Автостоп блюз

     Как прекрасно (и, как это редко происходит), промчаться по пыльной трассе, положив руку на раму открытого окна, под тёмными очками скрывая взгляд, исполненный живейшего интереса к проносящемуся мимо пейзажу! Совершать путешествие не как канатоходец, с обязательной страховкой, а отдаться дороге, поверить ей и просто переживать происходящее.
 
     Тысячи километров, тысячи разных мест.… Но, иногда дорога становиться абсолютно прямой. И сколько ни едешь, вперёд ли посмотрю, назад ли, картина одна – путь, прямой как стрела, из горизонта в горизонт. И справа и слева всё одинаково – равнина. Сразу же перестаю ощущать время.

     Каждый водитель, помогающий мне преодолеть ещё пару сотен вёрст, поневоле становится самостоятельной личностью, невозможно не воспринимать его так. Но и я личность, и потому, если ехать далеко и я почувствовал усталость, то ты можешь поспать. Это так странно – просыпаться, въезжая в новый город! И вот – Я вхожу в этот город!

     Трасса всегда была милостива ко мне – со мною никогда не случалось ничего плохого. Неприятности были, но всегда без последствий. И все последствия, какие были, оказывались вызваны моими оплошностями, так-что винить мне некого. Потому, я всегда с радостью пускаюсь в путь и всегда о нём мечтаю.

     Со временем, моя самооценка стала стремительно падать и виной тому, скорее всего, наркотики. Удовольствие, которое можно получить здесь и сейчас не давало мне покоя. За все удовольствия надо платить. И самая странная кредитная единица – это душа. Расплачиваясь ею, раз за разом, каждый раз отдаёшь навсегда. Нельзя точно сказать, что же остаётся каждый раз, если давно берёшь в кредит и только. Впрочем, я вполне сознательно жертвую одними жизненными удобствами, для того, чтобы приобрести другие. Вполне сознаю все последствия.… Нет, наверное, не вполне, раз продолжаю это делать. Сомнительное облегчение приносит та мысль, что это лишь привычка, от которой можно избавиться. Защитная реакция этой привычки – желание найти альтернативу. И, как следствие – альтернативы нет. Но есть процесс поиска. Для меня он важен.

     Кто-то внутри меня не даёт мне этого сказать, но я слеп и глух. Вне трассы, люди кажутся мне рекламными заставками, не имеющими своего истинного существования. Ничего хорошего в этом нет – это воздвигает непреодолимую стену между мной и миром. Но, иногда, (возможно и это следствие наркотиков) мне чудится, что этой стены нет и быть не может, поскольку рекламная картинка – это я. И это не унизительно, в этом что-то другое. Нет ничего более отвратительного, чем вдруг со всей чёткостью, без поглаживания по шёрстке, увидеть себя таким, какой есть. Омерзительное зрелище! Выяснилось, что я со времён, надёжно спрятанных в моей памяти, живу «на шее» у огромного количества странных людей. Странное в них то, что я никак не могу понять: ну и почему они меня ещё не прогнали? Кто-то слабый во мне воздаёт хвалы их бесконечному милосердию. Странные люди.

     Трудно бороться с привычками! В самом этот факте кроется решение проблемы этой проблемы. С привычками надо бороться легко. Но… легко сказать, а трудно сделать. Если бросать, так всё, как мне кажется. И, кажется, вечно мне придётся жить только лишь обещаниями себе, что, мол, завтра я стану самым хорошим человеком, не буду жлобиться ни из-за чего, помогу всем-всем, готовить буду и посуду мыть, и всё исправлю. Я никогда не был хорошим, но, в сущности, я не плох. Но то, мои поступки, по меньшей мере, не логичны. Я не знаю, почему поступаю так или иначе, и мне приходится за это отвечать. Всё начиналось так без размышлений, так в игре, что я и не заметил, как стал наркоманом с безвозвратно ненормальной психикой. Откуда-то изнутри неё слышна мольба, Бог знает к кому, о даровании сил справиться с собой.

     Когда начинается ураган, во мне поднимается волна чувства, сравнимого разве что с чувством появившемся у Ассоль при виде нужных парусов. Тянет на улицу и – куда глаза глядят. Будто и не держит ничего нигде меня. Но, ураганы проходят, а я никуда не ухожу. Хотя, (сейчас я глубоко вздыхаю) уходил множество раз, но приходил к тому же. Никуда отсюда не уйти, придёшь сюда же. Ведь это уже всё было, уже тошнит от этого однообразия, но, раз за разом, я даю всё те же ответы на одни и те же вопросы. Казалось бы, это же очевидно, попробуй другие варианты, раз эти ни к чему не приводят или приводят, вообще, к полному моему дефолту. Но я сложившая личность. Я всегда был таким.

