Чужая осень

Я жив, но помыслом вчерашним,
И осязанием тоски по лету,
Предчувствием больным и зряшным,
Стремлением к теплу и свету.

Что ж, снова на лесной опушке,
Но мысленно бреду пустыней,
Ни капли влаги в пилигрима кружке,
Лоб воспален гордыней.

Я не ценил привычную теплынь
Родного русского, торжественного лета,
В беседе с Господом - латынь,
Душа в чужом краю раздета,
 
Чужой церковный перезвон,
Мелькание чужих сутан,
Кадильный дым вползает на амвон,
Но я причастием не пьян,

Не околдован ритмом чужеродным,
Холодной статикой богослуженья,
Я болен говором народным,
Понятным мне с рожденья,

Российской звонкой суетой,
Церковной праздничной картиной,
Пустыня, я хочу домой
К реке, березам, хатам и овинам,

Туда, где в жгучую уходит синь
Молитва русского, торжественного лета,
Я не ценил его теплынь,
Теперь душа в песках раздета,

Затеряны к источнику следы,
Вокруг полощутся чужие флаги,
И в кружке пилигрима нет воды,
А в сердце радости, надежды и отваги.

Я на опушке, но чужого леса,
В песках реальности на уровне кошмара,
Здесь осень хороша, но слишком уж белеса
В отличие от русского, осеннего пожара.

  Осень 1976 г. Медвежьи Горы, Нью-Йорк