Книга Случайная встреча

ДОРОГИЕ МОИ ЧИТАТЕЛИ! В связи с тем, что участились поиски в гугле и яндексе этой книги, должна заметить - ЗДЕСЬ ОНА ВЫЛОЖЕНА НЕ ПОЛНОСТЬЮ, а рабочий вариант (писала и сохранила для себя)
БУМАЖНЫЙ ВАРИАНТ книги "СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА" - отредактированный, дополненный, с последним интервью с актёром Георгием Вициным, с политиком Александром Лебедем и основателем организации микрохирургии глаза "ВЗГЛЯД" Святославом Фёдоровым,
а также с повестью "Красные тюльпаны, белая сирень" и рассказами в окончательном отредактированном и изданным мной варианте -
МОЖНО ЗАКАЗАТЬ МНЕ, автору, пока я ещё жива, по моему e-mail: kryl@mail.ru
С удовольствием вышлю каждому желающему по почте РФ.

                Поэзия
                Проза
                Публицистика




                СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА



                Светлана Крылова




                Слово к Читателю

Милый Друг! Позвольте называть вас так, уважаемый читатель. Ведь если вы открыли эту книгу – значит, мы уже друзья. Сент-Экзюпери очень точно сказал, что легко получить друзей, готовых помочь, но трудно заслужить друзей, требующих нашей помощи.
Открывающий книгу в наши суетные и непростые дни, тем более книгу не классика, а современника – уже требует, ищет новой информации и эмоций, отдыха и сочувствия. Духовной жаждою томим.
Это самая великая в мире жажда. И мы ищем источник. Ищем общения, своего автора, своего читателя, и обязательно находим друг друга.
Я долго шла к этой книге. Рукопись лежала в издательствах почти десять лет. Многие стихотворения были написаны гораздо раньше, зато другие, возможно, более «выдержанные», с большим сроком «вынашивания» родились недавно. И мне очень хочется, чтобы их «срок годности» - актуальности и читательского интереса – как минимум превзошёл срок лежания в столе издателя.
Милый Друг, горячо надеюсь, что в наших сердцах произойдёт созвучие, перекличка –  потому что только ради этого божественного созвучия стоит и писать, и читать. Так, курлыча, перекликаются птицы, радостно разговаривают друг с другом переливчатыми разноголосьями  колокольные звоны, целуются и подмигивают друг другу звёзды. Так общаемся и мы.
И если вы найдёте здесь строки о себе – значит, ура! Это значит, что жизнь – forever, поэзия – forever! Небо, в конце-то концов –  forever!

               


                Искренне ваша, Светлана Крылова  (подпись)



                СОДЕРЖАНИЕ:

                Стихотворения:

1. Курс на радость и удачу
2. Случайная встреча   (любовная лирика)
3. Страна рассветов, страна расстрелов (гражданская лирика)
4. В доме стало не хватать иконы (религиозная лирика)
5. Без дыхания (о поэте и поэзии)
6. Изюм     (короткие стихотворения)
7.      Палиндром

                Проза:
               
            повесть
Красные тюльпаны, Белая сирень

       рассказы:
Новорусские причуды
Хороший человек
Случай на рынке
Быть сильной
Родинка на левой груди
Записки на клочках
Ворчу
Сучий алкозельцер (или народное средство от пьянства)
Духовные катаклизмы


                Публицистика:

Интервью с Геогрием Вициным
Интервью с генералом  Александром Лебедем
Интервью с гениальным офтальмологом и политиком Святославом Фёдоровым






                КУРС НА РАДОСТЬ И УДАЧУ
         
                ***
В небе - Бог. Под окном - сирень.
В колыбели  малютка-сын.
Жизнь - занятная карусель,
Снова сделан виток один.

Я - кормящая мать. Тружусь:
Покормить, поиграть да спать.
Ты прости уж, святая Русь, -
Недосуг мне тебя спасать.

Пока думает Дума пусть,
Поп поклоны кладет Кремлю,
Возрожденную свою Русь
Я грудным молоком кормлю.



           УТРО
В нежном облаке - синие проруби.
Воробьи завели дребедень.
Над Москвой летят белые голуби.
Будет солнечным новый день!

Плед рассветный на рощу сброшен -
Цвета спелого персика шёлк!
Боже! Как же твой мир роскошен.
Как же жить-то в нём хорошо!      


          Я ВЫХОД ИСКАЛА ИЗ ДЕДОВА САДА
Я выход искала из дедова сада -
к клокочущей жизни, кипящей весельем,
общеньем столичным. Навзрыд новоселья
просила душа в скучный вечер осенний!

Но в спешке московской  упасть – неизбежность,
Застольных бесед красноречье -  пустое.
…Вернулась - шуршать облетевшей листвою,
смотреть облаков розоватую нежность.

Здесь запах увядшей листвы у перрона
до боли родной - пахнет Яблочным Спасом,
сосной и костром, И всевидящим глазом
косится знакомая с детства ворона.

Я поздно прозрела, но этому рада,
что есть у души моей место уюта,
что выхода нет из волшебного сада,
и что все дороги – от сюда  до сюда.


              ЗОЛОТЫЕ РЫБКИ
А в аквариуме рыбки у соседки золотые!
Их всё меньше – видно, ночью отпускает рыб своих.
Жить в неволе – наказанье, и всего за три желанья
Обретает жизнь морскую снова каждая из них.

Отпускает, твёрдо веря, что останутся за дверью
Неудачи и тревоги. И бормочет наугад:

- Не хочу других наград, лишь бы друг мне был бы рад,
Лишь бы муж не изменял, лишь бы сын не воевал!

Я не знаю, правда это, что чудес на свете нету?
Может, счастье у соседки не чудесное, а так?
Она с мужем неразлучна, с сыном всё благополучно –
И из армии вернулся, и в работе не дурак.

- Не хочу других наград, лишь бы друг мне был бы рад,
Лишь бы муж не изменял, лишь бы сын не воевал!

В доме новенькая люстра, а в аквариуме – пусто.
Всё у них легко и просто, от добра добра не ждать…
- Где же рыбки?                - Сдохли рыбки!
Не могу сдержать улыбки! Я-то знаю... Что я знаю? –
Больше нечего желать!

- Не хочу других наград, лишь бы друг мне был бы рад,
Лишь бы муж не изменял, лишь бы сын не воевал!



           МОРОЗ
                отцу О.И.Крылову
Вот был мороз! - всему венец!
Синицам - смертная угроза.
Дубы взрывались от мороза -
Так мне рассказывал отец.

Их разрывало - слышал сам
Из леса "пушечные взрывы",
в стволах мальчишкой наблюдал
морозобойные надрывы.

Под сорок градусов мороз!
Силён и смел, как наши деды.
Фашистов изводя всерьёз,
Мороз одерживал победы...

Но время шло, и он ослаб.
И Русь на время - тоже, тоже.
И "новый климат" - божий раб -
Конец эпохи подытожил.



        ОСЕНЬ ЗАЖГЛА СВЕТОФОРЫ
 Осень зажгла светофоры.
 Листья резные - рАзны.
 Осень творит узоры
 Жёлтым, зеленым, красным.
 Утром в рассветной роще
 Небо спустилось ближе.
 Месяц - котёнок тощий
 Облако-йогурт лижет.
 Солнышко плещет в лужах.
 Ливень пошёл кленовый.
 И в человечьих душах
 Грустно, свежо и ново.


               ***
А в Москве бушует осень,
На Тверском - кленовый ливень!
Почему никто не спросит:
- Ветер-ветер, ты счастливый?

В этом городе абсурда,
Где октябрь звучит как ретро,
Здесь не принято под утро
Задавать вопросы ветру!

Что тут? Похороны? Свадьбы?
Всюду пышное убранство.
Мне не терпится, узнать бы -
Кто венчается на царство?

В листьях - шорохи столетий,
В людях - тяжести до стона.
Я лечу как белый ветер
И… как белая ворона.
 
 

          РАННЕЕ УТРО
Волнительно бродить весной по саду,
Когда едва трепещущий рассвет,
Полнеба осветив своей лампадой,
Пролил огонь на яблоневый цвет!

А у тропинки тихо и пугливо,
Стыдясь своей чарующей красы,
Кокетливо стоит и молчаливо
Черёмуха в жемчужинках росы.

И лунный блин – изменник звездной ночи -
Уныло смотрит, словно господин,
Как, покраснев, Сирень взметнула очи
На вдалеке седеющий Жасмин!
                1985 г


               
              ХОЗЯЙКА
                Клавдии Федотовне Карповой 

- Как жилось?
- Не голодно – не сладко.
На лице – привычная усталость.
По крупицам бедность собиралась,
Чтоб потом прикинуться достатком.

Очень аккуратная заплатка
На скрипучем кресле.
- Ну, присядь.
- Вот вам к чаю - торт и шоколадка…
- Ну, зачем потратилась опять?!

