Дополнительный Шелапут

Дополнительный Шелапут.

"Нет, он не сам собой явился
Но его образ жил как ген
И в исторический момент
В Милицанера воплотился
О, древний корень в нем какой!
От дней сплошного Сотворенья
Через Платоновы прозренья
До наших Величавых дней".
 Из цикла «Апофеоз милицанера» (1978). Д.Пригов, поэт-концептуалист.

            * * *
Л. Карпинскому.

Шестидесятники развенчивать усатого должны, И
            им для этого особые приказы не нужны: Они и сами, словно кони
            боевые, И бьют копытами, пока еще живые. Ну а кому ещё рассчитывать
            в той драке на успех? Не зря кровавые отметины видны на них, на
            всех. Они хлебнули этих бед не понаслышке. Им всё маячило – от
            высылки до вышки. Судьба велит шестидесятникам исполнить этот долг,
            (Избавить искусство от рабства монополизма, От рабства «Капитала» ,
            и другого капитала…) И в этом их предназначенье, особый смысл и
            толк. Ну а приказчики, влюблённые …. (во многих деспотов), Пусть
            огрызаются (пока в живых) - такая их …. (неволя). Шестидесятникам не
            кажется, что жизнь сгорела зря: Они поставили на родину, короче
            говоря. Она, конечно, в чуете о них забудет (как всегда), Но ведь
            одна она. Другой уже не будет. Мое поколение. Всего на одно лишь
            мгновенье Раскрылись две створки ворот, И вышло моё поколение В свой
            самый последний поход. Да, вышло моё поколенье, Усталые сдвоив ряды.
            Непросто, наверно, движенье В преддверии новой беды. Да, это моё
            поколенье, (Потерянное в реформах и войнах) И знамени скромен наряд,
            Но риск, и любовь, и терпенье На наших погонах горят. Гудят небеса
            грозовые, Сливаются слезы и смех. Все - маршалы, все - рядовые, (Кто
            арьергард, а кто авангард, А кто по медвежьим далеким углам, Где нет
            цивильного права… Но) …общая участь на всех. * * * Не сольются
            никогда зимы долгие и лета: У них разные привычки и совсем несхожий
            вид. Не случайны на земле две дороги - та и эта, Та натруживает
            ноги, эта душу бередит. Эта женщина в окне в платье розового цвета
            Утверждает, что в разлуке невозможно жить без слез, Потому что перед
            ней две дороги - та и эта, (Одна справа, одна слева, горизонт лишь
            впереди) Та прекрасна, но напрасна, эта, видимо, всерьез. Хоть
            разбейся, хоть умри - не найти верней ответа, И куда бы наши страсти
            нас с тобой ни завели, Неизменно впереди две дороги - та и эта, Без
            которых невозможно, как без неба и земли. (Невозможно ведь науке без
            социального прогресса, Без эволюции права и культуре не взойти…)
            «Девушкам из высшего общества, трудно избежать одиночества…»
            Меладзе. * * * Восхищенность вашим сердцем, вашим светом,
            Нерастраченным теплом Мне вручило провиденье этим летом, Как
            последний мой диплом. Ах, не очень торопливо (не взыщите, что пути
            иного нет) Я готовился к последней той защите ….. (несколько)
            десятков лет. Но за окнами - всё новые пейзажи И природа уж не та!..
            Всё уходит. Исчезают даже Голос ваш и красота. Лишь трамвай, в свои
            пространства уползая, В новом видится окне. Он оставлен с тех времен
            как память злая И о вас, и обо мне. Окончание работы. Последняя
            крепость разрушена. Шапки долой! Дописана повесть. Поставлена точка.
            Свобода! К тому же гитара устала дремать под полой, И дама
            прекрасная мерзнет у самого входа. Антоновкой прелой, лежалой
            пропахли углы, С рассеянной грустью перо золотое сжимаю И бури мне
            больше не снятся, желанья круглы….. Но это не значит, что я вам того
            же желаю. * * * Пока от вранья не отвыкнем Традиции древней назло,
            Покуда не всхлипнем, не вскрикнем: Куда это нас занесло?! – Пока
            покаянного слова Не выдохнет (осипшая) впалая грудь, Придется нам
            снова и снова Холопскую лямку тянуть. * * * Славная компания… Что же
            мне решить? (Вечный вопрос: «Что делать?») Сам я непьющий, - друзья
            подливают. (А подлецы никак не добьют, Но, нарушая всё, пока
            добивают…) Умирать не страшно - страшно не жить. Вот какие мысли
            меня одолевают. (От «шарашкиного счастья» трудно сбежать.) Впрочем,
            эти мысли высказал Вольтер. Надо иногда почитывать Вольтера. Запад,
            конечно, для нас не пример….. (Глобальная история лучше, и больше!)
            Булат Шалович Окуджава.


