Дневник-6 Избыточная интеллектуальность

***
«Назначено ли нашему народу непременно пройти еще новый фазис разврата и лжи, как прошли и мы его с прививкой цивилизации? (Я думаю, никто ведь не заспорит, что мы начали нашу цивилизацию прямо с разврата?)»
…Назначено, назначено, Ф.М. Только о степени «нового фазиса» Вы и не подозревали.
«Святая троица» начала «цивилизации» сияла на каждого из нас на рубеже 90-х из каждого ларька: порнографические фотографии, спирт «Ройяль» и…Библия! В кромешной посперестроечной тьме из светящихся пастей чапков на нас взирал старый педераст Буриданов осел, облезлый и вонючий. Он-то и предлагал тот глумливый выбор. Так-то безобразно цинично и началась эпоха «демократического выбора». Миллионы предпочли спирт и порно. Мы были как северные народы, впервые хлебнувшие водки. Самые порядочные и интеллигентнейшие из нас предались «разврату и лжи», как Вы говорите. Учителя, врачи, бывшие инженеры, доценты, кандидаты и академики, духовные пастыри, нежнейшие мамы и папы прошли стремительную школу «разврата и лжи».
Так что, да, мы «начали нашу цивилизацию прямо с разврата».
***
Все хорошие и гениальные стихотворения лишены избыточной интеллектуальности. Мысль стихотворения заключена в световой нимб души, где нет умствования, нет «гордыни ума», его холода, и где глубокое проистекает, исходит из чувственного ореола и ареала. Гениальные стихи – редкое сочетание «облегченной» мысли и «тяжелого» чувства. Только так и рождается «тяжелая артиллерия» поэзии. Артиллерия орлов, а не куропаток, и не насупленных сов. Может быть, живописным воплощением такой поэзии может стать картина Константина Васильева «Человек с филином», хотя и в ней есть аллегорический перебор мысли…
Гениальное стихотворение отличает то, что чувственное смягчает напряжение мысли, она и ПЕРЕСТАЕТ быть только мыслью, становясь куда большим – поэтическим образом, с полетом, размахом, горизонтом, страстью, энергией, народностью.
Такой поэт и может обратиться к великой стране: «Россия, Русь! Храни себя храни», а в другом, смягченном «миротворным солнцем», состоянии дружески и с улыбкой утра выдохнуть: «Привет, Россия, родина моя!»
«Для преодоления высокозначимых запретов необходимо то, что Пушкин называл поэтической смелостью. Там же, где поэт направляет свою энергию на сокрушение ничтожных преград, малозначимых запретов, литература оценивается как «презренная».
Но – тот же Лотман сказал в другой работе: «Хорошие стихи, несущие поэтическую информацию, это стихи, в которых все элементы ожидаемы и неожиданны одновременно. Нарушение первого принципа сделает текст бессмысленным, второе – тривиальным. А это подразумевает конфликт с читательским ожиданием, напряжение, борьбу и в конечном итоге навязывание читателю какой-то более значимой, чем привычная, художественной системы».
По-моему, всё чаще нарушается под флагом псевдоноваторства первый принцип.
«Есть целый мир в душе твоей» - сказал поэт. Несмотря на его формулу «Молчи!», любой поэт хочет быть понятым и услышанным. «Таинственно-волшебные думы» вовсе не жаждут быть навсегда упакованными, не боятся «наружного шума», «дневных лучей».
Беда многих нынешних поэтов в неумении совладать с ассоциациями, субъективным в себе. Они запечатывают свои впечатления в «консервные банки» стихотворения и отправляют их во мрак и холод вечных складов НЗ какого-то недоступного вовсе стратегического объекта. И всего скорее не найдется никогда такого ножа, который взрежет их плоть, чтобы пробились на свет они. Вокруг стихотворной плоти строится саркофаг, сквозь который радиация поэтическая не проникает. Консервная банка не открывается. Саркофаг спит.
Интеллектуальная немощь читателя тут ни при чем (хотя приятно создателям саркофага намекать на это), и «мощь» интеллектуальная создателя – тоже ни при чем. Скорее, это немощь. Скорее, я бы сравнил хорошее стихотворение, насыщенное ОТКРЫТЫМИ читателю ассоциациями с банкой для приманки рыбы. Она светоносно пробита гвоздиками по всему своему периметру, и из нее выбивается и выбивается подкормка для рыб. И рыба бежит на ловца. Так и ассоциация должна обладать способностью быть открытой читателю, а не прятаться в саркофаге субъективизма, мнимой интеллектуальности. Но одновременно стихотворение хорошее – это обязательно как светильник, непрестанно излучающий ассоциативное сияние, не иссякающее никогда. Таким образом, фонарь одинокий и навсегда погасший, бесполезный и фонарь веселый, источающий вечно прихотливые, на всякий вкус и цвет, ассоциативные узоры смысла и чувства.