В век стяжательств, алчности, цинизма
На нее смотрю, как на музей.
Эх, бабуля! –  призрак коммунизма,
Вечная, как римский Колизей.

Пережив блокаду Ленинграда,
Сына и страну СССР,
Говорит – ей ничего не надо,
Вот живет - и жизни этой рада,
Молодым вот нынче – трудновато,
И ей жаль… меня вот, например!

В воздухе – остатки корвалола.
А глаза… Нет, я не опишу.
Так глядят, пожалуй что, с иконы,
Если редко в храм я захожу.
             
 
         ОДОЕВСКИЙ ВАЛЬС
Над Братской могилой летят облака,
И снег под ногами хрустящий,
Как будто незримая чья-то рука
Укрыла от холода спящих.

Всё дальше и дальше уходит война,
У вдов уже высохли слёзы.
На плитах – моих земляков имена
Блестят и искрят на морозе!

За каждой фамилией – целая жизнь,
Как плёнка оборвана где-то.
Светлы эти души, взлетевшие ввысь!
И каждая смерть – конец света.

Когда мы в вечерней густой тишине
В родной возвращаемся город,
Встречает нас всадник на белом коне –
Одоевский Символ Свободы.

Цена у свободы, увы, велика.
Покой вам, безвременно спящим!
Над Братской могилой летят облака
И снег под ногами хрустящий…

               
                ЗАПАХ ЖИЗНИ МОЕЙ
Мои будни пропахли газетой, вином, сигаретами,
Кремом мужа чужого, слезой, репортажем с войны.
А хотелось бы, чтобы как в Детстве – теплом и конфетами,
Мандаринами, ёлкой, отсутствием чувства вины.

Нам иные предвидились дали большой переменою
В старой школе несносной, где окна смотрели на лес!
Наша зрелость нам зрилась смешной и такой недозрелою! –
Белой птицей беспечной, парящей по склону небес.

…вот и Завтра моё, сочинённое Детством, пылится…
С позолотой ларец – в нём химчисточка памяти матовой.
Мои будни пронизаны буднями.    Офисом, лицами…
А хотелось бы, чтобы как в Детстве – цветами и птицами,
Не «Мартини Бианко», а сказкой и соком гранатовым.



            ПРАВДА И ЛОЖЬ
                "Правда смеялась, когда в неё камни бросали,
                - Ложь это всё и на лжи одеянье моё..."
                В.С. Высоцкий
Ложь к Правде стучалась -
Открылися двери...
Грязный ушат опрокинула смело!
- Ктой-то сказал, ну а ктой-то - поверил...
Правда не в курсе, в чём, собственно, дело?

Ложь ждёт оправдвний,
Ложь жаждует сплетен!!!
А Правда - платком утирает лицо.

...Читатель, ты тоже, наверное, встретил
в пути своём Ложь?
                Сам - не будь подлецом?


              ***               
Бог подумает о хлебе,
Чтобы жили мы не плача.
А две радуги на небе –
Это редкая удача!

Жили мы не для наживы,
С творческой самоотдачей.
Но ещё мы живы, живы! –
Это редкая удача.

Впереди все будет чудно,
Мы любимы! Это значит –
Будут праздничными будни! –
Это редкая удача!


                ***
Полнолуние. Два часа ночи.
Плюс двадцать шесть. Духота. Дождь,
Который лишь траву мочит,
Не в силах пробить, превозмочь
Спрессованный смог, ядовитую плёнку
Между планетой и небом.
Земля
Пыхтит, пузырится по лужицам тонким
Бензиновой радугой, тщетно моля
О скором спасении. На перекрестках
Огни светофоров шалят от жары.
Радиоактивного ливня розги
Нещадно стегают жилые дворы.
                19 июля 2008 г.


           ЯГОДЫ БАРБАРИСА
                "Браслет из барбариса на узеньком запястье…»
                1985 г               
Ягоды барбариса
Брызнули алой кровью.
- Кровь на расшитой блузке? –
слышу вопрос немой.
- Ягоды барбариса!...

- Это кровит распятье.
Мне этой ночью грустно.
Побудь со мной.

Ешь мою плоть со вкусом
Кислой трезвящей силы!
Только твори искусно,
Помощь мою – лови!

Ягоды барбариса...
Лакомство детства! Сладко.
Необъяснимо вкусно -
Вкус неземной Любви!
                10.10.10 г


            БУЗИНА
Куст бузины – свидетель божьей сути,
Ты раньше был кокеткой молодой,
Которая боялась, что осудят,
И не была честна сама с собой,
Созрела злой в саду скупой элиты –
От страха, от несбывшейся мечты.
И пропитались ядом той обиды
Твои, такие красные, плоды!
                5 августа 2008 г.



     НУ НЕБО НЫНЧЕ - ПРЯМО ПЛАНЕТАРИЙ!
                «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека»
                А. Блок
Ну Небо нынче! – прямо планетарий!
У Неба оспа – неземная сыпь!
Стою, от удивленья рот раскрыв,
И от восторга грудь щемит и тает.

Ночь. Школа. Фонарей – в помине нет.
Но Небо – даже пьяный станет трезвым!
А кто-то ранен листопадом в сердце –
И приглушён на кухне яркий свет.
И скорая сигналит у подъезда.


   
                В ДЕРЕВНЕ
1.
Я плела венок из одуванчиков,
Изредка вплетая васильки,
И косилась на приезжих мальчиков,
Голавлей удящих из реки.

Городские мальчики в кроссовочках
Хороши, особенно один…
Как их ненавидел Мишка Корочкин,
Мой сосед и лесорубов сын!

Он их ненавидел, словно рыбий жир,
Как буржуев – отрок батрака!
          Он сопел-сопел и вдруг как выбежит!
И спихнул всех в речку с бугорка!

А потом прошмыгал ко мне кедами,
Протянул  букет из васильков,
«На!» - сказал. «Не надо,  – я ответила. –
Как-то обойдусь без дураков»!


2.                сестре Люсе
Зарябила река. Будет сильной гроза.
-  Побежали! Бери своё платье!
На огромной кувшинке дрожит стрекоза,
Как зеленый капроновый бантик.

На клубничный бугор, по ромашкам – домой
Две сестренки с июньского пляжа.
Апельсиновой нитью сквозь дождик грибной
Солнце-пряха прядет свою пряжу.

3.
Грядка цветущей картошки!
Нету прекрасней цветов.
Ставни резные окошка,
рыбный удачный улов.
Речка – великое средство
от недоверья и лжи.
Здесь обронила я Детство?
Или вон там – в тёплой ржи?
Или вон там – на полянке,
 где земляника цветёт?
Или в дупле коноплянки,
что меня в гости зовёт?
Что-то взгрустнулось немножко...
Радуга в Небе кольцом.
Ставни резные окошка.
Дом со скрипучим крыльцом.


       ДЕРЕВНЯ
Ах, какая трава луговая!
Деревенский забытый простор.
Свистнет ветер зеленый, играя,
И панаму сорвет, словно вор.

И панама летит, кувыркаясь,
К горизонту, к заре - кумачу.
На ветрило беззлобно ругаюсь:
«Ну, верни, хулиган», -  хохочу.

И мне так хорошо и привольно
В этой, Богом забытой, глуши!
Только сердцу становится больно
У погоста в церковной тиши…

Я вернулась! Соловушка, спой мне,
А ты, бабочка, польку пляши,
Если я хоть немножко достойна
Этой вечной безгрешной души!



        Я ЛЮБЛЮ ЭТОТ ГОРОД, КОТОРОГО НЕТ
Я люблю этот город, которого нет,
Мной придуманный быт развесёлый.
Там гуляет любой, во что хочешь одет,
Ну а хочет – гуляет и голый.

Он садится на поле и смотрит рассвет,
Может так просидеть до заката.
Потому что в том месте, которого нет,
Все раздольно живут и богато.

Не болеют там дети, не мрут старики
И никто никому не помеха.
Там животные кормятся прямо с руки,
Потому что не носят там меха.

Каждый житель там – гений, творец и поэт,
Круглый год поспевает черешня…
Я люблю этот город, которого нет.
Но когда-то он будет, конечно.



        РУССКАЯ БАЛЛАДА
Синий сарафанчик в крупную ромашку,
Сладкий запах флоксов, терпкий – бузины.
Молодая мама шьет сынку рубашку.
К Троице нарядным будет ее сын.

Очи - василечки радостью сияют,
Швейная машинка как сверчок трещит,
Сладкий запах флоксов в окна нарастает,
Ласточки так низко - знамо, задождит…

Поутру спустились светлые туманы,
Спрятали под мышку стеклышки росы…
Спят отец и мама, но проснулся рано,
Подошел к окошку их трехлетний сын.

