Сижу опять я в парке с водкой

жу опять я в парке вязов, как впрочем и сидел всегда, любимец публики, рассказов творец, и баловень пера талмудов, и ценитель женщин, скупых острот, и едких рифм. Меня лишь пение не тешит, ни Джо Дассен, ни Монтан Ив. Ни бог, ни чёрт, ни даже леший в душе не смогут пробудить о чём так громко и неспешно пытался многих я кадрить. И что там ваш Билан и Басков, - меня не торкает Кобзон. Одна лишь добрая фетяска живёт во мне и самогон.

Да, спирт всегда любил я, с детства. Бывало, вмажу натощак и в парк, где сиднем свои чресла высиживаю, как мудак. Скамейки, ивы и помойки – все в парке негою живет, и от попойки до попойки несет тебя, как вертолет. Ежу понятно, что без водки ни даму снять, ни посидеть в кустах, не разорвать колготки несчастной барышне, чтоб впредь не шастала по паркам, скверам, в изяществе столичных ив, и знала алкоголю меру, жопень безбожно заточив.

Над парком снова, будь он проклят, витает мутный херувим. В душе писательствует рокот и пение постылых нимф, хариты снова душу греют, а муза шаткая блюдит. Сидишь себе – и светом веет, а запах от загробных плит былых отцов, - Гомеров грозных, ушедшей некогда надысь. И, как они, - застынешь в позах задумчивых своих, а жизнь ворвётся ветром каматозным с остротами про инвектив. И мне, как и тебе, тверезо. Да будь ты проклят, позитив! Писательствующие бивни грызут с томатом сухари, а дай им водки – так могли б, блин, строчить до утренней зари. И голос поэтично жёсткий над тем же парком бы взлетел, и юмор, если он не плоский, не сел, как некогда б на мель.

Сижу, скамейку обнимая, таращась на колготы дам и глубиною понимаю, что я вокзальнее, чем хам, и думы у меня мирские о том – присунуть бы кому. А надо думать о России, о людях всех по-одному. Но где-то льют дожди косые на конопляную траву да матерятся бабки злые на басмачей и татарву.