Варенье из времен года

*   *   *

Я чувствую биенье жилки
В оттаявшем весеннем дне,
Уют дождя, завет улыбки,
Дрожащей красками во мне,
Переливающейся, ясной,
Теплящей выраженье глаз.
Весна пришедшая прекрасна
И рождена играть для нас!

Стоит на сцене, чуть отбросив
Воздушный занавес ночей,
Светлей которых только грезы
Еще мечтающих детей,
Белей которых только первый
Малютка-снег на мгле травы –
Пахучих, пряных, сладких, терпких,
Весенних чаяний любви!

…Май вихрем мчится по дороге,
Ведущей к лету от зимы.
Весна устала, сбила ноги,
Уходит. Но остались мы,
Ее искрящиеся светом.
Мы снова помним, как любить!
Зовет нас дальше песня лета,
Уводит в небо жажда жить.


*   *   *

Золотой лист
Передо мной
Ветер швырнул.
Дунул в лицо
Осенней тоской.
Дверь распахнул.

Сердце стучит.
Крикну весне
Громко: «Вернись!»
Эхо, крича,
Вдруг в тишине
Скатится вниз.

Ливень пойдет,
Будет хлестать
Мне по душе.
Видно, теперь
Поздно мечтать.
Осень уже.


*  *  *

А. Н.

Я хочу написать про тебя
И про то, как петляет
По склону седому
От снега ослепшая электричка.
Я хочу написать про тебя,
Про пустую дорогу,
Про эхо, про стоны
Деревьев; про горькую эту привычку -
Не улыбаться,
Сколь сердце ни просит.
В глаза объектива
Ты смотришь с упорной надеждой глухого поэта,
Но если не живо
Звенящее, верное слово
По сердцу - не будет ответа.

Я хочу написать про тебя,
Про замерзшие руки,
Про вечное эхо,
Случайно разбитое глупым маем.
Я хочу написать про тебя,
Про лохматые мысли,
Про боль и про радость,
Про поезд - названья ему я не знаю.
Нет осуждения
И нет поддержки.
Бредешь ты устало
По сгнившим промасленным шпалам, шатаясь невольно
От ветра-шакала,
От странной, пугающей мысли
Про чай и тепло… Беспокойно.

Я хочу написать про тебя…
Не догнать тебя, путник,
Ведь ты не умеешь
Бесцельно на прошлое обернуться.
Я хочу написать про тебя,
Про закатное солнце,
Про то, что ты видел,
Чего не заметил, к чему не вернуться.
Что-то терзает
То слева, то справа -
Да разве понятно? -
Где вроде бы раньше душа обитала, скитаясь,
Да так и пропала -
Себя успокоила совесть,
Быть может, слегка улыбаясь.

Не могу написать про тебя…
Далеко ты в сомненьях,
А я - в правде жизни,
Которой не нужно тебя поучать.
Не могу написать про тебя
И про свет, что струится
Из глаз твоих карих,
Который ты опасаешься замечать.
Ветер осенний
Рвет листья, швыряет
В глаза объектива,
Унося безвозвратно сердцем затертые будни.
Тогда поспешила -
Догнать не сумела - прости мне.
Я просто люблю тебя, путник.

Я хочу написать про тебя…


Нарядив елку

Время свивается кольцами,
падая
к твоим ногам,
запорошенным
снегом седым.
И уже кажется,
лето не сменится осенью,
Кружева
не сплетет зима новая.
Пепельный дым
завивается не так, как в городе:
дышит и рвется,
боится разбиться
в абсолютно белом воздухе,
тянется к звездам;
а ты не слышишь,
как в окно он стучится.
Кирпичный камин
(почему кирпичный?)
стелет тепло.
Шаг за шагом,
твоим ли, моим,
падает каплями год.
Стареет, бедняга:
уже не дойти до черты,
и украдкой его толкает
в спину согбенную новое время.
Что же оно несет?

