Канат

Маленький клоун танцует босиком на тонком канате.
Отовсюду слышна музыка, звенят золотые бубенцы, яркий бархат кафтана ловит отблески ярмарочных фейерверков. Канат натянут так туго, что почти звенит – как струна. Жёсткая грубая верёвка царапает голые ступни, но, кажется, - вот-вот порвётся от натяжения.
А маленький клоун танцует и смеётся – зло, громко, - ему нравится дразнить голодных собак, собравшихся под верёвкой. Кровь с разодранных ступней капает на оскаленные звериные морды, - собак это ещё больше распаляет, - и клоун смеётся. Он упивается их злобой и ненавистью. Им не допрыгнуть до верёвки,  но и у него не хватит сил танцевать вечно, а удержаться здесь иначе – невозможно. Почему ненависть – это так приятно? Почему нет мёда слаще, а песни прекраснее, чем эта – её ощущаешь кожей, им даже не нужно выть и лаять – их злоба кричит громче их звериных глоток – беззвучно, безбрежно, ненасытно, изнывая и удесятеряясь от собственного бессилия. Что может сравниться с нею? Что пьянит и ласкает сильнее этого порабощающего наркотика? Любовь? Он знал её, по крайней мере, ему так казалось, и не раз, но любая любовь, любая верность друзей и соратников, самая кристальная и чистая – рано или поздно кончается предательством или остывает в серую золу. Не в том дело, что он знал предательство, его никогда по-настоящему сильно не обижали, он знал и счастье, и радость, почему же он никогда не бывает достаточно счастлив в минуты радости?  Не потому ли, что более всего ему не хватает главного, самого желанного, самого сладостного наркотика, самого изысканного лакомства, самого дивного сокровища - слаще любой еды и питья, чище любого алмаза, дороже и краше всех земных самоцветов? Не потому ли он ищет её везде, и находит? Нет, не он ищет – ненависть сама находит его, ему даже не приходится ничего для этого делать – их тянет друг другу, как магнитом. Они созданы друг для друга, они единое целое, они питают друг друга, как воды питают землю, а земля – юные побеги.
Маленький клоун танцует, бубенцы звенят, как хмельные, усталые ноги разодраны в кровь, а верёвка-струна натянута слишком туго… Он не думает о том, сколько ещё он продержится на канате, он не думает о том, как маленькое тельце, оступившись, метнётся навстречу растопыренным пастям, он видит лишь безумные взгляды взбесившихся животных и упивается Ненавистью. Даже если отгрызть себе руку и бросить стае – это их не насытит, - лишь укрепит в упорстве. Фейерверки и музыка смолкнут, ярмарочные огни погаснут, а собаки не уйдут, - они будут ждать, сверкая налитыми кровью безумными глазами, затмевая их блеском яркость ночных светил. Они будут подыхать с голоду под канатом, но не погонятся за крысой или кошкой, им не нужна другая жертва, ведь это уже не просто звериный голод – это Ненависть. Маленький клоун почти не чувствует боли в окровавленных ступнях, маленький клоун громко смеётся и звенит бубенцами. Он не остановится – он будет пить эту пьянящую отраву, пока бьётся его маленькое сердце, пока верёвка–струна поёт свою последнюю песню, вторя зловонному дыханию озлобленных зверей, и даже если его танец оборвётся, и он сгинет в бездонном горниле собачьей ненависти – маленький клоун сгорит и возродится из пепла, как птичка Феникс. Дар это или проклятие, - эта способность дана ему от рождения, слишком много раз приходилось ему проверять её в деле, слишком громко играет музыка, слишком жадно рычат собаки, слишком много крови льётся в оскаленные пасти с разодранных маленьких ног, слишком тонко звенит скользкая от крови старая верёвка… Но маленький клоун смеётся. Он будет танцевать для вас вечно.


Какие же тоненькие у него ручки, какие бархатные реснички, какая нежная белая кожа, какой звонкий смех у моего маленького клоуна… Иногда я боюсь за него.
Но его я боюсь больше.