Si vis Angelus, para porcus...

“ВИЧ-позитивное отношение к жизни...”
 Из буклета, посвящённого
 антиретровирусной терапии.

 I.

 Наружу просятся капризы,
 в нору стучатся барсуки,
 на рынке блеют кацюки:
 “Фонэмы, лэксыка, рэпрызы…”

 Весь день зелёная собачка
 прохожим лапу подаёт;
 умело Лемешев поёт:
 “…куда, куда вы…” – вот задачка.

 Куда-куда, календарей
 на чердаке до помраченья;
 грызёт имбирное печенье
 давно не бритый брадобрей.

 Не удалились никуда,
 насыщен рынок дней и вёсен,
 но Ленский стынуще вопросен,
 как гляциолог в толще льда.

 Что телеграфные столбы
 стоят рядами дни и вёсны,
 смущеньем воспаляя дёсны,
 сомненьем взбалтывая лбы.

 Собак окрашивает спектр
 на радость блошкам и детишкам,
 согрет их мехом, как пальтишком,
 в асфальте зябнущий проспект.

 Не ной, Владимир, о весне,
 что в ней тебе, объекту порки,
 насыпав дуракам махорки,
 укройся снегом в зимнем сне.

 От мехом крытого ума
 дурманно веет нафталином.
 Каким томительным и длинным
 прологом тянется зима.

 II.

 Две сомнамбулы накачивались пивом,
 вечер тёк, как мёд из смятых лапой сот,
 адресуя сок свой липам и крапивам,
 проливаясь из заоблачных высот.

 Стыло время в просквожённом переулке,
 луч запнулся о табличку: “Сдачи нет”,
 стало слышно, как поскрипывают втулки,
 изнурённые вращением планет.

 Всё едва ли не рассыпалось на кварки,
 но сомнамбула прошамкала: “Долей”;
 что-то щёлкнуло, наполнив эхом арки,
 встрепенувши кроны пыльных тополей.

 Этот обморок вещественности знаков,
 клей творенья просто пьяницы и грязь,
 грязен жертвенник, всей жертвы кот наплакал,
 кружка пива, хвост копчёного угря.

 Видит бог, что бог, как кучер, неопрятен,
 это явлено наличием свиней,
 присмотритесь-ка, как много в мире пятен,
 ведь действительно, куда ещё грязней.

 Обещаний неуклюжее лукавство,
 взбитость сливок на зазубренной гряде,
 туги дуги от недуга до лекарства,
 ветром выбриты разводы на воде.

 Две октавы, две кривых, ущербный обруч,
 пульс разрыва как биенье пустоты,
 отцветающих освистывают кобры,
 грязноногого коцитные цветы.

 Я кружусь, себя за хвост почти хватая,
 промахнувшись всякий раз на синус крыл.
 Эта лестница продуманно крутая,
 ни площадок, ни ступенек, ни перил.

 P.S.

 “Это всё так удручающе банально…” –
 думал я, что думал я обиняком.
 Инфернальное ванильно инфернально,
 идеальное пищит под каблуком.

 Эта девочка сейчас сорвётся в бездну,
 этот мальчик упорхнёт себя в камыш,
 этот принцип совершенно бесполезный,
 не применишь, даже не расшевелишь.

 Я который год ловлю себя на мысли
 и ни разу, хоть убейся, не поймал,
 весь мой промысел повис на коромысле
 равновесьем запустелого ума.

 Ничего, поем еду, запью рапою,
 притаюсь в траве как прошлогодний шум,
 мысль под утро прокрадётся к водопою,
 брошусь на спину и шею прокушу.

 Формалин течёт, побулькивая сыто,
 мысль лежит на дне, недвижна и тиха,
 не из прихоти пустой она убита,
 бога ради идиотского стиха.

 Я был молод резвой молодостью белки,
 мелодичен лёгкой трелью соловья.
 Убирайся прочь, исчадие Кибелки,
 покоробленного Орка ловье “я”.

 Лист скользит по ниспадающим террасам,
 чтоб очнуться лёгкой лодочкой в реке.
 “Всем сорвавшимся да будет твердь матрасом…”, –
 шепчет белка в белокуром парике.

 Кое-как наскрёб на третию октавку,
 симметричность – формируемый невроз.
 Поместите эту урну на подставку,
 удавив её венком из пёстрых роз.

 P.P.S.

 Лев пришёл. Когда тебя из пасти вынут,
 ты поймёшь, что ваша дружба задалась.
 Львиной долей не считает половину
 жёлтых глаз, хвоста и шкуры жёлтый князь.

 Это просто воспаление придатков
 или рябь интерференции в мозгу.
 Хорошо, что я свой собственный редактор
 на любезно предоставленном лугу.


 Soundtrack: Vladimir Ashkenazy, Chopin: Nocturne No. 2 in E Flat, Op. 9 No. 2.


http://www.litprichal.ru/work/98747/