Старый скверик, новейший чугунный забор

Старый скверик, новейший чугунный забор,
в небе та же луна автоматною двушкой,
сколько их проглотил небосвод – сей даритель и вор.
Не подашься теперь на скамейку с подружкой.
Не погладить затылочек ей, не обнять
(как голубил фонарь, умирал в изголовье)
так печально трамваи в округе звенят
будто их участковый за хлястики ловит.
Город также под вечер тоскою чреват,
только начисто я позабыл телефоны,
моя память приходит сюда ночевать
и над ней оплывают как свечи плафоны.
Тускловатых столичных смущённых светил,
наполняющих глаз тоской мирозданья,
тот, кто их в одиночку во мгле рассадил
проколол небосвод мириадам страданий.
Звёзды, небо и люди, не будем отныне рыдать,
ночь, забирай свои нежные тени,
подадимся в провинциальные города,
ради пенья трамваев и мокрой печали сирени.
Мы увидим и где-нибудь купим такую сирень,
чтоб у жёлтых тычинок по пять лепесточков лиловых
мы уйдём по виски в её дивную лень
меж глазастых её, удивлённых девичьих головок.
А когда сквозь окно серым морем нахлынет Москва
с площадями как пятилетки большими,
вы увидите сами – она изменилась едва,
но изменимся мы – мы вернёмся другими.