Удивленно видит – дым какой-то странный.
«Вот они какие! Сказочные сны!
Стелятся уютным мягким покрывалом,
Снятся моей маме», - так решает сын.

Скрипнула калитка в доме деревянном,
Вышел в сад рассветный открыватель тайн.
Маленькой ладошкой трогает туман он.
Жалко, что на ощупь – никакой туман!

…Шли-спешили годы, приближали драму
В девяносто пятом, в грозной во Чечне…
Ворвалась вороной черной телеграмма –
Он погиб солдатом на лихой войне.

Родина надела чистую рубашку
И вернула маме в цинковом гробу.
На граните – мальчик в форменной фуражке,
Под гранитом – тело с пулею во лбу.

«Господи, за что же?!» - мама голосила,
Ласточки издали человечий крик,
Смерть своей косою флоксы покосила,
И туман над полем стал седой старик…

Синий сарафанчик в крупную ромашку,
Сладкий запах флоксов, терпкий – бузины…
В молчаливом доме окна нараспашку –
Там безумно мама сына ждет с войны…



      ***      К.Кехаиди
Лубочная картинка –
Цветы и земляника.
К тебе я так привыкла,
Висишь ты и виси-ка!

…Зимою на рассвете
Завариваю кофе,
А ягоды – на стенке!
Им холод просто пофик.

Не вянут эти астры,
Расписанные маслом,
Не киснет земляника –
Отборная, взгляни-ка!

Лубочная картинка
Художника и друга:
Цветы и земляника.
А за окошком – вьюга!

Ой, милые девчата,
Он был еще поэтом,
Навечно припечатал
Мне солнечное лето!



                АЛИБИ
Кто учинил пожар вечером в октябре?
Алым огнем пылал клён на моем дворе?!
Это не я, не я! У меня было алиби:
Я в этот вечер пел,
пел о любви.

Кто светлой ночью в сад к нам напустил мороз?!
Красной калины куст заледенел-замёрз!
Это не я, не я! У меня было алиби:
Снились мне в эту ночь
сны о любви.

Кто же придумал смерть, кто же её создал?
Кто же нарисовал в жизни такой финал?
Это не я, не я,    вот мое алиби:
Я, как бессмертный, пел,
пел о любви!


             ***
Отчего черны твои плоды,
очень черноплодная рябина?
Почему белы твои снега,
слишком белоснежная равнина?

И зачем равнЫ перед тобой,
Боже, и спаситель и убийца?
До доски дубовой гробовой –
все равнЫ – упиться иль ужиться.

Почему – черны мои глаза?
И за что – белее света нету? –
Хоть в себя глядись, хоть – в небеса:
свет там одинакового цвету!

И тетрадь – бела. Чернилом – ночь.
И березка – в крапинках тревоги.
Словно нету силы превозмочь -
ЧернобЕлом едут мои дроги.

…Ночь была черным черна – как ночь.
Мышь в углу давилась сухарями.
Торопилась стылыми дворами -
к милому - шальная чья-то дочь…

Показаться ей тогда могло –
чей-то взгляд... Крылом коснулся лебедь?
Это Бог не спал, на трудном небе
все сортировал Добро и Зло.

Выходили части неравнЫ
Бог смотрел, как девочка грешила -
Спотыкаясь, дурочка, спешила
к милому - глаза черным-черны!

Этот милый - мужем был чужим,
этот муж не ей был в жизни нужен.
Дождь с небес пошел - она по лужам!
Лишь дрожали божии весы...

Отчего черны твои плоды,
очень черноплодная рябина?
И везут дорогой слишком длинной -
дроги от беды через сады...


        СТРОИТЬ К НЕБУ ЛЕСЕНКУ
Жить бы в одиночестве, жить- да не тужить!
Выскоблить бы дочиста днище у души!
Жить на свете светленько, жить - не горевать!
Строить к Небу лесенку, строить-разбирать,
Строить в Небо лесенку, строить-разбирать...

Сколько там построится? Что отведено?
Плохо быть любовницей, хуже - быть вдовой.
Лишь бы не напраслина, не людская зависть.
И кругла б и масляна детям жизнь досталась!

Лишь бы не напраслина, не людская злость.
Жить бы кругло-масляно деткам довелось!



            ВСЕ ВЕРНЕТСЯ
Вдруг все вернется – силы, как в бою,
И кто-то скажет «Я тебя люблю».
Друзья коммуникабельность мою
Восславят. Станет в жизни, как в раю –
Ни СПИДа, ни войны и ни чумы!
Прадедов праха стать достойными
Должны же мы? Хоть завтра, хоть потом,
Чтоб ощущать их телом под дождем –
Пра-пра своих, и будущих, и их –
Живущих матерей своих, отцов.
Вернется все: румяное лицо,
И свежесть глаз, и творчество – для вас,
И запах свежескошенной травы,
И смех, и обращение на Вы!
И красочный роскошный светлый мир
Откроется дыханием вторым!


                ***
Не мечтайте о славе, а мечтайте о лете!
У июньского солнца безопасней лучи.
Вы себя не жалейте, а другого – жалейте,
Вот тогда и для грусти не найдется причин.

Не мечтайте о злате, а мечтайте о брате.
С близким радость делить – нет богаче богатств.
А за счастье земное не монетами платят.
И улыбки любимых нам никто не продаст.





            ***
Подкрашены закатом облака,
Несут свои румяные бока
В оранжевую призрачную даль.
Ну кто их там позвал издалека?

А вечер пахнет теплым молоком.
Мне этот вечер кажется знаком.
Как будто бы волшебником ещё,
На радость мне, из детства возвращён.

Почудится на миг, что впереди
Все лучшее – ты только погоди!
Забудется, что годы пронеслись,
Прошли мечты, да так и не сбылись.


                ***
Мир рушился не раз, не два, а двадцать.
И гаснул свет, и не хватало слов.
Похоже, умирать и возрождаться –
Привычное занятие миров!
Все призрачно. Что будет, я не знаю.
Не хуже, чем бывало, а пока
Причудливые формы обретая,
Плывут, плывут по небу облака.


          НАРИСУЙ МЕНЯ ЖЕЛТЫМ МЕЛОМ
Нарисуй меня красной гуашью,
Потому что сегодня я плачу.
Потому что мой день вчерашний
так рифмуется с неудачей.

Нарисуй меня синей птицей,
Прикрепи бумажные крылья...
Не летится ей? Не летится!
Ведь у крыльев нет даже перьев!

А с пластинки звучит Вивальди,
А в деревне вода в колодце.
Нарисуй меня на асфальте
Желтым мелом, а рядом – Солнце!


         МАЛЬЧИК
В моем дворе шарманщик
Накручивает душу
На свой волшебный ящик
До сокровенных слез.
А с ним худущий мальчик,
Похожий на Гавроша,
На детство мое тоже
Немножечко похож.

Вещал старик негромко
О Жизни и Спасеньи,
О Мести и Прощеньи,
Коварстве и Любви.
И редкий из прохожих
Кидал им медный грошик,
И шустрый мальчик ловко
Копеечку ловил.

И знал  о жизни мальчик
Немного и немало,
Был взгляд его лучистым
И светлою душа!
Он знал: чего не купишь –
Дается в жизни даром.
А все, что стоит денег,
Не стоит и гроша!


        ДРУЗЬЯМ ПО ЛИТЕРАТУРНОМУ ИНСТИТУТУ
Было ж, время, ты очаровательным!
Лебедев сложил мне мадригал,
И Ошанин был ко мне внимательным,
Степанцов мне замуж предлагал.
 Я про всех скажу, теперь ведь можно же? –
Время вышло, юность – далеко.
Пеликан кормил меня мороженым,
Обещая быть под каблуком.

Каждодневность – это же не лирика.
Сторонилась творческих мужей,
Вышла я за физика, за физика!
Убежала с общих этажей
Домика на стрите Добролюбова,
И была, наверное, права.
Но нашла же физика на лирику -
Улетела в поле голова!

…Пеликана спела Лайма Вайкуле,
Степанцов сказался молодцом –
Повернул судьбу к себе лицом,
Попой к людям. Но в житейском вакууме
Кто – не оказался подлецом?!
- Те, кто не украшены венцом.
Либо – совесть, либо – сразу в дамки:
Выбор был непрост, в конце концов!

…Хоронили мы повес отчаянных,
тех, кто живы, редко видим, но
вместе мы уже не пьем вино,
и стихи уже не посвящаем мы…
Выткано студенчества панно
и висит в чуланчике печальном
памяти. Как старое кино.


                Константину Григорьеву
           ДРУЖБА
Дружбу пронести через года –
Так бывает. Только иногда.
Радости, печали; солнце, лед –
Процедура времени идет…

Но века для Дружбы – не беда!
Так бывает. Только иногда.


