Порочный круг

… боялся привыкнуть. Можно было стерпеть все, что угодно: обвинение в мужском эгоизме, в потребительском отношении к женщине, даже в слабости и равнодушии. Обвиненный несправедливо, он, вероятно не чувствовал бы за собой греха и позволил себе простить упреки. Но в приобретении привычки следовало винить самого себя.
Было абсолютно ясно, что это не романтическое чувство, когда и недостатки ее становятся достоинствами, когда от сознания незначительной разлуки до боли сжимается сердце, когда охватывает ничем не объяснимый приступ восторга или тоски на глазах ничего не понимающих свидетелей, когда в любом постороннем мужчине спиной угадываешь потенциального соперника, противника, врага.
Но, приближаясь к ее двери, он чувствовал, как сладко начинает ныть там, где сердце, и в солнечном сплетении.
Но, прикоснувшись к ее плечам или пальцам, он ощущал что-то подобное «удару электрического тока».
Но, касаясь губами ее губ, он чувствовал ни с чем не сравнимый вкус соли и соблазна («чуть солоноват вкус любви»).
Он поступал, как ему казалось, достаточно рационально и последовательно. Действительно, его желания были просты, непритязательны и далеки от романтики.
Он хотел бы увидеть, как в свете лампы она работает со своими бумагами, сидя за столом или в постели, с ногами, в неудобной позе, то и дело отстраняя нависшую прядь.
Он хотел бы увидеть, как, усталая, она приходит домой, бессильно опускается на диван, запрокидывает божественно красивое и смертельно усталое лицо и освобождает расслабленные веки (такой болью переполняешься от этого… Первое время.), а потом с усилием улыбается, почувствовав на своих плечах его массирующие руки или услышав (нет, скорее тоже почувствовав) слово «мама».
Он хотел бы услышать, как в абсолютной тишине и темноте перед сном она шлепает босыми ногами на ощупь от будильника или телефона к своей постели в одной ночной рубашке (потом забирается на постель и чтобы согреться, прячет свои холодные ноги в его ногах, обвив его руками, заняв при этом замысловатую и одной ей доступную позу).
Он хотел бы почувствовать, как она еле слышно и абсолютно по-детски сопит во сне (хорошо, не сопит, а дышит).
Он хотел бы ощутить, как она сонно улыбается, разбуженная его неосторожным поцелуем.
Он даже говорил ей об этом, чем, вероятно, причинял излишнюю боль (как будто бывает другая, нелишняя боль). В ее глазах, разочарованных и неудовлетворенных, он читал немой (если бы только немой!) упрек: «А разве что-то мешает? Разве ты можешь только желать?» - и, возможно, была права.
Ну как, какими словами объяснить эту вечную, чеховскую неспособность человека сохранить чувство новизны? Загадка нужна, тайна, неизведанное … Ей – покой, постоянство, она стремится «совершить», «свершить». Ему – поиск, новое, он стремится «совершать», «вершить». В общем, разница, как между результатом и процессом.
Не мог он ей объяснить, а себе – признаться, что его «увидеть», «услышать», «почувствовать», «ощутить» не тоже самое, что «видеть», «слышать», «чувствовать», «ощущать» постоянно, всегда, вечно. Это же миг и вечность; миг полета – счастливый миг, а вечный или непрекращающийся полет – это уже для тех, кто любит тошноту, рвоту …
Он иногда думал: «Это только с нами такое или с женщинами то же самое? Почему это возможно вообще?»
Постоянная возможность видеть, слышать и чувствовать ее притупляет ощущения, порождает убеждение, что все так и должно быть, все идет своим чередом, а то, что она рядом, само собой разумеется. И тогда ошеломляющее, поражающее воображение становится обыденностью, привычкой.
Он знал, что она не будет ждать, а он сам не станет торопиться. Но он совершенно не ожидал, что она привыкнет к нему быстрее, чем он к ней.
Как бы там ни было, это их погубило. Может быть, поэтому он …
(1999 г.)