Светлана Герш

   ...А Лелю всё тянуло улыбаться. Она и улыбалась - этой своей нежной, жалкой, растерянной, чуть извиняющейся улыбкою. Извиняющейся - за присутствие, такое неосторожное и лишнее - в этом мире. Леля, как говорится, была слегка "не от мира сего".
   Она не совсем как будто бы понимала - как оказалась среди шумного проспекта современной жизни. Где много-много диких машин, которые клаксонили, едва не сбивали, ругались на все машинные голоса, и много-много диких обезьян - которые все спешили куда-то, орали, толкали, вежливо отодвигали, грубо отбрасывали Лелю с дороги.
   Она почему-то всем мешала. Наверное, тем, что покорно никла от ора, отодвигалась, отбрасывалась с дороги. И всем улыбалась. Этой своей - нежной, жалкой, растерянной улыбкою.
  ...Наверное, Леля хорошо бы смотрелась в лесу. Где-то в тринадцатом веке. Она бы собирала грибы, ягоды. Травки бы собирала. А местное население считало бы Лелю страшною колдуньей, не иначе. И может быть, отправилась бы Леля на костер инквизиции. Непременно бы отправилась.
  ...Как-то Лелин муж - крупный, громкоголосый, бритоголовый красавец - не выдержал.
   - ****ь! Да что ж ты все лыбишься, дура!
   И в сердцах сунул ей в губы пудовый кулак.
   Были выбиты три с половиной зуба. И окровавлен рот.
   Но, странным образом, Лелина - и щербатая - улыбка вовсе не потеряла своего прежнего... - нет, не очарования.. Но добавилось ей жалкости, нежности. Растерянности добавилось.
   Улыбка эта - единственное, что сидело на нескладной Леле идеально. Платья - были мешковаты на ее почти птичьих косточках. Джинсы - не смотрелись. Пузырились, морщили, выпирали.
   И только улыбка - была в самый раз. Не выпирала и не морщила.
   
   ...А Лелю всё тянуло улыбаться....   


   *   *   *

...а парк был так прекрасен в темноте -
деревья - странны, тень от них - загадка,
и люди в темноте - уже не те.

...повремени-ка с нужною раскладкой.

...и вечер дробью выстрелил в "не тех",
и спать ушёл, зарёю полыхая.
в кусты забился слишком женский смех
и плач "не-надо-нет-я-не-такая"

...а звёзды растевались на игру -
на дурака, а может, и на "дурку".
и сонный парк сопел.

...а поутру
похмельный сторож собирал окурки.

 *   *   *
этот холм был накрыт тишиною, как шапкой.
не мешал тишине даже звон колокольный.
тишина была звонкой, наивной и зябкой,
будто чувства, пришедшие тропкой окольной.

расплетала берёза недлинные косы,
задевая своей красотою соседних...
и помалу бледнела звёзд зыбкая россыпь,
и жасмин за окном пах, как будто впоследни...

Ромашковое поле
"На свете счастья нет, но есть покой и воля" -
слова известной фразы мне вспомнились - всё впрок!
да, счастья нет. но есть - ромашковое поле.
ты расстилаешь плед, а я плету венок.

и смотрим в облака с тобой поочерёдно,
планируем детей - штук пять? а может, шесть?
нет, - утверждаешь, - три!
смеюсь:
- Как благородно!

да, счастья нет. но есть...
но что-то всё же есть.

Лепестки
ночь вышивала звёзды
меленькими стежками.
мир был, казалось, создан
из лепестков и камня.

матово тлели скалы
в тёплой дорожке лунной.
сонно волна ласкала
лестниц ажур чугунный.

бриз веял - нежен, солон.
розы у изголовья.
мир был, казалось, болен.
болен насквозь любовью.

от мят
неделя, другая. забудем друг дружку.
а в общем - так быть суждено.
зачем же снимать с любви пылкую стружку?
ведь мы же не Бог - не дано.

неделя, другая. и мы устаканимся -
стаканов ведь не перечесть.
не будем давить на "предателя каина" -
всё будет, как будет. как есть.

неделя, другая... и всё? так случайно...
и снова кострища дымят.
и снова глаза - голубые (на сей раз), не чайные,
и снова луг стонет...
от запаха
мят.