Залив

 

Три дня я слушал лес и матюки
и видел сморщенную воду
большой неповоротливой реки,
отпущенной из русла на свободу.
Она себя баюкала сама,
подсунув руки под хребет теченья
в гниющие на жёлтом дне дома
оставленные после выселенья.
На глиняной холодной простыне
она лежала высоко и глухо,
и выглядела с берега, извне,
готовой к смерти скорбною старухой.
Казалось, что её тянул
вес собственной воды как перегрузке
и костяки деревьев ветер гнул
и облаков белеющие сгустки
обхватывали снизу горизонт
во весь простор воды пошедшей дрожью,
засыпанной черникой чёрных солнц,
вмерзающих в её рябую кожу.
Стемнело. В окнах ни огня.
Дом потихоньку наполнялся шумом.
Вернулся брат и разбудил меня.
За дверью лаек слышалась возня
и чей-то бас гудел с крыльца угрюмо.
Овальный стол ещё хранил следы
поспешных чаепитий – кружки, блюдца
и гильзы среди прочей ерунды.
И надо было встать и в валенки обуться
и в чайник из ведра набрать воды.
Свет капал с лампочки. Слоёный пласт обой
был надо мной надорван кем-то криво,
а ветер бесновался за стеной,
гоня волну во всю длину залива,
оправленного коркой ледяной.
Уже не осень. Поздняя зима.
Унынье жуткое. Тяжёлая одежда.
Царь – холод. Нищета сама
в окно взирает безнадежно.
Нас настигает яростная тьма:
– Попались, милые во чистом поле
и белизну приравнивает к боли.