Разные у Дружбы города.
За моим окном уже Париж.
За твоим окном – моя Москва.
Знаю: ты по зову прилетишь.

Дружбе расстоянья – ерунда.
Так бывает. Только иногда.

Через испытанья всяких лет,
Через бытовухи мелкий сор
Горьких бед и радужных побед,
Новых встреч и неизбежных ссор –

Дружба тихо скажет «навсегда».
Так бывает. Только иногда.

На дворе то сухо, то вода,
То снега дворы убрали дочиста.
Нас в разлуке греют имена –
Милые от имени до отчества!

Стонут телефонов провода.
Так бывает. Только иногда.
                декабрь, 2007 г

             ***
Смотри, как зеркало становится окном
в ту неизвестность, где сплетенья тени,
Полёт души и строгий окаем
Реальности. Два мира параллельны.

Никто тебе не скажет, почему
Ты одинок в миру себе подобных.
Не спрашивай об истине голодных.
Запрись в своем бесхитростном дому

и ощути блаженство пустоты,
Незримо наполняющейся смыслом,
Когда, с холодной вечностью на «Ты»,
Вдруг понимаешь – без особых выслуг

Любим – уже за то, что в мир проник,
капризы тела исполнял умело,
Любим за то, что примеряешь лик
по образу, рисованному мелом.

Еще за то, что старые часы
и сердце – остановятся когда-то.
И пошатнут небесные Весы
две даты.
Неподвластные Две даты!


               
         ТАК ГОРЯТ ФОНАРИ В МОСКВЕ
Так горят фонари в Москве,
Что бросаю на снег две тени.
Тени обе бегут в смятении,
И перчатки теряют две
С одинаковых рук. И вдруг
Обгоняет одна вторую…
Я, наверно, и впрямь рискую,
Что в ночи без друзей-подруг,
Что бегу, обгоняя тень,
И догнать не могу другую.

Эти тени - моя печать:
Близнецы в позолоте звездной.
Убежать от себя не поздно,
Чтоб с нуля новый день начать!
Марафон двух теней. И вдруг
Обгоняет одна другую,
И перчатки теряют с рук,
И моей головой рискуют!
Млечный путь им рисует круг.
Кто же выдумал ночь такую?!


        ФИНТИФЛЮШКИ!
У меня есть все, что надо
И чего не надо – тоже:
Финтифлюшками ограда,
И синяк на пьяной роже.

Та ограда ограждает
Палисадник весь в цветочках,
А синяк мой подтверждает,
Что не трус я, это точно.

А жена? А дом, снаружи
Весь увитый виноградом?
- Это то, что в жизни нужно,
Это то, что очень надо!

Можно жить без финтифлюшек,
Кто же спорит? Я согласен!
Но без этих побирушек
Жен – мужик весьма опасен.

Но без дома и без сына,
А порой и без фингала,
Мало быть неотразимым,
И умнейшим –  тоже мало!




         ***
Не надо мне тяжести власти-
Свободной душою дышу!
Причастность свою, как причастье
В березовом храме вершу!

Мне - листьев опавшее злато!
Мне - грешной любви звонаря!
Я - утром совсем небогата -
Ночами богаче царя!

Не надо мне славы, не надо –
Не стою я этих сует.
Мне в каждой награде - расплата!
Мне в каждом упреке - привет!


 


   

    ВСТРЕТИМСЯ НА НЕБЕ?
Жизни рвутся прямо на глазах!
Мой знакомый в понедельник умер,
У него был дом и черный «бумер»,
И жена в бриллиантах и слезах.

А вчера скончался наш сосед,
С детства знаю, жизнь – как на ладони:
Одинокий, жертва алкоголя,
Хоронить его –  а денег нет.

Жизни рвутся прямо на виду,
Каждый тянет смерть свою как жребий.
Я стою и мыслю ерунду:
Как они там, встретились на небе?



            ***
Вот была забота – дом, семья, работа.
Но служить оставил, дети подросли.
И теперь все страсти – море да погода,
Свежую ли воблу к пиву привезли.

Вот была забота – что там скажут люди?
Лишь бы по теченью поплыла ладья!
А теперь неважно – хвалят или судят.
Сам себе начальник, сам себе судья.



      


















                СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА





         ТЫ МНЕ НУЖЕН
Ты мне нужен, когда весна
И когда листопад и лужи,
И когда снегами даль полна –
Ты мне нужен.

Добрый, нежный, ворчливый, злой,
Недоверчивый, простодушный…
Понимаешь ли? Ты любой –
Ты мне нужен!

 Когда грустно, когда смешно,
Когда солнце в груди и стужа –
Понимаешь ли, всё равно
Ты мне нужен.

Ты для счастья, для слёз и бед,
И чтоб стих мой был с Музой дружен,
Для падений и для побед –
Ты мне нужен!
                1987 г, август



                К***
Кто-то шепчет: будь нежнее…
Кто-то просит: будь попроще.
Кто-то требует: будь верен
И в разлуке не забудь.
Ну а я тебя прошу: просто БУДЬ.
                ноябрь 1989 г

 

             
                К***
                ***
Жила – до моря пять минут!
А так мечталось – в Море,
Где ветры дикие ревут
С волной прибрежной споря,

Оставив свой Нептунов кров
Русалки томно кличут
Ночных пловцов и рыбаков –
Любимую добычу!

Казалось – дотянусь рукой!
Вовсю кипели страсти!
Но выпал с Дамою Другой
Король крестовой масти…

Боялась – люди не поймут,
Рвала себя на части…
Жила – до Счастья пять минут!
А так мечталось – в Счастье…
                1988 г


           ГОЛУБЫЕ ГВОЗДИКИ
                К***               
                Никто у нас былого не отнимет…
               
Ташкент. Ноябрь. Мы рядом – Я и Ты.
Осенняя узбекская погода –
Теплынь! Любовь…  Какое время года?
И эти небывалые Цветы...

Гвоздики? Голубые? Что за сорт?
Такой букет никто мне не подарит!
- Искусственные?
               - Нет, наоборот,
Таких цветов в России не бывает.

Ташкент. Ноябрь. Теплынь. И Я, и Ты.
Моменты Счастья в прошлое не канут!
И цвета Неба нежные цветы
До смерти в моём сердце не увянут.



         КАРЕГЛАЗАЯ, СПЛЯШИ НАМ ЦЫГАНОЧКУ
Кареглазая, спляши нам цыганочку,
Разовьются по спине косы черные!
Синеокий мальчик тешит гитарочку,
И,глядит, смеясь, в округу просторную.

Красна девица зарделась, замешкалась
И бросает взгляды - быстрые молнии!
Упадёт судьба орлом или решкою?

...Исполняет птаха партию сольную,
И ласкают бархат плеч руки сильные,
И трава мягка – недавно покошена,
И текут озера карие в синие,
И гитара в палисадник отброшена.


                ***
Звёзды сыплются – незагаданы,
Невостребован шквал светил.
"Пусть ты будешь со мною рядом".
И ты был.

Где теперь ты? Какое знанье
Дать мне силятся Небеса?
Звезды сыплются в наказанье -
Мне в глаза.

И зачем это в мире праздник,
И кому - неземной салют?
И когда средь счастливых разных
Нас найдут?!

              ***
Что связывало нас - оборвалось.
Так беззащитно рвется паутина.
И расставанье наше беспричинно.
Наверно, что-то в звёздах не сошлось.

Кому теперь скажу: "Не уходи"
И побегу босая и в халате,
В волнении переходя на Вы,
Вымаливать: "Останьтесь, Бога ради!"

...По-прежнему синеет Небосвод,
Но для меня остались Вы  загадкой.
Я боль свою, как незаконный плод,
Ношу украдкой.


           ЛЮБОВЬ
В условиях капитализма
Есть нерушимое клише –
Любовь! – прививка от цинизма,
Землетрясение в душе.

Короткое прикосновенье
И – электрический разряд! -
В нём радость, ненависть, волненье,
Чувств человеческих парад!

Любви особая харизма –
Любые будни хороши!
Любовь – прививка от цинизма,
Землетрясение души!


          ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЛЮБВИ
Он так ее любил, как мама любит сына,
Как скупость любит деньги,
Как любит ночь Луна.
Он так ее любил! Неистово и сильно,
Что взял… да и убил, когда заревновал.

И зверем зарыдал, и, труп её лаская,
Кричал ей: «Ты жива!»
Шептал ей: «Оживи!»
И сам сошел с ума, обман не принимая -
Бессилен поцелуй живительный любви???

Обязана ожить прекрасная принцесса!
Он целовал ей лоб
и губы целовал.
И страшными вращал зрачками, словно бес он.
И свято чуда ждал.
Так свято чуда ждал,

Что сказка ожила – родная улыбнулась,
И провела рукой
Ему по волосам…
Все было точно так! Ночь тихая разулась -
Шагами не спугнуть,
Шепнула «стоп» часам…
Он просто умер сам.


