Все оттенки жемчужно-серого...

...на угольных крыльях ночи


Раннее утро. Полярная ночь. Темень еще на дворе. Привалилась. Укутала. Раздавила...

Это летом здесь снова будет, будет солнышко сиять. Что днем, что короткой ночью. А сейчас светает поздно. Ярило выйдет на небосвод. Низехонько. Ненадолго. Словно бы застенчиво. Будто бы переминаясь с ножки на ножку. Юный бог Коляда. Еще мальчик. Только лишь набирающийся сил. Не ставший покамест мужчиной. Полноправным хозяином северного неба. Да и близко оно тут. Рукой можно достать. Казалось бы, протяни лишь и вот уже оно, северное сияние искрящееся в твоей ладони, в огрубевшей, бугристой горсти. Хоть полные жменьки зеленоватых, пурпурных сполохов набирай! Вдосталь...

Иссиня-черное, бездонное небо. Куда так далеко, невообразимо далеко лететь. За тридевять земель. За тридесять пространств. Но тут, на Севере, среди снегов и льда, в полночном царстве вечного безмолвия, небо почти сходится с землею. Поставь стремянку во дворе. Вылезай через дымовое отверстие в яранге или иглу. Вместе с потоком восходящего теплого воздуха, вместе с дымом, лети ввысь.
Ввысь! Вот и Луна, как на ладони. По звездам, Млечному пути, ты пройдешь к центру вселенной. Туда, туда, где верхняя тундра и небесный олень скачет, скачет непоседой. Покамест не пришло ему время рассыпаться новой порцией небесных светлячков. Ночных светильников. Звезд мерцающих. Падающих на землю. Сгорающих от неразделенной любви...

Колыма и Чукотка. Аляска. Алеутские острова. Как получилось так, что родившись далеко на знойном юге, проведя первую четверть жизни в субтропическом раю, подлинном райском саде, меня вдруг занесло так далеко на север? И с тех пор высокие широты не отпускают. Держат. Говорят со мной. Штормами и полярным свечением. Близким небом, до которого рукой подать. Лишь выпрямиться во всю стать. Размяться. Потянуться. Охнуть. Вздрогнуть, растопырив пальцы. Ожечься холодным, ледяным светом Луны. Не удержать бодливый Месяц в ладони, да выронить его на свободу. Лети вольной птицей, ночная звезда! Старшая среди всех. Древняя. НаибОльшая...

Сны ли это? Воспоминания? Предчувствия? Ощущения на грани? Между мирами? Нашим, столь привычно-земным, тем что под ногами, куда уперлись взором, согнувшись в три погибели, почему же именно в три? И другим миром, с которым ты вровень макушкою. Лишь выпрямись, лишь встань прямо и гордо. С миром звезд и крылатых людей. Верхних. Белых. Праведных и чистых...

Вровень. В шаг. В рост...

Мы ехали. Путешествующие. Странники. Наполовину гости. На другую - призраки. Тени. Разве живому доступны эти места? Разве можно сюда добраться? Во плоти да здравом рассудке? Мимо ледяных торосов. Через снежную равнину. Замерзшую пустыню. Где нет и не может быть спасения для человека. С горячим, живым пламенем в сердце... Но именно так и можно пройти этот путь. Дорогу на север осилит лишь сильный. Пробьет колею в снегах по грудь, а то и с головой уходя в вязкие сугробы. Словно в гроб. Домовина изо льда. Среди вечной мерзлоты. До скончания веков. Или, по крайней мере, до нового таяния Ледника. Лежать. И спать. Не видя снов. И ничего не зная боле...

Но идем, идем, идем. Торя путь через снега. Раня босые пятки ледяными лезвиями битого живого стекла. И кровь орошает следы на белоснежной поверхности. Гипербореи.

На санях ли? Да кто ж у тебя в упряжке? Ни собаки, ни олени. На лыжах ли? Да где бы их взять? Голым и босым. В шестидесятиградусный мороз. Инеистым великаном. Свободным охотником. Воющим на Луну. Обнаженным, словно нож эскимосской колдуньи. Улу... Улу... Уля-ля! Тра-ля-ля! Безумье, охватывающее ослепшего от беспощадного солнечного блеска в середине короткого, но ясного, яркого, ослепительного зимнего дня. Ярило играет на ледяных дюнах. В застывших рифах и вздыбленных торосах зачарованного моря, белого, молочного моря, солнечные блики выжигают глаза. Сводят с ума. Вот почему так узки - всего лишь тонкая прорезь - очки, спасающие от безумного хохота одинокого странника за пределами мира людей. Мира тепла. Мира живых. Чувствующих. Согревающихся не бесконечным бегом, но привычной рутиной бытия. В доме, где стены тебе - крепость. В доме, где окна могут быть широки и распахнуты. Даже зимой...

Индеец, что встретил и приютил нас, был стар уже, долгоживущий. Словно из темного дуба мореного вырезано бесстрастное лицо. В голой руке озябшей вынутый из-за пазухи апельсин. Из раскрытого рюкзака достаем салями, бутылку с золотистой жидкостью, тягучей и ароматной. Насквозь промерзла буханка хлеба. Яблоки хрустят словно луковицы. Задубевшие напрочь рукавицы кладу на адски раскаленную печурку. Черная. Ненасытная. В распахнутую дверцу хозяин сует новое полешко. Так и обнял бы печку, простояв с ней в обнимку всю ночь. Долгую полярную ночь...

Старик-индеец, одинокий шаман атабасков, внимательно смотрит озябшим гостям в увлажнившиеся с морозу очи. Дай утереться, старик, рукавом! Перевести дыхание, спертое на морозе, дозволь... Уф, хорошо же у тебя в доме!

Он режет лососий балык. Наливает густой и пряный напиток, от которого огонь пробегает по жилам. Такие как он называют себя "на-дене". И в этом поименовании мне слышится отзвук надежды на то, что утро не за горами. И новый день принесет нам новое Солнце...

Зимний, робкий Коляда. О, как же ты скромен здесь, на Аляске! Я стою на берегу. Лед уже сковал океан. Там вдалеке видна Чукотка. Лишь восемьдесят шесть верст до тебя. Пехом по льду, либо же вплавь, если повезет. Если течением не снесет между Диомидом и Ратмановым. Хорошая погода. Далеко видать. Туман рассеялся. И солнце, зимнее, скромняшка, осветило все небеса. Морозец придавливает. Все-таки берег Берингова пролива. На горе у моря огромная ладонь, распахнутая в сторону Чукотки. С миром. Любовью. И дружбою...

И вкопанные ребра кита у невысокой рыбачьей вышки. И череп мускусного быка с остатками мяса и шерсти. Круторогий. Тяжеленький...

Снег. Снег. Снег. И лед повсеместно...

Старик подарил мне картину. Ложатся грубые сочные мазки на старую истертую холстину. Обскобленную ножом холстину. Подштопанную суровой ниткой-жилою. Картину, где все оттенки жемчужно-серого, мерцающего портрета на фоне угольных крыльев вечной ночи, концентрическими кругами, повествуют о том, что было, что есть, и что ждет меня в будущем. Только вот прихотливые извивы арктического лабиринта на этом портрете старый шаман, одинокий, единственный индеец среди окрестных эскимосов, не стал разъяснять мне. Сам поймешь. Потом. Почему тебе не следует заглядывть в Завтра...

14. 12. 2011 г.