Скажем, поэт Н., беря предмет в руки, лицезря его, не возвышается им, а соскальзывает с предмета любования к «путаной веренице» собственных мыслей. Вроде так и должно быть. Но в его соскальзывании есть для меня неуловимо ущербное, несмотря на всю красоту отклика на увиденное. Пастернак, воодушевляясь стогом сена, попутчиками в электричке, весенней распутицей, запахом навоза, творческим усилием, радостной своей душой, веселым гением расширяет границы увиденного и себя возвышает. Н. же умаляется перед увиденной красотой, потому что…не соответствует ей.
Нет радости, нет Бога. Их подменяет скука, скатывание к флегматичному перебиранию четок мысли. Жар картины угасает, что-то дряблое и вялое врывается вместе с размышлениями в стихотворения. И оно теряет силу. Мощная увертюра не довоплощается в произведении, не укрепляется мозговой его частью. И не потому, что Н. плохо мыслит, не умеет этого делать. Дело в характере, общей тональности таких размышлений, упирающихся в итоге в пустяки и скуку. И странно отсутствие радости, удивления перед чудом жизни, перед действительно талантливо и верно увиденным, скатившихся с горних вершин к «ну, да пусть их, чего уж там».
Так и вспоминается великое мордюковское: «Хороший ты мужик, но не орел!»
***
Ощущение Космоса и…смертности схожи. Пугающий холодок и тщета усилия их постигнуть. Правда, прикосновение к непостижимости Космоса не так страшно, так как рефлексии такого «погружения в бесконечное» касаются не только тебя. Потому, лишенное рационального оформления, чувственное озарение вопросом «Что есть Космос?» разрешается междометием: «У-у-х!», выражающим все свойственные ему эмоциональные оттенки. Нет фокуса на себе, нет пронзительного вопля из первоклетки; когда думаешь о втором – душа выталкивает пугающее: «Ах!», короткое как приговор. Первое чувство обладает вселенской притягательностью, к нему хочется возвращаться. Но удержать ослепительную вспышку в отчетливо прописанном «ОН есть!» невозможно: это все-таки – область поэтического озарения. Со вторым каждый из нас хочет побыстрее расстаться и не обращаться больше к нему. Мы помним степень «ожога первого раза», и со знанием дела (боясь) гасим в себе первые же ростки «ожога», осознавая смертность.
Источников же подогрева первого много: звездное небо, полеты в космос, снимки планет, галактик, комет, книги, фильмы…Двигатель такого подогрева вечен, насколько вечен Человек.
Общее переживается легче эгоистического, узкого. Так мы устроены. Банальная, обезличенная любовь ко всем и «мучительная связь» человека с человеком.
***
Стихотворная плоть должна быть запечена в вечность. И излишняя лексическая актуализация («демократы», «либералы», «перестойка», «драйверы») сокращает время стихотворения… до времени. А у Аввакумовой актуально начинают звучать слова «мощи», «тщетный», «матица», «вседержитель», «стогны», «еси»… Все к месту.
***
В оценке поэта могут мешать некие логические задачи исследователя, которые он упрямо ставит перед собой, непременно пытаясь «оразумить» некую вспыхнувшую в его голове умозрительную идею. Упорство трудоголика ведет его к цели, вылущивая из чувствования Поэта само чувство. Вектор упирается в точку. А ответ не найден. И найденному не веришь.
***
 Чтение книги о звездах. …Странен человек все-таки. Мелочи съедают, и читаешь о 85 миллиардах световых лет до последних световых объектов, видимых нами. Пытаешься ведь серьезно примирить ничтожность свою и эту ****скую бесконечность: – отмахиваешься от этого монстра (проживу, мол, и без тебя), сводничаешь в себе самом, поглаживаешь по шерстке суетное и вечное: не ссорьтесь, живите дружно. А от того и другого ни за что не отвязаться, то и другое нет-нет да достает. Чтобы успокоиться, мыслящий человек придумывает различного рода утешительные «афоризмы»: «Ведь на ладони вечности мы – горсточка семян», «все мы перед лицом космоса щенята неразумные». Хорошо тем, кто всю жизнь под ноги смотрит и не запинается! Хорошо устроился, скотина такая…