     В моей голове рисуются картины идиллистического спокойствия на фоне жёлто-бурых степей. Медленно жующие свою колючку корабли пустыни, прыткие маленькие тушканчики, светло-салатовые богомолы, прячущиеся в листве: весь этот набор кружит хороводы моими мыслями. Видимо, детство на всех имеет такое влияние – оно красит всё в любимые цвета. Хотя, скорее, это цвета любимые, потому-что детство. …А зимой там почти не бывает снега, лишь на день, на два дня выпадет белая масса и ёё уже расхватает радостная детвора, зальёт ночной дождь. Однажды, в продолжении Афганской компании, на площадке рядом с Домом культуры, находящимся рядом с моим домом, появился вертолёт. Просто припаркованный, без пилота и вооружения. Сложилась легенда, что этот вертолёт был подбит где-то в Афгане и лётчик, из последних сил дотянул его до города, где и благополучно приземлился. Рядом с Домом культуры. Через неделю от него остался только остов, у меня тоже были детали от него – по-моему, прибор измерения высоты. А я в это время, ходил и говорил, что чудеса бывают и может быть что угодно. Или это было сказано мной до вертолёта? Да – до.

     Сложны мои взаимоотношения с моим отцом. Кто там, Фрейд считает, что это в порядке вещей? С одной стороны, меня мучит болью вопрос: знал ли папа в свои 24, что в свои 55 он будет уже полной развалиной? И – что его к этому привело? Разумеется, мне очень не хочется повторить это его путь. А, с другой стороны, заметно, что чем больше я боюсь быть на него похожим, тем больше его черт проявляется во мне. Как с этим справиться? Выходит, что решение одно: не бояться, а полюбить отца такого, какой он есть. Но и он для меня рекламная заставка.

     Вот он – изъян, наверное: никак не могу вместить в своём мозгу, что я живу какую-то жизнь. Как-то это совсем далеко от меня. Далеко настолько, что во многом это отражается чисто на бытовом уровне. Не говоря уж о духовном. В духовном плане я оборотень, вервольф. Вроде хороший же человек, но зачастую мной овладевает безудержное желание игры в жизнь, всякие там мелочи: обидки, раздражения, суровость, постройки прожектов, непременно приведущих к процветанию, стоит их только воплотить в жизнь… Так и выходит: тот, в кого я обращаюсь, строит сумасбродные прожекты, а когда я снова становлюсь человеком, мне всё это уже совсем не нужно. Вообще не нужно.
 
     Болезнь – довольно странный камуфляж. Игра в «дочки-матери». Приходится всеми силами подыгрывать заботящимся. Конечно, это я слукавил, чаще, эту игру начинаю я сам. Некто слабый во мне вступает на царствование на срок, определённый не длительностью болезни, а моим личным волеизъявлением. Потом, ещё кто-то внутри испытывает уколы стыда, вызванные моим поведением.
 
     Начни я рассуждать о том, что в этой жизни ничего не меняется, что экстраординарное проявляет себя только в мелочах, где уже таковым не кажется, как натыкаюсь на собственную неготовность к переменам. Вроде бы раньше у меня такой проблемы не было.
 
     До чего же отвратительные бывают вещи: просыпаться по нескольку раз за ночь оттого, что варишься в собственном бульоне! Приходится раза три-четыре менять простыни, пододеяльники и подушки, трясясь от озноба, с чувством безысходности возвращаясь на одр. Дети, ведите себя хорошо!

     По утрам, первые полчаса уходят на молчаливое умирание. Едва я одеваюсь и доползаю до кухонного кресла, моё тело начинают раздирать на куски все болезни, какие у меня вообще когда-то были. Я сижу, кусая губы, постоянно переступая тот рубеж, за которым уже невозможно больше терпеть эту боль. Минуты в страданьях текут вечно, и каждый момент этой вечности молю об избавлении. По всему поэтому я – «сова».

     Это забавно звучит, но это нелегко понять – автомобиль, относительно пути, всегда едет только вперёд, для него не существует понятия «направление». И, если быть уж совершенно точными, следует отметить, что и понятие «вперёд», в этом случае, следует заменить на более широкое понятие «движение», потому-что «вперёд» это тоже направление. «Цель» движения - несуществующее понятие, поскольку является производной от «направления». Причина движения и покоя находится вне этой системы и потому не может быть постигнута автомобилем. Причина «существования» автомобиля тоже находится за пределами системы и, тоже не может быть постигнута автомобилем. Следовательно, это один механизм, включающий в себя систему «автомобиля» как существования, систему «человека» как причину существования, покоя и движения, и, скажем, систему «внешнего мира» как систему, обуславливающую причину существования автомобиля. Это совершенный механизм! Но не хватает ещё двух компонентов – причины его движения и покоя, а также, причины его существования, и – чего-то, обуславливающего эту причину? Это не так, мы же пришли к такому выводу, что это единый механизм. О-го-го! Через тысячелетия, после Гераклита я пришёл к Перводвигателю. Для несведущих – это такой двигатель, через который всё задвигалось, а его самого никто не двигал.

     Прошу прощения за вышеприведённый текст. Я опять пришёл к нужному через… Всё просто – автомобиль, относительно самого себя, статичен.





2006 Львов