Кажется, бьют часы.
Улыбнись и разбей свой бокал
о мой.
И все-таки…
Что-нибудь загадай.


*   *   *

Я засыпаю с открытой форточкой,
словно с открытой душой иду к людям,
которым, как правило,
до меня нет дела.
На днях я опять похудела
и скоро стану прозрачной,
как свет, струящийся дымкой
в открытую форточку души.

Я боюсь, ты застудишь ноги,
щеголяя в тощих кроссовках
и с этой девицей,
у которой глаза – что окна
в моем никудышном доме.
Мне б однажды вас где-то встретить,
очарованно не заметить,
убедившись, что все в порядке,
и ты о руках и ногах,
и взгляд твой – немного отвыкла –
нежен.

Я устала жить в этом доме.
На днях обязательно сменю город,
буду писать приличные вещи,
смею телефонный номер
и тебя, конечно, забуду,
конечно, любимый,
конечно, город.



*   *   *
 
Я романтик. Я смотрю на солнце открытыми глазами,
я лечу по заплетенной в тугую косу дороге,
я ловлю невесомый прозрачный снег сухими губами
и курю незажженную сигарету на грязном балконе.
Я смотрю в сталь холодного неба, оттого что не вижу ни звука,
и дышать для меня в этой жизни – теперь – просто мука.

Я пытаюсь смеяться, по пастельному небу бегу, спотыкаясь,
и протягиваю людям ладони, веря открытой душою… и сомневаюсь.
В безнадежных объятиях ночи, где фонарь мне заменит луна,
я сижу на окне с подоконником пыльным одна. Тишина.
Я пытаюсь проникнуть в другие миры, потому что
в этом мире, глухом и слепом, как побитая птица, мне душно.

Наконец, забивая пробоины в мыслях гнилою травою залива,
я, давясь, восхищаюсь печальным, но чуждым закатом у моря,
и, когда день настанет, на солнце я вою тоскливо-тоскливо,
в колыбели веков убаюкивая, словно дитя, память о горе.
А оно, обнимая меня за шею холодной рукою,
свернется в мертвый клубочек, лишая покоя. Покоя.

Сигарета затухла совсем, хоть и не было спичек и света неделю,
но пропитаны темные волосы дымом удушливой ночи.
Пожелтевшие пальцы, как листья кленовые, мчатся по ветру в метели,
ведь у ног сделать шаг, только шаг по скользкой дороге нет мочи.
И, когда занавешу я окна глазами пустыми,
на сомкнутые губы скрипнут ставни словами простыми:

Ты романтик. Но глаза твои давно ослепли от солнца,
и дороги песком и травою навеки сокрыты от ощущенья.
Больше снега не будет, и звезд не сомкнутся на небе венчальные кольца.
Обожгла пальцы левой руки незажженная сигарета.
Ты от смерти сбежать сумела, хоть к ней и стремилась в бесплодном мученье,
но теперь ты у жизни разбитой – без права на выбор – живешь в заточении.


*   *   *

Я только вчера поняла: для творчества
нужны пустота вещей
и полное одиночество,
когда ты никто, ничей,
когда распирает сердце от слез и горечи,
а вокруг сотни палачей –
друзей, как их называешь ты –
суют советы и мятые цветы
кладут на твою могилу,
еще не выкопанную,
но уже купленную ими
на мятые купюры-мечты,
которые он разбазарил им.
А ты
Захлебываешься от горечи
и ищешь спасения
в не нужном ему творчестве.

Помнишь, как он потерял паспорт?
Смешной, глазастый…
Только пиши,
рифмуй неосознанно,
может быть, не дыши,
главное, не плачь – сердце может внезапно
скорчиться, разорваться и ринуться вскачь.
Мне бы его обнять, прижать,
выпить залпом его наследие,
жалкого, милого, слепого котенка,
у которого щеки, как у ребенка.
Мне бы ему под гитару спеть.

