Лёд

               Посвящается Владимиру Ланцбергу

Спокойные лета, распутны вёсны,
хмельные листопады, зим сугробы,-
наметено, укрыто, зеленеет...
Но средь колец коварнейшая мета
своею крутизною отрезвляет.
Что если шёл ты к ней как волны в речке,
первоначальный камень огибая
и расплываясь по вечерней глади,
в переднем строе явно затухая.
Всё шире кольца, всё вместить готовы,
и берега стремленьям не помеха,
и, всё же, та коварнейшая веха,
та роковая стройная примета,
что округляет жизни половину.
Куда ни кинь,- куда осталось больше
границ земного или неземного...
А если происходит всё зимою?
Куда как сложно - быть самим собою.
О лёд не биться, в паутине трещин
любой родник он придавить сумеет.
Кто может, хочет, должен,-
вряд ли смеет смеяться даже.
Лёд, треща, хохочет!
Заледенил, пробрался в сердцевину,
все годовые кольца изучая -
где упустил: в конце или в начале?
Ну почему не золотая середина!
Хоть цены втрое,- не ценней, а выше
глухие стены тёмного колодца.
Сюда и звёздный свет не доберётся,
бутылочная пробочка на крыше...

Знакомый почерк мысли обнимает,
ему родник мелодию хлопочет,
и он уже за вёсла принимает
сухие ветви с волдырями почек.
Спешит отправить берега к истоку,
вперёд стремясь, того не сознавая,
что мёртвая вода или живая
подчинены прозайнейшему стоку.
И что с того, что море всё смешает!
Кого тот кондоминиум смущает?
Кто воду дистиллировать решает?
Иные в бездне моря душ не чают...
А лёд хохочет, ох, как лёд хохочет,
на айсберги свой холод обрекая,
под будущий салют упругих почек.
Закон весны и здесь непререкаем.
И что, в конце концов, сказать ты хочешь?
Что должен, можешь, может, похохочешь,
когда ещё десятка три накопишь,
когда убудет айсберговых скопищ,
когда уже сказать чего не станет?..

                1982
                * * *