            2011.08.25 04:48
            Шальной Шелапут.
            * * * А посреди толпы, задумчивый, брадатый, Уже стоял гравер - друг
            меднохвойных доск, Трехъярой окисью облитых в лоск покатый, Накатом
            истины сияющих сквозь воск. Как будто я повис на собственных
            ресницах, В толпокрылатом воздухе картин Тех мастеров, что насаждают
            в лицах Порядок зрения и многолюдства чин. Январь 1934 г. * * * Он
            дирижировал кавказскими горами И машучи ступал на тесных Альп тропы,
            И, озираючись, пустынными брегами Шел, чуя разговор бесчисленной
            толпы. Толпы умов, влияний, впечатлений Он перенес, как лишь могущий
            мог: Рахиль глядела в зеркало явлений, А Лия пела и плела
            (фиалковый) венок. Январь 1934 г. {Из Франческо Петрарки.} * * *
            «Долина, что стенаний моих полна…» (ит.) Сонет Ф. Петрарки из цикла:
            «На смерть мадонны Лауры». Речка, распухшая от слез соленых, Лесные
            птахи рассказать могли бы, Чуткие звери и немые рыбы, В двух берегах
            зажатые зеленых; Дол, полный клятв и шепотов каленых, Тропинок
            помуравленных изгибы, Силой любви затверженные глыбы И трещины земли
            на трудных склонах - Незыблемое зыблется на месте. И зыблюсь я. Как
            бы внутри гранита, Зернится скорбь в гнезде былых веселий, Где я ищу
            следов красы и чести, Исчезнувшей, как сокол после мыта, Оставив
            тело в земляной постели. Декабрь 1933 г. – январь 1934 г. * * * -
            Нет, не мигрень, - но подай карандашик ментоловый, - Ни поволоки
            искусства, ни красок пространства веселого! Жизнь начиналась в
            корыте картавою мокрою шопотью, И продолжалась она керосиновой
            мягкою копотью. Где-то на даче потом, в лесном переплете шагреневом
            Вдруг разгорелась она почему-то огромным пожаром сиреневым… - Нет,
            не мигрень, - но подай карандашик ментоловый, - Ни поволоки
            искусства, ни красок пространства веселого! Дальше сквозь стекла
            цветные, сощурясь, мучительно вижу я: Небо, как палица, грозное,
            земля, словно плешина, рыжая… Дальше – еще не припомню – и дальше
            как будто оборвано: Пахнет немного смолою да, кажется… - Нет, не
            мигрень, но холод пространства бесполого, Свист разрываемой марли да
            рокот гитары карболовой! 23 апреля 1931 г. * * * Когда Психея-жизнь
            спускается к теням В полупрозрачный лес вослед за Персефоной,
            «Слепая» ласточка бросается к ногам С стигийской нежностью и веткою
            зеленой. Навстречу беженке спешит толпа теней, Товарку новую
            встречая причитаньем, И руки слабые ломают перед ней С недоуменьем и
            робким упованьем. Кто держит зеркальце, кто баночку духов, - (Кто
            томик восхитительных стихов…) Душа ведь женщина, ей нравятся
            безделки, (Талантливая барышня культуру ценит, как науку…) И лес
            безлиственный прозрачных голосов Сухие жалобы кропят, как дождик
            мелкий. (Мочит дураков, невежд, жлобов и маргиналов… И декадансеры
            велеречиво говорят вздыхая.) И в нежной сутолоке не зная, что
            начать, Душа не узнает прозрачные дубравы, Дохнет на зеркало и
            медлит передать Лепешку медную с туманной переправы. 1920 г. (И Блок
            еще не заболел смертельно, Бодро бродит, и пишет музам на стенных
            газетах…) Ласточка. Я слово позабыл, что я хотел сказать. «Слепая»
            ласточка в чертог теней вернется На крыльях срезанных, с прозрачными
            играть, В беспамятстве ночная песнь поется. Не слышно птиц.
            Бессметрник не цветет, Прозрачны гривы табуна ночного, В сухой реке
            пустой челнок плывет, Среди кузнечиков беспамятствует слово. И
            медленно растет как бы шатер иль храм, То вдруг прикинется безумной
            Антигоной, То мертвой ласточкой бросается к ногам С стигийской
            нежностью и веткою зеленой. … Всё не о том прозрачная твердит, Всё
            ласточка, подружка, Антигона… А на губах, как черный лед, горит
