Эпизод из лагерной жизни

                Жертвам ГУЛАГА посвящается
Двухметровый конвоир,
Бьёт нещадно доходягу.
Чем то тот не угодил,
Вот и « лечит» бедолагу.

Может просто застрелить,
Тело в яму пинком сбросит,
Может до смерти забить.
Кто за это с него спросит?

Зек, заморенный совсем,
Еле ноги его держат,
Не прикроется. Зачем?
Всё равно ведь искалечат.

Смотрит прямо пред собой,
Только головой мотает,
Когда лапищей-рукой,
Дух из тела вышибают.

«Кость» – его  кликуха здесь,
Лагерное погоняло,
«Шнурок» тощий, высох весь,
Хлеба и баланды мало.

Технарь, бывший инженер,
Статья пятьдесят восьмая,
Бывший красный офицер,
Вот судьба значит какая.

Когда то ставили в пример,
Портрет на доске Почёта,
Награды РСФСР,
И вот попал в «враги народа».

Такой крутой поворот,
В судьбе и жизни,  безвозвратный.
Зловещий тридцать седьмой год,
Вся жизнь насмарку, будь неладно.

«Врагов народа» всех мастей
На смерть в полярный край сослали,
Во имя сталинских идей,
В ГУЛАГ народ наш загоняли.

Аббревиатура ГУЛАГ,
Заставит тени аж бояться,
Огромнейший архипелаг,
Любой здесь может оказаться.

Великий наш, советский вождь
Врагов вокруг немало видел.
И воронки срывались в ночь,
Как наш народ их ненавидел.

О, Сталина злодейский  ум,
«Нет человека – нет проблемы»,
Отец, мыслитель наш и «кум»,
Любил подобные дилеммы.

Система выполняла план,
С энтузиазмом, пылко, рьяно.
И вот стучатся ночью к вам,
Настойчиво стучат, упрямо.

И исчезает человек,
Бесследно, тихо, безвозвратно.
И не найдёшь его во век,
И не дождешься уж обратно.

Донос, ночной арест, допрос,
Тюрьма и лагерная пересылка.
Кто то в расход, кто то в разнос,
Кому «вышак», кому то ссылка.

Всё шире сети лагерей,
По всей стране, стране Советов.
И если оказался в ней,
Считай, что песня твоя спета.

Отсюда нет пути назад,
И редко кто то ускользает.
Добро пожаловать зек  в ад,
Тебя здесь черти поджидают.

Кайлом махать только давай,
Давай до нормы кубометры,
Здесь не курорт, не отдыхай,
Дороги дальней километры.

И сотни тысяч доходяг
Своё уже здесь оттоптали.
И где тех бедных бедолаг
По тундре мшистой закопали?

И ни могил, и ни крестов,
А в лучшем случае табличка.
Да, сотни тысяч номеров,
Такая здесь вот обезличка.

Всё трут Гулага жернова
«Врагов народа» в пыль, и в слякоть,
У палача тверда  рука,
А ну ка получай ка , на- ка.

Бьёт  зека рослый конвоир,
Бьёт так  размашисто и хлёстко,
Чтобы  упал он и завыл,
Распластавшись в грязи плоско.

Для него не человек,
Заключенный только номер,
Один из доходяг – калек,
Кто пока ещё не помер.

С непокрытой головой,
В руках шапочку сжимает,
Вот стоит он пред тобой,
Молча смерть свою встречает.

Что же в голове его?
О чём думает бедняга?
По лицу ничего
Не прочтёшь ты здесь однако.

Отрешённое лицо,
Ни каких  на нём эмоций,
Для него уж всё равно,
Ну, не люди – просто овцы.

На закланье его тут,
Даже без сомненья тени,
Как барана, волокут,
Ставят к яме на колени.

Раздавили, как червя,
И размазали по стенке.
Что осталось от тебя?
Давай рухни на коленки.

И хоть от голода его,
Уж давным-давно качает,
Пусть избили в кровь всего,
Он стоять всё продолжает.

И в глубинах тусклых глаз,
Столько жизни, столько злости,
Что невольно я сейчас,
Вдруг прочёл мысли у  «Кости».

«Точно в морду бьёт кулак,
В глаз под рассечённой бровью.
Распроклятый пусть ГУЛАГ,
Захлебнётся нашей кровью.

Намотали нам срока,
Кому десять, кому двадцать,
Живы мы ещё пока,
Будем, друг, за жизнь держаться.

Бесконечный тянем срок,
За жизнь в схватке многолетней.
Не загадывай, браток,
Может день этот последний.

Год за годом, день за днём,
Все без права переписки,
Жилы в лагере мы рвём,
Избегая крайней «вышки».

А за что и не поймёшь,
Мы – шпионы и иуды.
Ждут они когда умрёшь,
Не дождётесь же, паскуды.

И пусть тундра велика,
Всех туда не закопаешь,
Зеков широка река,
Всех  в могилу не отправишь.

Бей, мордатый вертухай,
Отбивай у пальцев кости,
Ну же, зверь, давай, давай,
Садани со всей ко злости.

Нет, урод, не перегнёшь,
Под каток не раскатаешь,
В пыль так просто не сотрёшь,
Всех, тварь, не перестреляешь.

Будущее рассудит нас,
Кто святой, а кто иуда,
Лишь бы выдержать сейчас
Эти долгие минуты».

Удивился конвоир,
«Вот ведь, гад, какой- же стойкий,
Руки об него отбил,
А он стоит, даже не ойкнет.

Ладно, чёрт с ним, пусть живёт,
Что то я устал с ним малость.
Никуда он не уйдёт,
Ему и так сполна досталось».

Процедил уж примирёно:
«Волк, волчара ты однако».
«Кость» в ответ приглушённо:
«Да, я волк, а не собака».

Оглядел взглядом гэбист
Этот труп, скелет ходячий.
«Хоть изменник и фашист,
Но боец то настоящий».

Повернулся и пошёл,
Сплюнув в снег со зла для смаку.
Вот ведь до чего дошёл,
Пощадил вдруг доходягу.

Вытер «Кость» в крови лицо
В строй вошёл, походкой шаткой.
В голове всё запекло,
Тошнотой противно – гадкой.

И в бараке вечерком,
На грязных, вшивых, людных нарах,
Он забылся тяжким сном,
Позабыв чуть-чуть о ранах.

Только мысль всего одна,
Перед сном промелькнула:
«Ещё день – и я живой.
Смерть мне только подмигнула.»