Цена удовольствия

Цена удовольствия

Что пьют у нас больше чем едят, известно давно. Раньше в мужицких компаниях выпивки было навалом, а закуски – крохи. Любителей закусить всегда осекали возгласом: «Ты, что? Есть сюда пришел? » Теперь времена изменились. Что уж говорить о закуске, когда выпивки не густо. Но разговор собственно не о старом и новом времени, а о людской привычке спорить на самый ходовой, исторически сложившийся после революции, товар – спиртное.
Дело случилось под старый новый год на популярной зимней рыбалке. Самый желанный дефицит на рыбалке, который в принципе стоимостных границ, в условиях оторванности от коммерческих магазинов и точек местного разлива,  не имеет – это водка. Ее вечно не хватает, потому с сим продуктом происходит метаморфоза. Водка, как в какой-нибудь русской деревне или украинском хуторе, самогон, начинает выполнят роль денег. За бутылку покупается корюшка, мясо оленины у приезжих аборигенов, заключаются разнообразные пари.
Пробивался на Ичуне рыбацким промыслом, да жалостливостью заезжего народа некий Кириллыч, бывший житель горняцкого поселка. Жил он в период хода корюшки прямо на рыбалке в походной будочке на санях, какую обычно сооружают охотники, когда ездят на «Буране». Человек он в принципе был безобидный, опустившийся пьянчужка. Одним словом, бич местного разлива.
Находились приезжие из города рыбаки, которые его угощали иногда водочкой или спиртом, но чаще самогоном. Уезжая, оставляли не съеденные запасы снеди.
Как-то по утру проснулся Кириллыч от мучительной головной боли – перебрал с вечера, а похмелиться нечем. Проходят мимо рыбаки к своим лункам. Он услышит скрип снега под валенками, вылезет из старого спального мешка из оленних шкур, высунет патлатую нечесаную голову, да еще осыпанную оленей шерстью, и кричит: «Мужики, помираю! Дайте похмелиться!» Страшилище, да и только!
Наконец, несколько человек остановились. Надо сказать, что буквально к утру затихла большая пурга. Один, из этой группы говорит: «Кириллыч, вон видишь машина стоит занесенная снегом, если голышом добежишь, две бутылки ставлю.»
«Согласен,  – говорит  Кириллыч. Та-ш-ш-ы сюды и я побёг!» Кто-то, видимо по -моложе, сбегал в балок, и принес две бутылки водки. Мороз стоял градусов за тридцать с небольшим, но колючим, пронизывающим одежду насквозь, ветерком. Кириллыч в чем мать родила выскочил из своей будочки – в одной руке зажата сигарета, в другой коробок спичек. Пригнувшись, словно крадучись, он какими-то обезьяньими прыжками побежал по снежному насту к автомобилю, который находился метрах в трехстах от восторженно наблюдающей за его бегом группе людей.
Добежав до машины, Кириллыч не повернул обратно, а залез на занесенную снегом подножку и постучал в окно. Спавший водитель, продирая спросоня глаза, открыл дверь и, увидев совершенно голого с лохматой головой чёрта, который орал: «Мужик! Дай прикурить!», совершенно опешил. А опомнившись, мгновенно развернулся и выскочил из автомобиля в противоположную дверь, унося ноги от своей машины. В след ему неслись возгласы Кириллыча: «Куда бежишь, суч-а-а-а-р-а-а, зам-е-е-е-е-рзнешь д-у-у-у-рень! Верт-а-а-а-йся!»
Мужики, увидев эту картину и слыша доносившийся голос, попадали на снежный наст, хохоча до слез.
Прибежал назад Кириллыч с дымящейся сигаретой в зубах, которую прикурил по пути, получил свои заслуженные две бутылки, не мешкая, тут же открыл одну и отхлебнул из горлышка треть ее содержимого, затем залез в тепло своего походного жилища.
А рыбаки еще часто потом обсуждали на зимней рыбалке необычное пари, то веря в событие, то склоняясь к тому, что это чей-то вымысел.

Владимир ГЛЕБЕЦ