    
                К***
Я давно тебя забыла
 и не стану вспоминать.
Моя гордость, моя сила – 
В помощь верной мужу стать.

Но сегодня утром рано
ты прошёл перед окном.
Я с навязчивостью странной
Лишь и думаю о том.

Моя гордость, моя сила –
Под следами на снегу.
Карих вишен, вишен милых
Блеск забыть я не могу.
                1989 г, декабрь      

               
          НЕ В ХЛЕБЕ ЕДИНОМ ПОТРЕБА
                Сыну Ване
Не в хлебе едином потреба. Не меньше нужны паруса
И цвета июньского неба любимые мною глаза.

Дай волю людским окаянствам, чтоб жизнью насытиться всласть!
Но светят простым постоянством, чтоб не было больно упасть –

И в штиль, и в штормящее слепо, где звёзды взрывает гроза –
Они, цвета ясного неба, любимые мною глаза!



         
               ВЫ, КОНЕЧНО, УЙДЁТЕ
Вы, конечно, уйдете, и останется песня
В нашем городе светлом и в роскошном дворе.
В президентской столице стало сытно и тесно.
Знаю, Вы улетите за моря в сентябре...

Я за Вас опасаюсь, и свой страх не скрываю
В золоченом ларце, как Кощееву смерть.
Вас оставить не сметь мне: пропадете в Варшаве,
Или где-нибудь в Ницце Вам до гроба терпеть?

За границей назначу я Вам встречу и только.
Как же вы улыбнетесь, увидев меня!
И отшутитесь мило: - Я скучал, Незнакомка,
Ну, пойдем же скорее, посидим у огня.

Мы растопим каминчик кипой русских «Известий»,
И, хмельные от встречи, станем очень близки.
И возьмем мы билеты, и… останется Песней
Заграничный круиз из далекой Москвы!



        МОЙ ПРИНЦ
1.
Неприятное чувство, что я грешу.
Неспокойна с мужчиной моя душа.
Вы на ушко мне вешали, друг, лапшу,
С героином, наверно, была лапша!

Припев:
Такая зависимость!
И так я соскучилась!
Засыплю Вас письмами,
Как осень нас – тучами,
Замучаю песнями,
Словами капризными,
Аккордами тесными –
Любовь буду тризновать!

2.
Ваш совет: мне другого найти уже.
Но с другими я радость не нахожу.
И без Вас неспокойно моей душе,
Постоянное чувство, что я грешу.

Припев:
За окнами белыми
Есть площадь старинная.
Я принцем Вас сделала,
Любовь была длинная!
На площади каменной –
Ваш конь не привязанный,
Вы Солнцем входили в дом,
И этим все сказано!

3.
И зачем мне другой? Как мне жить теперь?
Неприятное чувство, что я грешу!
Предпочла бы Дворец с Вами шалашу,
Но Вы даже в Дворец позабыли дверь…


Припев:
Такая зависимость...
Любовь была длинною!
Я счастлива письмами,
И площадью пыльною -
Там конь не привязанный
Ждет нас, титулованных.
Там сказка рассказана,
И принц зацелованный!



                ***
Снова приходит дождь
В мокром своем пальто.
Все без тебя не то,
Все без тебя не то!

Вечер закроет тьмой
Землю на радость мне.
Быть без людей, одной,
Память топить в вине.

Утро туманами
Виснет над крышами.
Утром не встану я,
Утро мне - лишнее...

Усталь ты ранняя!
Вечная маета…
Я без тебя - не я,
Я без тебя - не та.

Снова приходит мрак –
нА душу капюшон.
Хлопнет дверьми сквозняк,
Вздрогну – не ты ль пришёл?

Долго мне нет вестей,
Шорохи лишь в ночи.
Нету шагов слышней,
Если шаги ничьи.
 
              СИМФОНИЯ ОСЕННЕГО МИНОРА
Скрипичный ключик открывает сердце.
Впускаю в свой душевный неуют
Смешного мальчика, играющего скерцо,
Которого великим назовут

Когда-нибудь. Я это знаю точно.
И в пагубном мажоре частых встреч -
Так наша связь телесная порочна!
Так наша дружба тесная непрочна!
И вырез глаз задумчивых восточный,
И тихая улыбчивая речь...

Мне аура ночного разговора
Согреет воздух следующих дней.
Ключом скрипичным открываю дверь
В симфонию осеннего минора!


               ***
...И вправду устала. И крылья сложу на бегу.
Сложу – на беду,
Упаду в предрассветное Завтра.
Где чортов кураж?
Где пьянящее чувство азарта?
Скажу, умирая: «Я жить без Тебя не могу!»


        НЕИЗЛЕЧИМАЯ ЛЮБОВЬ
Любовь – не корь, любовь – не гепатит,
И нет профилактических прививок.
...Измена так неистово кровит!
А в мире, где излечат даже СПИД,
Не существует доктор Айболит
С лекарством от трагических ошибок!
И роковая Вечная Любовь –
Живучее, чем раковая клетка -
Раздавит грудь, разложит до скелета,
Сживет со свету,
Вот какая жуть…

И всё-таки, когда наступит мгла,
Признаюсь Богу:
«Счастлива? Была!»




        НЕ ИЩИ МНЕ ОПРАВДАНИЙ
Словно  в зале ожиданий встретил ты рассвет.
Не ищи мне оправданий. Оправданий нет.
Я люблю чужого мужа, он - любимый мой.
А вернулась - потому что я пришла домой.

Ну каких же объяснений ты тревожно ждёшь?
С облегчением поверишь ты в любую ложь.
Страх в глазах, немая мука… Стойкий Кибальчиш!
Ну, скажи мне - дрянь и сука! Что же ты молчишь?

Даже ревность неуместна, всё пошло на слом.
Мне невыносимо тесно под твоим крылом!
Ты привычке платишь дань, и это тихий бред.
Не найдешь мне оправданий. Оправданий нет.


             ПРО ЛЮБОВЬ
Когда встретились – вспышка во сто комет,
А потом – словно сон, забвенье.
Восемь тёплых зим и цветистых лет
Пролетели – в одно мгновенье!

И когда провожала его за бедой...
Самолет превращался в точку...
Испугалась, что лайнер столкнется с звездой!-
Вот такая была заморочка.

А когда он ушёл от меня невзначай
Навсегда – отказалась верить!
Я привыкла долго о нём мечтать,
Сочиняя шаги за дверью.

               
             ***
На целую Любовь я стала старше,
Богаче - на одну Любовь земную...
Не слышу Вас, не вижу, не целую,
Но помню, как молитву, имя Ваше.
…Хотя порой мне так забыть Вас хочется –
Вот дочиста – от Имени до Отчества!
 


                СОН
Мне приснился частный дом,
Облепиха под окном
и черемухи кусты.
Юрких ящериц хвосты –
брызнут россыпью пугливой.
В старый сад заходишь… Ты.
решь большой топор,
крошишь мясо, рубишь ветки,
Раздуваешь ты костер,
И дымище в небо - едкий!

Я смотрю во все глаза,
Я сама себе не верю!
Приближается гроза.
Сквозняком открыло двери…

- Ты?   
          - Ну, я. А кто ж еще? -
улыбнулся удивленно.
Листья катятся со щек
у всезнающего клена.

Звездоглазые коты
Хитро лапой умывались.
Я упорствую:
                - Не ты!
Разве мы не расставались?!

Здесь размыта колея,
Как же ты ко мне проехал?
Утешаешь:    
- Только я!
 Только он, - кивает эхо.

Камнепадами с души
наземь сыпалась усталость!
Стала легкой - хоть пляши!
Лучше б я не просыпалась.


                ***
Не вздумай говорить мне о плохом -
Любовь лишь светлой памяти достойна.
Зачем теперь стремишься сделать больно?
...Увы, но с материнским молоком
Ты не впитал простое, основное
И стержневое правило одно:
Травить невиноватого виною –
Что отравить гостям своим вино.

         ЗА ОКНОМ ЦЕЛОВАЛИСЬ ГОЛУБИ
Милый друг прилетел на «Опеле»,
В дом вошел, источая мощь!
...За окном целовались голуби.
Мы сидели и ели борщ.
Над подружкою – не над злаками – 
Ворковал голубиный принц.
Мы сидели и ложки звякали,
Мы уже отыграли блиц:
Поцелуи, кино, конфеточки,
После быстро сгоняли в ЗАГС.
...Голубки с тополиной веточки
Удивленно глядят на нас.



                ЗВОНОК
Привет, любимый! Я тебя храню
И называю лучшим, самым-самым.
Пусть станет моя нежность на краю
Твоим надежным, верным талисманом.

Еще и не родился наш малыш,
Не связаны ни долгом, ни обетом...
Привет, любимый. Ты меня хранишь!
Хотя и сам не думаешь об этом.


