Осенний сбор клюквы

Из сборника Птица и бомж


       1

«Вот – вокзал,
а вот – узкоколейка.
Между ними –
я рисую –
пруд.
Это – блики…
На воде уклейкой
рябь сверкает.
Ты стоишь
вот тут!

Скотный двор
находится
напротив:
в километре от тебя.
Смотри
на коровник
(это нечто вроде
длинного барака),
но бери

несколько левее…
За полями
ты увидишь
заросли ольхи.
За ольховником –
дорога,
тополями
вся обсаженная…
Ох, коварны мхи.

Не боишься?
Страшно на болоте!
Я бы не отважилась
одна.
Ни за что!
Ведь если топь поглотит,
пузырём-то
не всплывёшь со дна…

По дороге –
в сторону посёлка –
километра три пройдёшь,
а там…
повернёшь налево…
Кстати, ёлка
у тропы стоит.
Тропа к мосткам

приведёт сама.
А за мостками
редкий березняк…
рукой подать
до болота…
Шевелишь мозгами?
Дважды
я не стану объяснять».

       2

Вспомнив всё,
что Лена мне сказала,
я подумал:
«Даже на листке
из блокнота,
что сейчас в руке
я держу,
соседка набросала

план подробный,
т. е. разжевала
за меня
и положила в рот:
мол, глотай…»
И проглотил!
«Вперёд!» –

крикнул,
увидав вдали коровник.
Но забыл о нём,
как только Феб
в алой мантии
и золотой короне
вышел из-за туч,
а листья верб

вспыхнули огнём,
и загорелся
яркий блик
на запотевших рельсах.
Золотистая
клубилась пыль
в лучах.
В голове,
сидевшей на плечах

твёрдо,
мысль
безумная
мелькнула:
замахала
крыльями ушей,
синевы
глазами зачерпнула
и запела.
Penny Lane, Michelle –

песни Beatles
во мне звучали.
Глядя
на Светило,
я шагал,
хотя
Ветер ныл:
«Гляди, ослепнешь, дядя!»
Не ослеп.
Примерно, час спустя

оказался
в этой тёмной, дикой
чаще.
Если б я направил взор
не на Феба,
а на скотный двор,
я б не заблудился!
Гм.
«Найди-ка
самого себя!» –
сказал один
нищий,
жалкой плоти
господин…

       3

Так и не нашёл
ни тех кустов,
ни
тополей зелёных,
ни шоссе…
«Нету ничего! –
хоть тут и сдохни! –
Нету никого,
как будто все

вымерли!» –
ворчал я,
выбираясь
из гнилого леса
и о пни,
сучья и коряги
спотыкаясь.
В рюкзаке
зажимки лишь одни

и бренчали
(штуки эти Лена
мне дала,
чтоб в случае дождя
лист хрустящий полиэтилена
закрепить надёжно
мог бы я

на груди);
а сквозь стволы сухие
тлели розоватые поля;
каркали вороны,
как лихие
люди…
«Ну, куда же тополя

делись?! –
крикнул я. –
Как лица,
капы
хмурятся.
Всё смотрит и молчит.
Лишь осинник
шелестит и,
как бы
облако взбивая,
весь дрожит!»


       4

А поля болотом оказались,
да не тем,
которое искал…
Впереди осины разгорались.
«Никогда
на ветер
не пускал

алые червонцы
так поспешно,
как сегодня,
пьяница-октябрь!» –
усмехался я,
хотя, конечно,
было не до смеху:
будто тварь

жалкая,
дрожал я,
одинокий
человек,
отчаянно борясь
с ветром и дождём.
Скользили ноги,
то и дело
попадая
в грязь.

Я с трудом дышал.
Когда осинник
золотым крылом
ушёл во мглу,
я подумал:
«Много влаги в синих
тучах.
Как когда-то
на золу

и горячий уголь
 мы мочились,
потушить костёр стараясь,
так
и сейчас
на алый жар и шлак
тучи
(не от нас ли научились?)

мочатся…
Гори, гори костёр!
Полыхай
костёр зари вечерней!
Туч гряду,
гонимую течением
воздуха,
выносит на простор.

Кружатся…
Я тоже заблудился!..
В рюкзаке – ни клюквы, ни опят…»
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Вот и всё…
Наверно, простудился.
До сих пор
мозг
пламенем объят.


Октябрь 1996