***

Роняет слезы над столицей липкий дождь,
Перекликаясь на бегу с холодным ветром.
Скольжу домой, где ты давно не ждешь.
И БМВ глотает километры…

Остановись, Наташенька, не уходи.
Я смогу исправить всё. Пожалуйста. Подожди.
Что произошло? Ведь всё было хорошо вечером…
Прости. Вот такая жизнь, делать нечего.
За что? Я думал, ты спишь и не слышишь.
Разбудил звонок. Я слушал, как ты дышишь.
Смотрел на твоё лицо, до слез доброе.
Это бы добро да поделить поровну.
Потом оделся, закурил, кофе выпил.
БМВ остыл, я со двора его вывел.
Ушел, руки твоей целуя шелк.
Загнал обойму, подавив чуть слышный «щёлк».
Вернулся в пять утра, устал и зол.
Закрыл в столе пропахший злобой «ствол».
Устал. И лёг в постель, укрыв твоё плечо.
Ну потерпи, малыш, совсем чуть-чуть ещё.
Остановись, Наташенька, не уходи.
И так устал «мотор» пахать в груди.
А хочешь – ляжем спасть сегодня в восемь?
Или на море? Никого не спросим.
Я отключу телефон, ты – свои нервы.
Ты же у меня была первая.
И потом никого лучше не было.
И остался лишь БМВ белый.
У меня все умерли и вымерли.
Мы за них вчера опять выпили.
У меня пять огнестрельных в войнах.
И еще два здесь, в городе вольном.
Я был нищ. Открывал силой двери.
В моей жизни перебор с кровавой Мэри.
«И мальчики кровавые в глазах»…
Мне еще рано бить по тормозам.
Ушла. В большой квартире я один.
Из алкоголя только крепкий джин.
Воняет елкой. Горький. Ну и что ж?
Не пить теперь? А с дымом джин хорош.
Ушла. Уснула в старых ранах боль.
Молчит душа. Твоё тепло несу с собой,
Зажав гранатой в потном кулаке.
Дурман и муть от водки в голове.
Живу. Всё также двигаюсь вперед.
Без твоего тепла который год.
Всё. Спать. Ложусь и лампу выключаю.
Люблю. Который год скучаю.