уродины

Такая есть уродина
И стонут по ночам
Их души да убоины
Взывают к палачам

Она их не рожала
И не учила сметь
Она их убивала
Кормила страхом, смерть

Чужая мать, погодки
Питание у детей
Бутылка русской водки
Убийца бунтарей

Здесь поколеньям новым
Неведом зов мечей
Наследство больной Родины
У деток палачей

Мне верится еще!
В колени пепелищу,
Расплачутся в плечо
Уродины на днище!


Рецензии
Родину не выбирают. Как и мать. Но разве это означает, что любая мать любит своих детей? Что она обязательно научит их жить, мыслить, защищать себя и не бояться?

Я намеренно исказил слово «Родина». Получилась «уродина». Не географическое место, не земля, на которой родился человек, а изуродованное представление о материнстве, когда вместо любви детям достаются страх, унижение и смерть.

Есть ещё одно слово — «днище».

Когда писал стихотворение, я сознательно обращался к Горькому и его пьесе «На дне». У Горького люди оказались на дне общества, но не перестали быть людьми. Они спорят о правде, ищут утешения, пытаются сохранить хотя бы остатки достоинства.

А что, если на дне оказывается не отдельный человек, а целое общество? Если страх становится воспитателем, жестокость — наследством, а послушание — добродетелью?

Тогда дно превращается в днище.

Я не случайно написал о детях палачей. Дети не виноваты в преступлениях родителей. Но им достаётся мир, который оставили взрослые. Вместе с памятью, привычками, страхами и молчанием. И кто-то однажды должен разорвать эту цепь.

В стихотворении есть и другая, почти невыносимая для меня мысль. Родина может быть любимой и больной одновременно. Любовь к ней не обязывает любить её уродства. Напротив, иногда только любовь и позволяет назвать вещи своими именами.

Но почему я заканчиваю словами «Мне верится ещё!»?

Потому что не хочу оставаться на днище вместе со своим приговором.

Мне хочется верить, что даже там человек способен заплакать. Не от жалости к себе, а от понимания того, что он сделал, допустил или не сумел предотвратить.

Может быть, сначала нужно опуститься на колени перед собственным пепелищем, чтобы однажды подняться с него человеком.

У Горького — «На дне». У меня — «уродины на днище».

Прошло больше века. Изменились люди, одежды, слова, способы распоряжаться чужими судьбами. А вопрос остался.

Можно ли подняться со дна, если перестал замечать, что находишься на нём?

Мне верится ещё.

Сергей Любарский   30.10.2026 13:55   •   Заявить о нарушении