         ***
Вы меня обвинили
В том, что я не крылата,
В том, что я меркантильна,
Равнодушна и зла.
Я краснела, как всякий
Без вины виноватый.
И, сутулясь под ложью,
В ночь из дома ушла.

Шла я прочь и гадала:
Почему не крылата?
И зачем Вы сказали –
Равнодушна и зла?
Был ответ очевиден:
Наступила расплата.
За огнём слишком ясным –
Стала черной зола.


                ПАЛАЧ
            Поплачь надо мной, поплачь,
            Смотри – я почти живая.
            Казнись – это ты палач!
            Устал, смертный гвоздь вбивая?

            Бормочешь, что просто так,
            Играл?!
            - Зависал над бездной!!!
            Пошел от меня, дурак,
            Тащи гильотину, бездарь!

            Я верю! что сам не знал!
            Я знаю! что верить – вредно.
            …У ангелов там – аврал.
            О, бедный мой ангел, бедный!

            Откуда такая прыть?
            И страшно тебе и лестно –
            ТАКУЮ МЕНЯ убить.
            Да я ж все равно – воскресну!

            В обители новых мест
            Забуду тебя – причину.
            Ускорь же мою кончину,
            Живее неси свой крест -
            Гуманную – гильотину!

            …как жаль – только здесь весна!
            Помилуйте, усыпите ль…
            Тесна мне, мой Бог, тесна
            Земная твоя обитель!

            Поплачь надо мной, поплачь,
            Запомни – какая сила
            В бездушье твоем, палач.
            …Я слишком тебя любила.

            Поплачь обо мне. Не плачь надо мной!
            Не плачь.



       ЕВА БЕЗ АДАМА      
Я иду, иду по краю,
А куда – сама не знаю…
Что мне толку в этом раю
Без тебя?

Я иду, иду, и ветер,
Самый ласковый на свете
Мне напомнит речи эти,
Что я – твоя.

Припев:
Не шуми, река!
Не волнуйся, дождь!
Не брани меня,
Раны не тревожь.
Шепчет он другой
Сказку о любви.
О шерше ля фам,
О се ля ви!

Безмятежность и кокетство
улетучились как детство,
Злые зависть и коварство
с ними жили по соседству.
Я иду, иду на остров,
где моя земля в наследство.
Упаду в траву как в пропасть,
выкрашу поля... Так просто.

Не брани меня,
раны не тревожь,
унеси туда,
где искрится дождь!
Где моя земля
тает от любви.
Унеси туда...
О се ля ви!

Лучезарная улыбка
мне засветит. Зябко, зыбко...
Может, было все ошибкой,
но - не зря.
Не горбатость, а крылатость!
Я лечу, полёт мне в радость.
Облаков из ваты сладость,
И я - твоя!

Пусть шумит река
и хлопочет дождь!
И в родных полях
колосится рожь!
Сочиню я вновь
сказку о любви!
Новая Любовь,
О се ля ви.



             ***
Зашёл сегодня бывший одноклассник.
Зашёл и вышел. У него дела.
Но с полчаса в квартире – длился праздник.
По небу Лебедь белая плыла.

Ведь был у нас роман. Вполне серьёзный.
Мы даже говорили о Любви.
Плыви по небу, Белая, плыви!
Догнать тебя – не надо мне, и поздно.

Он был моим. Теперь вот стал прохожим.
Пошёл – в окно увижу молодым.
…Как Облако на Лебедя похоже!
А жизнь – на Облако. Такой же дым.

На полчаса зашёл ко мне мой бывший.
Зачем? Вопрос. Глядел глаза в глаза.
Осенний день прошёл за полчаса.
Ааа!   Жизнь сама пройдёт за полчаса.


           ДОКОЛЕ?
Доколе тиранить будут?!
Доколе сжигать мосты?!
До Коли бы мне, до Коли...
Откроет и спросит: - Ты?!

Посмотрит и так улыбнётся,
Лёд в сердце расстает вмиг!
...Ну как тебе с ней живётся?
Ты счастлив ли с ней, старик?:)

Нет, мне не дойти до Коли -
Дороги в десятки лет.
И нету путей окольных,
И в Счастье пропал билет.

Все мысли мои - о Коле...
Пятьсот мегабайт - Любви?
Жаль, вольному стала воля,
Цпрапнуло - до кровИ.

Другие - тиранить будут,
И снова мне - жечь мосты!
Но я Тебя не забуду,
Меня не забудешь Ты.


        ЛЕГКОМЫСЛЕННОЕ ЛЕТО
Стать бы пухом тополиным…
И пушистою пургой
Оседать на Вашу спину,
Ненаглядный, дорогой.

Ваших жен – что у султана –
Мне уже не сосчитать.
Пусть единственной не стану,
Но – не в силах устоять!

- Я приду?
 - Да, приходите.
- Как обычно?
- Как всегда.
Повторяются событья,
Круговертится беда!

Стать бы пухом тополиным
И забиться прямо в рот,
Чтобы мной – как аллергией
Вы болели каждый год!

Легкомысленное лето,
Тополиная пурга.
Как на паперти раздето
Нынче небо – донага!











                СТРАНА РАССВЕТОВ, СТРАНА РАССТРЕЛОВ



        НОВЫЙ ВЕК
Век двадцатый уплыл в закат.
От зари розовеют плечи!
Не зажить ли с надеждой в такт,
Выбирая пути полегче?

Убаюкивать свой уют,
Не раскачивать зря «качели»…
Сколько можно, на самом деле?
Новорожденный в колыбели 
Век не видел кровавых смут.

От России – один ковчег,
Божьих тварей – остатки стада.
Будь поэтом, но «больше, чем»
Упаси тебя Бог, не надо!

Праздность несуетливых дней
Без лишений и без излишеств,
Непривычное впрямь затишье,
Принимай, мой народ, умней.

Вспоминай, кто ты есть такой,
Забывай про петлю и травлю.
Русский выстраданный покой
Словно высшую мудрость славлю!
    

                ***
Он учился на «тройки» и мчался теперь на «Тойоте»,
словно барин – на тройке с бубенцами, веселый, поддатый!
Не пошел он в солдаты, поскольку равняться по стойке
никогда не учился, не вспомнит и красные даты…

И  смотрела я вслед поколению новых счастливцев,
Улыбалась –  нечаянно вспыхнула радость в душе –
Я пошла за вином – до черты захотелось напиться!
А Высоцкий играл и играл – на моём этаже.



   
                ВОТ БАНКИРЫ ИДУТ
Банк «Людовик» внушительно смотрит окном.
Кто там баксы считает? Какое пиратство?
Я стою у окна. Серебристым крылом
Самолет рассекает пространство!

Я напротив «Людовика» мирно живу.
Наши окна – глаза. Банк и сталинский дом
Друг на друга глядят, словно звери в жару.
Страшный хищник, но общий у нас водоём,
И какое тут, к лешему, братство?!

С ненасытным «Людовиком» мы не в ладу:
Все бабули на лавках, бюджетник-сосед,
Заболевший от голода в прошлом году,
И дочурка его пяти лет.

Даже бывший министр на седьмом этаже
(он давно уже спился , иначе нельзя,
ведь иначе бы совесть убила уже!) –
Он пописал у банка, клянусь вам, друзья!

Я стою у окна, культивирую грусть,
И от двойственных чувств в моих мыслях броженье.
Вон банкиры идут. Пусть зайдут ко мне, пусть
Прочитают вот это стихотворенье!

…Может, тот, помоложе, поможет потом –
Мои книжки издаст, согласится на рабство?
Я стою у окна. Серебристым крылом
Самолет рассекает пространство!


                ФЕЙСОМ ОБ ТЕЙБОЛ
В офисе – фейсы и тейболы в ряд.
Выборов ждёт журналистский отряд.
Ночи без сна: фейсы – словно с войны.
И… непонятное чувство вины.
- Кто за Батурина?
- Мы.
…Просто Батурин в начале начал
Хаты  коллегам всем пообещал.
Хаты и тейбол ему – по плечу.
Ну? Я же тоже квартиру хочу!
Очерк писала… и грезилось мне:
Хата в столице. Столица в огне…

Вольному воля! Всё. Хватит. Насрать.
Лучше к подружке пойду ночевать.
К чёрту политику, к дьяволу псов!
Завтра уволюсь и – дверь на засов.

Переписала я очерк… мой Бог! –
На перекрёстке осталась дорог.
Шла и гадала я. Шла –  и гадала.
…Осень некролог по лету писала.
Воздух озоновой ночью пьянил.
И приставучий мотивчик крутил:
«Очерк свой новый оставь при себе,
фейсом об тейбол – фингал на судьбе!
Топай до дому и спи, сладких снов,
чаю с «коровкой» и… дверь на засов».

