человек шагает, человек замедляет ход..

человек шагает, человек замедляет ход, у человека твоё лицо и так же изломаны пальцы. никто не видит, как крутит он колесо, возобновляя завод под музыку венского вальса. а дожди крапят побережья и бархат крыш, а прибой подмывает стены его темницы.
он крадётся тихо-тихо, совсем как мышь, тянет руки в прыжке к голодной залётной птице, но оковы держат за ноги, птица плетёт гнездо под холодным оконным намордником в ржавом железе. человек валится с чавканьем в грязь щекой, закрывает глаза и долго мечтает о снеге. птица стряхивает со слипшихся перьев пыль, затыкает пробоину в стенке своей спиной, и птенцы отрешённо глотают: паук, мотыль - всё становится пищей, что справилось с высотой, с дальностью неблизкой, больной, тюремной. человек ещё помнит: за ним кто-то шёл вдали по размытым тропам, по ельнику, во тлене, в саже-копоти, главное - во плоти. шёл так долго, что слился с еловым фоном, незаметным стал, как затёртый стяг. потерялся позже. осталось помнить.
человек лежит на чужих костях.
птицы клёкот срывается на невысокой ноте, ветер рубит мелкие, тонкие позвонки.
и не все птенцы расправляют крылья в полёте, и не каждый зверь способен лишиться ноги, чтобы из капкана вырваться в дряхлую чащу.
там, за перешейком, - лето и майский мёд, там люди видят цветные сны гораздо чаще, там колесо прокручивается вперёд.
человек засыпает сном старой больной собаки, снится свора щенков и ржаной размягчённый хлеб.
просыпаясь, он видит гнезда на окне остатки, и на веки ему опускается первый снег.
птицы выросли, птицы ушли далеко за взморье.
человек просыпается, делает шаг упрямый
и всё ждёт, когда же закончится трагедия о неволе
и он, снова шагнув, упадёт в оркестровую яму.