Иннокентий

1.
Версальские свадьбы, как пища для бывших мадам, для знойных фигур этого вечного Летнего сада, для стройных натурщиц, рисующих вычурных дам, для бочки, для мёда, для прошлого детского ада. В плену гневных строчек молился один дурачок, он плакал цветами, он лес поджигал и завис, в том мире, где каждый его знакомый бычок, любил и ловил эту жизнь на карниз.
2.
А после придут имена, подрастет конопля, из детского сада кого-то отпустят гулять, ему всех дороже на свете родная сопля, что тянет на кухню его и просит молчать. А он не привык, он кричит ей о том, что вчера кого-то нашли точно также лежачим в гробу, их время опять наступает сегодня с утра, но он спит и видит их всех, как наяву.
3.
Бывало, не спал он по восемь суток подряд, бывало, кричал, но никто, его вроде не слышал, голодные дети по-прежнему звали назад, а он не боялся, а жил, так что сгинули мыши. Кричал на своем языке и просил одного, чтоб выжить в кошмарном бреду, названном жизнью, хотелось здесь рая, а он догорал всё в аду, с одной непутевой заметкой, названной мыслью. Он пел и кричал: смысла в жизни не вижу давно, но дети по-прежнему звали назад, так раздавил свою жизнь он для них, как бельмо, но встретить ту гостью одну он по-прежнему рад. Своих он детей полюбил бы, но рано мечтать, таким дурачкам, здесь, похоже, и это не светит, но мысль дурная его посещала опять, решил он тогда, что нужны ему все-таки дети.
4.
В лесу догорали опилки, кололи дрова какие-то люди с лесного видно хозяйства, он им пожелал бы, конечно, немного добра, но слева ему по-прежнему чудилось счастье. В те дни он лакал молоко, был дворовым щенком, но что-то его вновь тянуло на старую кухню, его голос слышно уже так далеко, что уши завяли, наверно, а может, опухли. Он правды хотел и платил этой правдой сполна, он солью снега посыпал бы, зиму встречая, но что-то его будоражила вечно весна, на кухне с одною конфетой и с чашечкой чая.
5.
Решили его взять в клешни раки с лысой горы, но он им кидал с балкона опять свои пальцы, на вилы его вновь кричала цыганка: лови, и где-то по-прежнему ныли бродяги-скитальцы. Он утром подумал, что время идти одному, но старое племя его кидало обратно. Тогда он завыл на большую смешную луну, закрасить решил на чужой опять свои пятна. Не вышло, а вышло бы он уже сдох от этой тоски неуёмной, давившей окурки, его раки звали вычесывать с ними тех блох, но он их запомнил и имя повесил: придурки.