В офисе – фейсы и тейболы в ряд.
Выборов ждут журналисты, не спят.

…Были курьёзны и прежде дела –
Дважды я девичью честь сберегла:
От приставучих аварцев, татар
в тар-тарары так же страх мой бежал!..

По девяностым годам горячи
Спешно стучали мои каблучки.
Дождь всё сильней громыхал по трубе,
Рэп мне читал и лукаво шутил,
Наш диалог завывал-голосил:
«…был бы и офис и тейбол тебе…»
«…но Честью по Фейсу –  удар по судьбе?»
«…в тёплом-уютном коллеги сидят…»
«…и как от пощечин их щёки горят…»

…Стало мне просто, легко, хорошо!!!
Юной была. Но и это прошло.

         

                ГЕРБЫ
В нашем Союзе – на хлеб не хватало,
Шли все колосья на герб,
Даже послушная ночь рисовала
Месяц, похожий на серп.

Герб у России – символ женитьбы!
Две головы у орла.
Ради любви нашей – жить бы да жить бы.
Жаль, что она умерла.

Каждый из нас – нерушимей Союза
И автономней грузин!
У изголовья – сидит моя Муза,
Ты – в своем доме один.

Все пережито, и боль позабыта,
Ангел устал за плечом…
Не придирайся: при чем тут гербы-то?
Ясно, совсем ни при чем.

Просто хочу до последнего стона
Жить в государстве одном,
Где на гербе – лишь стрела Купидона,
И президент – Купидон!


         ВОТ ТАК И ЕДЕМ - КТО В ПЛАЦКАРТНОМ, А КТО - В СВ
Он - новорусский «граф» (в кавычках) -
Твердит про род.
Того, кто ездит в электричках
И экономит впрямь на спичках -
Он не поймет.
Он… Граф! – и нрав его строптивый -
Раззявил рот.
А кто там, у ларьков за пивом?
Ааа! Там – народ.
Урод, а ты – не из народа?
Чему ты рад?
Ты приютил дитя детдома?
Ты меценат?
Какого ж черта?! – до истомы:
«Я граф!» Ты - гад!
И деньги все твои до цента-
В моей крови.
Ты никогда, давясь абсентом,
Не знал Любви.
Скажи, не пел «кострами взвейтесь»?
Да ну?! Орел!
А что – родимый, (не краснейте!),
Про комсомол?
Не слышал и такого слова?
Завел: «Мой деед…»
Да не лепи ты, ради бога,
Мне этот бред!
В перстнЯх - увитыми перстАми
Заводит «Мерс»…
…Воистину – наш бог не с нами…
Страна чудес!
И все сочувствия абстрактны
Седой вдове…
Вот так и едем - кто в плацкартном.
А кто – в эСВэ…
Так едут убивать друг друга…
Грядет война.
Ужель история по кругу,
Моя страна?…

        О ЛЮДИ, ПОЩАДИТЕ БОГА
И если б снова народились
Шекспир и Гоголь – что они?
Что б нового сказать смогли?
…Чуть декорации сменились,
Театр – тот же: ночи, дни,

И люди – самой разной масти,
И мир замешан на крови,
И жажда золота и власти,
Тоска по свету и любви,

Борьба за троны, за наследство,
Война за земли, за моря,
И лицемерное кокетство
С народом – нового царя!

Мы снова рушим, снова строим,
Опять решаем по пути –
Как – в одиночку или строем –
Возможно у счастию придти?

И снова лучшие в народе
Всё ищут истину умом
И лишь в вине её находят,
И тонут в поиске своём.

(Она ж – чертою горизонта –
К ней путь бессмысленно суров –
В-точь удаляется настолько,
На сколь приблизишься шагов…)

Что Гоголь? Дураков-дороги,
Как встарь, поставит нам на вид…?
О люди, пощадите Бога!
Опять распятие кровит!




                ***
 Страна рассветов! Страна расстрелов.
 Страна поэтов и палачей.
 Влюблённым - храмы. Погибшим - стелы.
 Солдатским мамам - печаль ночей.
 Хоромы - хамам. Из грязи - в князи,
 Единороссам - единовласть.
 Всё изощрённей в России казни,
 И всё страшнее в толпе упасть!































                А В ДОМЕ СТАЛО НЕ ХВАТАТЬ ИКОНЫ


                ***
Небеса – не бес.
Небо – не Бог.
Так что же ты есть,
Бескрайняя бездна,
Божественный вздох?

    
               
                БЕСПРАВИЕ – БЕС ПРАВИТ
            Бесправие – бес правит,
            душу мою неволит – 
            Светою величают,
            а мне бы хотелось – Олей.

            Бессмертие – бес смертен!
            Умрет – заживу вечно.
            Воистину бог воскресе?
            Значит, и я воскресну.

            Безвременье – бездна времени.
            Веками – хоть спи, хоть бодрствуй.
            В прошлом ограниченья – 
            жизни земной уродство!

            Буду ходить по гравию
            Небесной знакомой тверди!
            Бесправие – бес правит.
            Бессмертие – бес смертен.




              ЧТО ЛЕЖИТ У НИЩЕГО В КОТОМКЕ?
Что лежит у нищего в котомке?
Хлеб и соль? А может, плач и грусть?
Я туда заглядывать боюсь,
Только всё смотрю, смятенье скомкав.

Что принес с собой он в Божий храм?
Сам спокоен, словно изваянье.
Просит не подачку – подаянье,
А меня нервирует незнанье:
…Что в котомке? Что у него там?

Есть ли светлый дом или сарай,
Где он ест и спит уединённый?
Весь он здесь: побитый, просветлённый.
И в его котомке – пропуск в рай
.

                ИКОНА
Бог в красной шёлковой рубахе,
Бог с терпеливыми глазами,
С доброжелательной Улыбкой,
Когда ты  совестью пречестен.

Твоя любимая дитятя –
я – поцелую Тебя в сердце!
Вокруг – сестры мои и братцы.
…Но надо сильно постараться,
Чтобы за всех радеть вот так же,
Как сын – за мать, а мать – за сына,
Боясь на миг подумать даже,
Что может приключиться худо.

Кто я? Дитя земного блуда,
Болею, мучаюсь и каюсь,
Но – Ты же видишь, я стараюсь
Достойной стать твоих запретов,
Важнейших заповедей –  к Свету,
Любви, Гармонии – ведущих.
Ты сам просил людей об этом,
Звал оглянуться отстающих.




         МОЛИТВА О ЖЕНЩИНЕ
Боженька, прошу, помилуй женщину -
И девчонку тонкую, несмелую,
Ту, что повзрослеет – станет стервою,
Ну а постареет – станет белою.

Белою и светлою, как мать её,
Здравия просящей, как на паперти,
Здравия просящей и Прощения
У тебя, Добрейшего Явления.

Господи, молю, помилуй всякую –
Одари, всемилостив, подарком –
От вины ненужной избавлением.
И меня не сделай исключением.
               

   А В ДОМЕ СТАЛО НЕ ХВАТАТЬ ИКОНЫ
А в доме стало не хватать иконы –
так не хватать, что просто – заикаюсь!
Распятия святого иль Мадонны
в пустой мой угол – каюсь, каюсь, каюсь.

А в доме стало не хватать святого –
Сергея ли? А, может, Николая?
И я не так красива и здорова,
как было раньше – знаю, знаю, знаю…
+
А в доме мебель новая и люстра.
Полнее чаша – беспросветней драма!
Где образа должны быть – страшно пусто.
Живет паук. Эх, мама, мама, мама…









                БЕЗ ДЫХАНИЯ
                "...Так жили поэты. Читатель и друг!
                Ты думаешь, может быть, -  хуже
                Твоих ежедневных бессильных потуг,
                Твоей обывательской лужи?" 
                Александр Блок

        СЛУЖЕНЬЕ МУЗ НЕ ТЕРПИТ КОНКУРЕНТОВ
Служенье Муз не терпит конкурентов,
Когда твой подвиг – рифмовать слова –
Ревнива Муза. И она права,
И бережёт нас от дурных моментов.
Смирись, поэт. Ты штучен, что сова!
...Но с плеч долой – твоя же голова.

Читатель, так поэты –  не живут,
Ты, может, не поверишь – выживают.
Им твой-то стон –  что рана ножевая!
А свой-то день!.. Таких горазд причуд,
Что вам не снилось, да и Богу слава.

Поэт в быту несносен и угрюм.
Надев хитон – за хлебом как на плаху.
Не ел бы он, не спал, да тело – храм,
Христос сказал.
Хоть тело ему нА ху,
Как, впрочем, ни к чему ему и храм.

Но если май… особенно бутон!
Метафора, удачное сравненье!...
Из комы воскрешается он в бденье,
И верит в воскрешение времен!

