и сиди тут до самой… пенсии! До безрадостной и малообеспеченной старости, а я поеду!
 Зина. Мы это уже обсудили, Зоя. Думаю, больше не стоит говорить об этом, тем более, на людях…

 На кухню входит Муся

 Муся. Привет, подружки! Привет, Шурик! Христос воскрес!
 Шурик. Воистину воскрес, бабуль!
 Дора. Воистину, воистину, Мусечка!
 Зоя. Здрасьте, теть Мусь, с праздником Вас!
 Зина. Да, Муся, с праздником тебя!
 Шурик. Баб Дора, расскажи анекдот в тему!
 Дора. Что ты, милок! Как же я могу в христианский праздник атеистические анекдоты травить? Я еще не окончательно выжила из ума. И потом, пусть я некрещеная, но мне моя русскость не позволяет смеяться над чувствами своих верующих соотечественников, так что ты извини меня!
 Шурик. Да я же не над религией смеюсь, а над теми маразматическими сторонами нашего былого. Ушедшего былого… (пауза)
 Зоя. Если ты про тот бородатый анекдот про Брежнева, когда его Суслов поздравил с Пасхой, Христос воскрес, Леонид Ильич, а тот отвечает, знаю, мол, (копирует причмокивающее шамканье престарелого Брежнева)мне уже доложили… То все знают эту окаменелость. Петросян со своим Аншлагом помоложе будет этой шутки!

 Шурик включает радиоприемник

 Голос диджея. Это была песня «Метко» группы «Гости из будущего». А сейчас рекламный блок на «Русском радио»…

 Шурик. Ну вот, уже третий день меня преследует эта песня! (напевает, чуть фальшивя)  Метко, метко, метко судьба стреляет, редко, редко, редко не попадает…
 Зоя. Вот уж не думала, Шурка, что ты стал поклонник попсы? Это с твоим-то вкусом!
 Шурик. (продолжает напевать на тот же мотив)Ты не моя подруга, Зойка, Зойка, Зойка!
 Зоя. Прекрати, немедленно прекрати паясничать!
 Шурик. Я как Федор Михалыч со своим «Идиотом», я тебя разгадаю по первым трем нотам. Мой диагноз печален, заболеть не пытаюсь. Как Снегурочка таю, к тебе прикасаясь…
 Муся. Ну что ты, Зоенька,  в самом деле?
 Зоя. Да вы все тут! (крутит пальцем у виска) Шут! Паяц!
 Шурик. Да, я шут, конь в пальто без сбруи. Пусть меня так зовут буржуи…
 Дора. Шурка, ты, блин, талант! Талантище!!! (смеется вместе с Мусей)
 Зоя. Да вы все тут с ума посходили!
 Зина. Нет, доча, не все.
 Зоя. Мама, а я тебя и не имела в виду!
 Зина. А если бы знала все, то и меня не исключила бы из общества, Зоя. Из общества дураков, по-твоему.
 Зоя. Ты о чем это, мам?
 Зина. А сейчас узнаешь! Знаешь, Мусенька, нелегко мне было все эти годы молчать, да злобиться на тебя. Да и за что злобиться, что я от тебя видела кроме добра? Трудно мне будет сейчас сказать то, что собираюсь, но надо. И хорошо, что все вы тут собрались. Так легче будет попросить у тебя прощения. Хотя, по правде говоря, надо было это еще на Прощеное воскресенье сделать. По русскому обычаю… (пауза)
 Зоя. Да в чем ты каяться собралась, мама?
 Зина. Не мешай, Зойка! Слушай мать-то, не долго мне осталось уже. Не хочу уносить с собой в могилу груз. Без прощения не хочу уходить.
 Муся. Да что ты, в самом деле, Зинуль? Не знаю я, в чем ты была виновата передо мной? Это ты меня прости, если чем обидела тебя!   
 Зина. Нет, погоди, подружка, погоди! Сперва выслушай меня! Все началось еще в тридцать седьмом. Мы уже жили здесь. И я с мамкой да с батей, и ты со своими. На самом деле, мои-то еще раньше подписали бумажку и регулярно докладывали куда надо, кто, о чем говорит, кто, чем дышит. Это было вроде индульгенции для нас, для раскулаченных. Уж  очень сильный страх засел в родителях моих, а через них и мне передался, а уж от меня Зойке. И вот ведь что интересно, ненавидели мы всегда их, начальство свое энкавэдэшное, за то, что приходилось закладывать соседей и сослуживцев. Но чем сильнее боялись, чем больше пытались отвести от себя беду, тем усерднее писали доносы, и тем сильнее себя самих презирали, себя же и ненавидели. Если бы ты знала, сколько раз могли придти за вами, за твоими родителями и за тобой ночью?... (пауза)
 Зоя. Мама, опомнись, да что ты говоришь-то?
 Зина. Помолчи, Зоя! Дай до конца досказать, душу облегчить!... Многих людей посадили мои батя с мамкой, все усердствовали. Все себя спасали. А твои, Муся, родители, как бывшие дворяне, на особом счету ТАМ были. И конечно, отец твой, как инженер, на особом подозрении у них находился. Сколько раз в НКВД заставляли моих подписать бумагу на отца твоего. Но они, обычно безропотно писавшие доносы на всех, кого ни укажут, тут уперлись. Знали, чем рисковали, но все же не захотели брать еще и этого греха на душу…
 Муся. Но как такое возможно, Зиночка?
 Дора. Погоди, Мусь, дай человеку выговориться.
 Зина. (невесело усмехнувшись) Да уж, Муся, погоди, вот все скажу, тогда и задавай вопросы. Что же, страшно было, конечно, страшно. А вдруг самих посадят… (пауза) Но тут уже Ягоду сняли и расстреляли. Первое время моих перестали трогать да в органы тягать. Потом и при Ежове снова стали мучить,  подпиши, да подпиши! Уж не знаю, как удалось продержаться моим, но так и не сдали они вас на бессудную расправу. А потом уже и я дала подписку сотрудничать. Это уже при Берии было. Вот так, Мусечка, прости ты меня, Христа ради! Простите и вы, соседи!...
 Зоя. Мама, мама, что ты говоришь?! Как ты можешь!!!
 Зина. (печально) Могу, доча, могу. А ты сама вспомни, как мы тебе карьеру-то делали в институте и потом?...

