Войти, как в храм...

Войти, как в храм, в тот сумрак елей
таинственный, где толстый слой
хвой многих лет и в дождь - сухой,
пружинистостью под стопой,
напомнит
шаг родным ущельем
в года,
когда
про горы пели,
всенощно у костра сидели
и целовались мы с тобой
украдкой, трепетно и страстно, и пальцев музыкальный лад
в переплетениях безмолвных,
в скольжениях и остановках в пределах
впившихся друг в друга ладоней -
возносил
обоих в ряд
забвения
агоний -
плевать хотели мы тогда на ад
наземный, что уже клонился над каждым, кто субботними ночами
дорогой горной
и трубой
огромной
чёрной -
местами близкой к вертикали и одной
тропою с нами,
вдоль ручья с цветными валунами,
мхами
крытыми у скал, сочащихся слезами
родников пречистых -
на Чукур ходил -
один - в реке высокогорного Памира растворился,
другой -
эссенцией, вдруг ни с того и ни с сего, жену с ребёнком годовалым оставляя, отравился,
я - сел надолго,
ты - не буду говорить,
да мало ли? -
я не о мраке беспросветном речь завёл,
и, если честно, - не о нас с тобой в случайной тайне,
продиктованной прошедшим безвозвратно,
ты - только образ,
повод для ночной беседы
через годы долгие
и вёрсты длинные
с границами мне чуждых стран,
да и тебе в твоей Америке,
поди, не сладко,
я говорю с тобой тогдашнею
собой сегодняшним -
о вечном,
затея глупая
и всё же,
чем ближе к старости и смерти -
тем дороже
то, что очищенным страданьями юдоли -
мира солью,
с непреходящею любовью
из "заначек" воли Божьей
над любой земной судьбою,
заносится с бухты-барахты,
как будто бы,
в тетрадку
человеком, пишущим стихи уже четвёртый десяток лет в любых условиях,
включая и советскую неволю,
и казармы,
и больницы,
не оттого, что делать нечего и потому не спится,
но оттого, что хочется со всеми поделиться
сердечным золотом, что в поле колосится
небесных воль - среди бездарных
режимов прошлого и всё равно, какого времени,
сквозь хрупкость обречённого на тление,
как и любое темя -
темени,
я говорю о том, что памятью озвучивал,
не мучая
свои голосовые связки и перепонки барабанные
неподалёку спящих близких вслух произношением -
и Пушкина и Блока, и Есенина,
и Мандельштама, и Ахматовой, и Бродского стихотворения -
Губанова, Рубцова и Волошина,
и Гумилёва, и Вертинского,
и вдруг увидел - озера Алма-Атинского
окрестности роскошные
чуть ниже "Космостанции", избушки лесника - левей
и ощутил прикосновенье губ - не лучше и не хуже остальных людских,
не подлых юностей -
моей -
с тетрадкою стихов,
боксёрскими перчатками
и рюкзаком, дышавшим высотою -
за четыре тысячи над уровнем,
понятно,
моря,
и понял я,
и ощутил,
что пело через страх,
вне логики, обогощающей неважно чем корысти,
то и поёт через грядущий прах,
благославляя всё,
что было в этой жизни для меня святого,
как костёр подростком-мною, разведённый
в кровных мне горах,
летящий к звёздам
искрами,
приветом света
алого
и золотого,
перед зрачками жадно-жаждущими счастья небывалого
и вот оно - не заблудившись, наперекор прогнозам просто
быта
злым -
вернулось искренним своим
к моей сегодняшней - обещанным расстрелом и годами заключенья не убитой -
искренности -
припомнить кое-что, перечитать -
спасавшие от смерти письма
и поклониться небу сквозь осенней ночи тёмный хлад -
за всё, хранившее от озлобленья,
что делает реальным, существующий вне озлобления - лишь в сказках ад...

Так просто это
и, возможно,
милостью великой Божьей -
гениально...