Улица Рабочая

1

...ведь любят родину не за то,
что она велика, а за то,
что она родина.
 
              Луций Анней Сенека


Любо мне на улице Рабочей,
благостно на родине моей. 
Край неизменяющийся отчий
дремлет в обрамленье тополей,
лазил по которым я когда-то, –
низкий вам поклон, богатыри,
землю охраняющие свято,
дедушки древесные мои!

Детство пролетело словно лето...
Сдали трёхэтажный новый дом
где-то на окраине, и это
стало нашим нынешним жильём.
Чуждые, ненужные в квартире
все благоустройства для меня,
так как я не вижу в этом мире
печкиного светлого огня.

Выгоднее в железобетоне
жительствовать – больше метража.
Только, как животное в загоне,
пойманная мечется душа.
Словом благодарным поминая
улицу Рабочую, иду
к ней, незабываемой, желая
заново увидеть красоту.

Вижу огородную малину,
вижу вечереющей порой
самую любимую картину:         
стадо возвращается домой.
Тёплое, пахучее движенье,
фырканье пастушьего коня,
давнее моё благоговенье,
детская восторженность моя...

Надобно идти. Туда, где хуже...
Мчит автомобиль, из-за дождей
в стороны расталкивая лужи,
словно торопящийся – людей.
Свидимся. Над флигелем из тёса,
взявшись что-то ласково шептать,
чу! – склонилась чуткая берёза,
как над колыбелечкою мать...

2

         Другу детства и соседу по улице Рабочей
         Коливерде Юрию посвящаю


Припомнился любимый флигелёк,
подобный обиталищу расстриги:
дощатый невысокий потолок,
кровать, свеча, картина, столик, книги...
Ты помнишь, Юрка, в этом флигельке
я спал всё лето, коль на сеновале
с тобой не ночевал иль в шалашке,
который каждый год сооружали
из всяческой растительности мы, –
мальчишки, фантазёры, непоседы?
На улице – игра до полутьмы,
с девчоночками – семечки, беседы...
Посадки в огороде поливал,
а после истощившуюся бочку
под самую завязку наполнял,
чтоб каждому взошедшему росточку
хватило заготовленной воды –
огурчикам, капусте, помидорам...
Диковинные дикие цветы
стояли, высоченные, забором,
колодезный крутился барабан,
проснувшиеся ползали улитки,
обрадованно лаял пёс Каштан,
завидевший знакомца у калитки.
Затем – гипнотизирующий звук
освоенного тульского баяна,
у лавочки – поющих полукруг,
в ограде – подвывание Каштана...

Теперь наш дом стоит на пустыре:
нет флигеля, нет стайки, сеновала,
нет летней кухни, да и к той поре
ограда полусгнившая упала.               
В родные стены, под родимый кров
вселились забулдыги и бродяги,
ни угля не искавшие, ни дров,
а только самогонки или браги.
Пустили все постройки на дрова,
которые, конечно, не купили –
болела не об этом голова,
а чтобы не болела, люди пили.
Не это, Юрка, будем вспоминать –
иное, жизнетворное начало:
Каштана, флигелёк, отца и мать,               
шалашики, душистость сеновала...