 Зоя с плачем убегает в свою комнату

 Муся. Что мне сказать на это, Зина, Бог тебя простит, а я не обижалась на тебя прежде, и теперь не изменю своего отношения к тебе. Старые мы с тобой уже. Чего перед смертью собачиться? Нет уж, не судья я тебе, не судья!
 Зина. Вот Зойка уезжает в свой Лондон, а я чую, не жилец я на этом свете. Вот и хочу уйти, покаявшись. Спокойно. Получив прощение…
 Дора. Ой, подружки, ведь и я уезжаю к своим в Америку. Не знаю когда вернусь. Да и вернусь ли? Сын уж больно плох. Буду с ним сидеть, пока не помрет, а там и мне уже жизнь станет неинтересной. Внук уже билет мне оплатил. Так что уеду, а там как Бог даст…
 Шурик. И я ведь уезжаю.
 Муся. А ты куда намылился?
 Дора. И куда ж это ты лыжи навострил?
 Шурик. Да в Магадан. Я там с такой девушкой познакомился!
 Дора.  Понятно, а ЭТУ девушку в Москве оставишь (кивает на Мусю)
 Шурик. Почему же, сперва сам устроюсь, потом и бабулю к себе заберу.
 Муся. А я бы, Шура, прямо сейчас с тобой поехала бы!
 Зина. Ну, вы даете, соседи!
 Дора. Да уж, мы получаемся, как три сестры. Только те все в Москву хотели, а мы из Москвы вон…
 Шурик. Скорее, как три анти-сестры! А если учесть, что в английском языке «анти» это «тетушка», то мы все тут – «тёткосестры» получаемся!
 Зина. А меня, значит, одну оставляете? Ну ладно, все равно зажилась я на свете белом.
 Шурик. Баб Зин, да ладно Вам! Ну что Вы, в самом деле?
 Зина. Эх, Шура, Шура…
 Дора. Прости и ты меня, Зинуль! Если в чем перед тобой была я виновата…
 Муся. Это что же получается, мы с тобой, Зинок, вдвоем остаемся тут куковать? А наши разъезжаются по свету?
 Зина. Выходит так, подружка, выходит так…
 Шурик. Бабулечки вы мои дорогие, да как же я теперь буду жить без вас? Но не уехать в Магадан я не могу! Меня там Ленка ждет. Знаете, какая это девушка? Светлая, лучистая, добрая, просто прелесть!
 Муся. Ехай, Шурка, ехай! А на нас не смотри. Мы свое отжили, теперь вам, молодым, новую жизнь налаживать.
 Дора. Давай и я тебе напутственное слово скажу, хороший мой! Мне можно. Как старой еврейке мне поди не навесят статью о разжигании розни. Я хоть и собираю чемодан в Чикаго, и вряд ли уже вернусь, но сердцем-то я с вами. Душой-то на родине остаюсь. В общем, будь всегда таким, каков ты есть, Шурка! Отрусью тебе не грозит стать. За рубеж ты и не стремишься. А вот как иные, не такие как я, мне что, мне простительно, ведь я старая еврейка, хоть и прожила здесь всю жизнь, а вот ни разу в свой адрес и не услыхала этого грязного слова «жидовка», вот не услышала, ни разу! А дети мои, как они сами сказали на интервью в посольстве, только и слышали это проклятое слово «жиды» всю свою жизнь здесь… (пауза) Так вот, Шурка, отрусью ты не станешь, а жизнь может повернуться так, что от обиды все скулы сведет. Ох, Шурик, тяжело это может статься! И тут главное не сломаться! Главное, не проклясть свою родину. Не стать выродком, вырусью, не озлобиться…
 Зина. Простите меня, подружки! И спасибо тебе, Дора, за слова эти! Я хоть и не изменила своего отношения ни к совдепии, ни к этому позорному, преступному прошлому нашему, но я-то ведь русская. Такой уродилась. Такой и помру. Прости ты меня, бога ради, прости, Дора, если думала про тебя плохо или обидела когда словом, делом или мыслью, прости!

 Дора обнимает Зину, утешает ее, та плачет

 Шурик. Ну, вот и пришла пора нам расставаться. Прямо как в сказке. Направо пойдешь, коня потеряешь, налево пойдешь, жизнь сохранишь, а себя… себя позабудешь. А вот прямо пойдешь… да хрен его знает, что с тобой станется… Где косточки твои побелеют?...
 Дора. Да уж, Зина в Лондон, я в Чикаго, а ты, Шурка…
 Шурик. А я, как говорили в старину на Руси корабелы-лодейники, «Встречь Солнца!», на восток!
 Муся. И пусть тебе будет счастье, родной! Пусть всегда русское солнышко освещает твой путь на родную сторонку! С Богом, сынок, с Богом…

 ЗАНАВЕС

 октябрь-декабрь 2011 г.