Мастер

Как будто бы тогда был день весенний,
клонил листву в саду вечерний ветер,
горел закат. Пельменная на тихих
прудах светилась благостным виденьем,
В ветвях запутав байковый платок,
смотрело небо ветру поперек.

Быть мог тогда ему я незнакомым,
глядеть на лебединое подворье
да сидр пить голодными глотками,
всё говоря о правках моей книги
с редактором Вечерней комсомолки,
спешащим на собрание в ОГИ.

Явился он в плаще с подбором красным,
представившись обычным инженером
с безумными глазами фарисея,
редактору отдав конверт с деньгами
за некролог на первой полосе
для пятницы, желательно быстрей.

У слов есть своя совесть, - Мандельштам
недаром говорил об этом... Умер
один болван, оставив свой роман
в каморке дома, по соседству с нашим.
Сюжет закончил, но не дописал.
И текст не полон. Вещь вполне сырая.

Без некролога если: Человек
был офицером боевым в отставке...
Сан принял. После только стал писать
историю о личности забытой,
в Иерусалим уехал, но война
его назад вернула. Дом. Каморка.

Жена его оставила, ушла к другому.
Так стал пить он беспробудно,
но всё писал. Потом в дурдом попал
и всё писал. Одна его оттуда
радетельная женщина назад
вернула, не сказать, чтобы и дура.

Так умер он без имени и слов,
а рукопись пропала в тот же день.
Известно лишь, что звали его странно -
Отец Крестен, жену же звали - Жанна.
И некролог нельзя как будет кстати -
Вином фалернским был отравлен он.

Стемнело. Пруд в фаянсовый подбор
неоновых витрин от ресторанов
окрасился. Закончен разговор.
И вроде бы погода шепчет дальше
метнуться до Пречистенки, в бульвар
шагнуть той силой, что не знает зла.

Как утверждал блистательно Фаррар, -
тот факт, что проповедник и разбойник –
одно лицо, - мой дух заколыхал
над этим местом, этой колокольней.
Напился я той ночью. Я устал.
И лично бросил в печку свой роман.