Теперь ты знаешь всё

Теперь ты знаешь всё. Теперь судить ты вправе,
Что сделал я не так, когда, отбросив страх,
Доселе спящий гнев я на того направил,
Кто руки грел свои у моего костра.

Ведь я его разжёг с одной – последней – спички,
От ветра укрывал и от дождя берёг.
А он пришёл и сел, как будто по привычке,
Как будто для него горел мой огонёк.

А хворост был сырой – никак на разгорался;
Густой и белый дым глаза до боли ел.
Но я настойчив был, терпел и не сдавался.
И свой костёр разжечь я всё-таки сумел!

Я знал, что он подлец, я знал, что он нахален,
Что дерзости ему, увы, не занимать.
Зачем, придя туда, куда его не звали,
Он, свой устав раскрыв, мне начал вслух читать?

О том, что должен – я, а он – имеет право!
Делиться надо всем – и хлебом, и теплом!
Попробовав на вкус единожды халяву,
Так трудно протрезветь от этого потом.

Ему я намекнул культурно так сначала:
Пора б и честь, мол, знать. Согрелся – и ступай.
Но ухом он не вёл, а совесть в нём молчала.
И тут я перешёл с мяуканья на лай:

«Любезный, – я сказал, – а не пошли б Вы к чёрту?
И сделать это Вам советую скорей.
Я слушать Вас устал и видеть Вашу морду.
Вы, сударь, демагог, нахал и фарисей».

От этих жёстких слов он стал чернее ночи.
Не нравится! А то! Кому ж по кайфу брань?
Он, видимо, считал, что чист и непорочен.
А тут такой сюрприз, держа на сердце длань.

Не долго он молчал, а я – молчанье слушал.
И, на мои слова ответить не сумев,
Он плюнул в мой костёр, как будто плюнул в душу,
Тем самым разбудив мой справедливый гнев.

Я знал: кто без греха, тот вправе кинуть камень.
Вот только у меня такого права нет.
Я думал, он уйдёт, а он, гад, кулаками
Попробовал внушить мне свой авторитет.

Вот так их и жалей – замёрзших и убогих,
Вот так их и пускай погреться у огня.
Сначала наплюют, а после вытрут ноги…
Теперь ты знаешь всё. Теперь суди меня.