Тридцать

и эти Тридцать... разверстанные эти,
натянутые, как на холст
все годы - личные столетья
встают порою в полный рост

и не забвеньем, пьяными парами
не выпаришь той памяти упрямые листы,
не бывшими по жизни сентябрями
их несотрешь, не скинешь на кресты

так не подняться высоко, нелюдно,
где нет протяжности моей грудной тоски,
где боли нет, дышать не трудно
...но только на какие-то куски

вся жизнь моя разбавлена, разбита.
уверенным и правильным пером
помечено внутри или убито
моим же детским, острым топором

о, ласковый, утробный Берег,
так неустанно тыкаюсь в тебя душой
не потому, что дальше додышать намерен,
а просто потому, что хорошо

в мгновении томиться и застрянуть
между веками бытливых забот,
как будто бы рождаясь - вянуть,
глотая сутки, месяцы и год

вот тот последний, где остервенело,
своими жабрами и рыбьим ртом
я буду старым, и всё так же неумелым,
вселенным, вечным, собственным творцом

махая крыяльями, теряя судьбы
и капая из глаз собой
я буду кланяться какой-нибудь минуте
какой-нибудь планете не такой

не круглой видимой и, вероятно, белой,
крутясь по просьбе вечности любой...
или той девочке, которая сумела
осыпаться багряною листвой

и мальчику, и мальчику, конечно, тоже,
собравшему её опять...
и всё тебе, тебе, осенне-теплый Боже,
я кланяюсь и не устану повторять:

 "я так хочу, где высоко, нелюдно,
 всё прощено уже и срощены куски,
где боли нет, дышать собой нетрудно,
где я разжалолван, о Господи, пусти."

11.11.11