Нынче вечером я, наверное,
захлебнусь словами голодными:
не дописать, не дожить, не допеть…
Разбуди меня на рассвете.
Мне плевать, через сколько столетий,
но у нас будут семья и дети,
и, может быть, общая кровать.
На худой конец, раскладушка.
Душно.
Надо форточку отворить.
Надо лечь спать.


*    *    *

Я любила всю жизнь одного человека.
Я готова навеки лишиться рассвета,
Чтобы прожитый нами единственный вечер
Среди прочих миров в голове уберечь мне.

А сегодня в метро я видала старуху:
Закрываясь рукой, она плакала глухо,
А у стоптанных, стылых, хромающих ног
Трепыхался бескрылый желтушный платок.

Показалось мне – сердце горящее это,
Что уже похоронено, но не отпето,
За оградами кладбищ вселенских Любови.

Я готова навеки расстаться с Тобою,
Чтобы прожитый нами единственный вечер
От старухи седой удалось уберечь мне..


Твоя весна

А. Н.

Весна курила терпкий дым болот
И запропала в них – снега не тают.
Лишь облака над городом летают.
А минул год.

Да, минул целый год с весны другой.
Та тоже баловалась травкой, дура.
Промчалась, вспыхнув памяти аллюром,
И – что ж, в запой.

Ушла в запой из холода и льда.
Теперь другая голову морочит:
То подмигнет, оттает, захохочет,
То – с ней беда.

То с ней беда: замерзла и молчит.
Плесни, проклятая , ей водки пряной!
Снега не тают. Плещутся туманы.
Но жизнь бежит.

Но жизнь бежит – плевать ей на весну.
Да будет сердце радостью полниться!
Пусть два крыла твоя почует птица.
Храни весну.

Храни весну – она еще юна
И ветрена – ей только девятнадцать!
Она еще умеет ошибаться.
И это, знай,

И это, знай, в ней самое святое.
Живи и пой весну –
Будь жив и спет любовью.
И бог с тобою будь.
И счастие – с тобою.


*   *   *

На самом-то деле я страшно, кошмарно скучаю.
Читаю чужие стихи, чтоб забыться мгновеньем.
Слоняюсь ночами по кухне - заваривать чаю
себе и тебе - на две кружки - по всем воскресеньям
и пятницам, милый, становится странной привычкой.
Я вслух тебе книги по-прежнему тихо читаю,
болтаю о жизни своей, поседевшей, безличной,
в сатурнах молчанья ответ твой услышать мечтая.
Я ужин готовлю и жду с института мальчишку...
Рисую на стеклах венок из моих ожиданий,
листаю тобою когда-то прочтенную книжку,
а голову кружит от спрятанных в сердце рыданий,
а руки дрожат, прикасаясь к твоим посещеньям,
а взгляд теребит талый воздух, отсвеченный черным.
А все потому, что сегодня опять воскресенье.
Опять не вернулся. Как глупо, как жалко, как вздорно.

Я жду электрички, гуляю ветрами по шпалам,
ругаюсь сквозь зубы и рву сигареты на части.
Мне воздуха много - берите! - а времени мало,
Мне слов и советов хватает, но нет в них участья.
А ты где-то рядом, в одном городском межпланетье.
Я чувствую радость твою и скулю, когда болью
царапает нервы тебе. 
...Уплывают столетья,
тебя оплетая бездарно играемой ролью,
актер-недоучка. Мальчишка-мужчина.
Упрямство
меня доконает однажды, сгрызет и растопчет.
Нелепым скорбящее сердце своим постоянством
с тобою, мой друг, быть уже ни за что не захочет,
и в этом трагедия... (Громко, пожалуй). Лишь драма.
Лишь драма-малютка, тебе заварившая чаю
В твое воскресенье. Забыть не желая упрямо,
я снова надеюсь, что ты этот бред прочитаешь
и, может, поймешь.