Сергею Есенину

Я слышу голос рыжий в тишине,
который пел всем клёнам и берёзам,
и полю хлебному, что рано по весне
окрасилось зарёю светло-розовой,
горластым петухам, лачугам равнодушным,
где храп стоял разбуженных коней,
где гуси стаями летали белым кружевом,
и скрип телеги радовался мне.

Я тихо поклонился голове,
а проще бы - то образу осеннему,
что где-то затерялся на траве
копной волос - и памятью навеянным.
Иду и вижу: рыжие сады,
зарю цветастую, такую же, на небе,
какую он увидел молодым сто лет назад.
(А старым так и не был).

Возможно, он не знал, как надо бриться,
и мир считал за горечь и обман...
Господь ему отвёл всего лишь тридцать,
а он прожил? - Как некий хулиган.
Какой чудак, какой чудак он, право.
И всё-таки под радостную грусть
не каждый свистнет ночью для забавы,
не каждый тискал бы краснеющую Русь.

*   *   *

Я отношу его к странным людям.
Даже не зная о нём ничего.
Знаю – писал и горланил по будням.
Знаю – «повесился» в энный год.

Было убийство? Не знаю. Может.
Только забавой считал свою жизнь.
Песни писал он по милости божией
И бездорожьем года пронеслись.

Знаю – шагать начинал он с правой.
Левой на марше шагали другие.
Вот потому и синяк кровавый
Молча, прикрыли, когда выносили.

Молча ворона ему прокричала:
«Вечность твою привязали к тебе.
Этот конец будет вечным началом…»
И улетела в небесную твердь.

И улетела душа человека.
С грустью вздохнули в лесу глухари.
Больше столетия длится проверка,
Но не погасли его фонари.