            Стигийского воспоминанье звона. 1920 г. * * * Полночь в Москве.
            Роскошно буддийское лето. С дроботом мелким расходятся улицы в
            чоботах узких железных. В черной оспе блаженствуют кольца бульваров…
            Нет на Москву и ночью угомону, Когда покой бежит из-под копыт… Ты
            скажешь - где-то там на полигоне Два клоуна засели – Бим и Бом, И в
            ход пошли гребенки, молоточки, То слышится гармоника губная, То
            детское молочное пьянино: - До-ре-ми-фа И соль-фа-ми-ре-до. Бывало,
            я, как помоложе, выйду В проклеенном резиновом пальто В широкую
            разлапицу бульваров, Где спичечные ножки цыганочки в подоле бьются
            длинном, Где арестованный медведь гуляет -- Самой природы вечный
            меньшевик. И пахло до отказу лавровишней… Куда же ты? Ни лавров нет,
            ни вишен… Я подтяну бутылочную гирьку Кухонных крупно скачущих
            часов. Уж до чего шероховато время, А все-таки люблю за хвост его
            ловить, Ведь в беге собственном оно не виновато, Да, кажется,
            чуть-чуть жуликовато… Чур, не просить, не жаловаться! Цыц! Не
            хныкать – для того ли разночинцы Рассохлые топтали сапоги, чтоб я
            теперь их предал? Мы умрем как пехотинцы, Но не прославим ни хищи,
            ни поденщины, ни лжи. (И ни абсолютизма военного коммунизма…) … Ты
            меня им укроешь, как флагом военным, когда я умру. Выпьем, дружок,
            за наше ячменное горе, Выпьем до дна… Из густо отработавших кино,
            Убитые, как после хлороформа, Выходят толпы – до чего они венозны
            (после кризиса), И до чего им нужен кислород (глобального
            искусства)! Пора вам знать, я тоже современник, Я человек эпохи
            Москвошвея, - Смотрите, как на мне топорщится пиджак, (Прям, как у
            Райкина, кто «шил» моё здоровье, И кто и за что: «пришил» мне хроник
            отягощенье?) Как я ступать и говорить умею! Попробуйте меня от века
            Оторвать, - Ручаюсь вам - себе свернете шею! Я говорю с эпохою, но
            разве Душа у ней пеньковая и разве Она у нас постыдно прижилась, Как
            сморщенный зверек в тибетском храме: Почешется и в цинковую ванну
            (для реинкарнаций в новом веке…). … Уже светает. Шумят сады зеленым
            телеграфом, (Кончается лето, к Сибири осень подступает, И первые
            листочки золотые опадают, И небо всё еще живописует облаками,
            Пейзажи озаряет моего окна…) К Рембрандту входит в гости Рафаэль. (В
            Жуковском же гостил Рафаль, И пара Т-50 всё-таки порхала, На
            крейсерском сверхзвуке пролетала…) Он с Моцартом в Москве души не
            чает – За карий глаз, за воробьиный хмель. И словно пневматическую
            почту Иль студенец медузы черноморской, (Иль ужас от кошмарящей
            Горгоны, Горгоне надо в зеркало взглянуть, И взглядом совершить
            самоубийство, Взгляни Горгона в зеркало щита Афины, Освободи страну
            от тирании!) Передают с квартиры на квартиру Конвейером (эфирным)
            воздушным сквозняки, Как майские студенты-шелапуты. Май – 4 июня
            1931 г. * * * Возьми на радость из моих ладоней Немного солнца и
            немного меда, Как нам велели пчелы Персефоны. Не отвязать
            неприкрепленной лодки. Не услыхать в меха обутой тени. Не превозмочь
            в дремучей жизни страха. Нам остаются только поцелуи, Мохнатые, как
            маленькие пчелы, Что умирают (от нектара), вылетев из улья. (Как
            муравьи крылатые летают, Чтобы найти места под муравейник…) Они
            шуршат в прозрачных дебрях ночи (Шелест), Их родина -- дремучий лес
            Тайгета, (И есть леса Тайшета…) Их пища - время, медуница, мята.
            Возьми ж на радость дикий мой подарок – Невзрачное сухое ожерелье Из
            мертвых …(шершней одеяло,) пчел, мёд превративших в солнце. 1920 г.
            Осип Э. Мандельштам.

Дополнения : (С) Шелапут Шальной, 2011.

Иллюстрация:
Никому не сдаётся гордый "Варяг",
даже под  градом  снарядов.
Кадр из х.ф. "Адмиралъ".