Добрый Ээхх

Когда ночь под коньячок позади,               
Всякий чувствует томленье в груди               
И безмерное уныние стен,
Беззастенчиво ложащихся в крен.
Лежишь – а ноги ходят сами:
Мол, ура, враг в панике бежит за нами,-
На  гондонах истин тапком скользя:
Пить можно, а так вот напиваться – нельзя.
В небе вывалит звезда;
Всяк какашка внемлет богу.
Я переставляю ноги 
Тяжело и не туда.
 
Я таскаю за собой горизонт,
Как потрёпанный и выцветший зонт,   
По больницам и отхожим местам,
Выпадая из фокуса и пристраиваясь с хвоста
Ко всякой очереди тех, что открыли рты и глядят,
Как пониже неба окна горят.
Удовольствия задирать юбки ломят через кусты,
За ними вьются через потёмки прямые твёрдые хвосты.
И, стараясь не дышать,
Я топчу в себе пороги,
Вытирая после ноги
Тщательно и не спеша.

Что-то поповалились мои одноклассники по гробам;
Что-то поповернулись рылами в ту сторону, где Аграба;
Налили, выпили,
Сходили в тюрьму, вернулись с ея,-
И почти всех ногами вперёд и повыперли,
А тут – ни  ху*я.
И, недобитый, я дышу в пустоту,
И хитрой лапою лапаю за круглые коленки ту,
Единственную на свете. Хожу ногами, беру по роже.
Вот это, бл*ядь, жизнь! 
Ну, или, по крайней мере, что-то, что на неё похоже.
Стала ты теперь несчастна,
Моя привычка.
Хочу видеть ежечасно
Твоё, морда, личико.

И как и предписано, я всё сижу,
Вспоминаю юность;
То померкну зрачком,
А то на хер опять отплюнусь.
Трусы до колен, вода на кухне,
Вали да пей,
И – как и всякому – как-то не по себе
От вида этих голых ветвей.
В голове, как у девочки,
Всё чаепитие в горящем доме.
На земле – первый снег,
Первый снег и ничего кроме.
Был естественный человеческий выбор –
Жулье да хлопоты.
С тех пор всё тянутся передо мною
Кривые глухие окольные тропы.