Читатель, милый славный обыватель,
Тебе ль по шее горькая петля???
Ты ль примеряешь вечность на себя,
В краю, где всё кресты и всё ограды?

Тебе, надеюсь, этого не надо.
Для радости Тебе дана Земля.
Поэту – Небо призрачной усладой.

Не убивайте гениев, не надо,
Есть Высший суд – вот  там Его побьют!
Поймёт потом, почём у богокрада
Альтернативно созданный уют.
         

             РЕМЕСЛО
                "Когда приходит бешеная ясность,
                Насилуя притихшие слова..."
                Александр Башлычёв   
Похожа запятая на весло,
вопрос кривой - на вешалку похожий.
Поэты не играют в ремесло!
Поэт в пылу себя повесить может
на знаке вопросительном! «К чему?
Кто виноват? Что делать?» Без ответа
не оставляйте бедного поэта!
В ответе – Он, непросто жить ему!
Причастный к мелочам, гребет веслом,
бросает восклицание как камень!
И каждое тире – открытой раной,
и в каждом слове под его руками –
судьбы излом.
Рожденный мерить меркой неземной,
То создает, то рвет планеты в клочья!
И, просветленный, рано в мир иной
уходит, спотыкаясь многоточьем…



            ОКРУЖЕННЫЙ НЕБОМ
                "...А я в миру подслушанную фразу
                как леденец катаю за щекой."
                Виктор Кулле
Запишешься - в словах завязнешь сразу.
Идешь домой - как будто ты немой.
Поймаешь кем-то сказанную фразу,
…Под ноги глянешь - Небо подо мной!

…И так чуднО!... Ворона смотрит глазом
И кажется вот-вот заговорит.
А ты - немой. И брошенная фраза
предельной простотою удивит,

и вязь твою словесную разбавит,
как чёрный кофе – белым молоком.
…Прохожего обрызгал, давши газу,
лихач на «джипе» - новеньком таком.

Прохожий – я. Пальто и томик Сартра
под мышкой, чёрный зонт – в руке другой.
…Был дождь, иду по мокрому асфальту.
Гляжу – яснеет Небо под ногой,
и в лужах - видно радугу дугой!..

И есть надежда – рассказать вам Завтра
О том, как я сегодня был немой,
Пленённый созерцанием азартным
Небес – что надо мной и подо мной!


  БЛОК КАК БЛОК
                "День как день. И улица пустынна.
                Так всегда".
                А. Блок
Блок как Блок.
И стих его печален,
Как всегда.
И несут спокойное звучанье
Провода:
На волне FM – по доброй воле
Вызов, крик.
...Для кого же я была невинна
В этот миг?

Я томлюсь, что дождик по карнизам.
И сама
Собираюсь бросить злобный вызов
Небесам.

Всё ещё себя надеждой тешу –
Путь мой чист...
Но и я кого-нибудь зарежу
Под осенний свист!

И меня когда-то сиротливо
Бросят спать.
В том краю, где жёлтая крапива –
Отпевать.


           ЗНАКИ ЗАИКАНИЯ
Расставляет злые знаки заикания
Препирание людское, пререкание,
И страшнее гнева - наше привыкание!

Запятые - это знаки препинания.
Боль в грудине - это знаки расставания.

Расставляет свои знаки расставания
Ощутимое - навеки - Расставание!



           ДО ПЕРВОГО ВЗДОХА
Одним непрерывным дыханьем…
без дыхания,
чтобы дыханьем порыв не сглотнуть –
строки свыше строчишь –
и свободно текут.
Без вниманья
стынут Время и чай.

…И задумчивый бес безучастно
спит в аду –
с новой силой назавтра пихнуть
копит силы,
под лопатки пихнуть посильней,
в спину, в крылья,
усмехаясь лукаво,
серьёзно шутя,
играя со мной
в неподъёмные взрослые игры.

Атрибуты у беса одни:
нищета, неуют,
и тяжёлая, словно мешок с героином,
хмелящая слава
или вовсе напротив:
заносчивость власти,
навалом
новых грязных банкнот.
И кирдык.
И хомут.
И капут.



       НЕПРОХОДИМОСТЬ СЕБЯ
Пройдёшь дорогу с человеком,
Поймешь другого человека,
Познаешь мир его.
Итак,
поставишь точку или знак
другой — вопрос ли, восклицанье...
И  -  мимо, дальше, в путь другой
Наедине с Самим Собой.
 
Вот где бескрайнее познанье –
Всю жизнь им мучайся, любя!
Ведь все дороги проходимы,
Людские судьбы - объяснимы,
И наши чувства повторимы...
Но убеждаюсь страшно мнимо
День ото дня, день ото дня -
В непроходимости – Себя!



                ***
….По радио – твой хит. За окнами – столица
Чего ж тебе еще? Какой такой Любви?
Да, радуюсь тому, что многим и не снится.
Но грустно почему? – Не знаю, се ля ви.

Наверно, есть ответ, что прост и всем понятен:
Грущу, что солнца нет, что дни бегут, спеша,
Что осень подошла, что старится мой батя,
Но больше потому – что русская душа.



              ГЕНИЙ
Жизни его ключевые моменты,
Долгие годы спустя,
В миф превратятся и в киноленты,
В книги, каких не достать.
Даже пиджак его, даже рубашка
Станут музейным добром,
Будто и вправду потомкам так важно,
В чем он сидел за столом!
Гид престарелый заученной речью
Прошлым начнет ворошить –
Как Он при жизни, никем не замечен,
Умер в нужде и в глуши.





                ***
Все хорошо. Но дом постыл.
Невкусен суп, и чай остыл.
И снова тянет… но куда?
Давно исхожены места.
И в тех местах – не место мне.

Ищите истину в вине!

Где мной ненайденный вокзал,
Откуда мчатся поезда
Куда угодно, хоть в астрал –
Чтоб там прижиться навсегда
И чтоб уютно стало мне?

Ищите истину в вине!

Вот выпьешь двести пятьдесят –
Готов смириться. Ад так ад.
Рай не по мне – так не по мне.

Ищите истину в вине!


           В ОТРАЖЕНИИ МОЁМ
В отраженьи моем
Сквозь меня пробиваются звёзды.
И все чудится мне –
Отражаюсь не в окнах, а в Небе!
Так же призрачна жизнь-
К ней привыкли иные. И мне бы
Без протеста принять
Лабиринты, витки, виражи...

Сквозь мой призрак в окне
Пролетает космический спутник
И качается дуб
Желудевой верхушкой – чуть видно.
Высший разум – знаток
Узких выходов из лабиринтов,
Где граничат реальность,
Безумство и Гений, и Небыль.

Мне бы только понять
И смиренно принять это Небо!


              И ЭТА СУЕТА В КОНЦЕ КОНЦОВ
                "Быть знаменитым некрасиво,
                Не это поднимает ввысь."
                Борис Пастернак
…И эта суета в конце концов –
Для прочих, для истории, на память –
Под кистью ли, под строчкой, под резцом -
Запечатлеть навек свое лицо -
На всякий случай… - тень себя оставить.

Предсмертная – о жизни – суета
Свербит сильней инстинкта размноженья!
Откуда эта жажда уваженья?
Надрыв следа – зачем его? Куда?

Оставьте дом. Оставьте сыновей,
А если повезёт – тогда и внуков.
Тщету - стихи, открытия в науке –
Оставьте, но без профиля на ней!

Несите свою суть за облака!
Земле – верните сущее земное...
Не оскудеет лодочка у Ноя.
Не обмелеет вечности река!

               
                ЛИСТВЕННИЦЕ
            Как неистовый поиск истины,
            Как бесценная сцена верности,
            Устремляются руки лиственниц
            К небесам, как молитвы девственниц.

            Есть в деревьях такая жертвенность,
            Всепрощающий дух величия,
            Что своя ужасает ветреность
            У подножья приюта птичьего.

            Вот, как в храме, стою и жалуюсь
            Ей, вскормленной земными соками:
            Помолись за меня, пожалуйста,
            Вечномудрая и высокая!


                ОДА О ПРОЩЕНИИ      
            Простить врага, предателя – не подвиг.
            Не мстить, не изрыгать в сердцах угроз-
            В таком прощенье нет труда, напротив -
            Простил – себя же к Небу превознёс.

            Но как мне их прощать? - вопросы вот где! -
            Свидетелей моих житейских драм,
            Которые редки,как туз в колоде,
            Которые поддерживали, вроде,
            Когда беда ходила по пятам?

            Свидетелей безденежья, бессилья,
            Пред кем лежит суровая вина –
            Их наблюдала с поднебесной виллы
            Немая соучастница – Луна.

            Трудней всего прощается участье
            Тем, кто помочь был бескорыстно рад,
            Кто пусть случайно - все же путь опасный -
            Своим добром мне указали в ад!

            Я верила в прощенье априори
            И поняла так поздно, невзначай
            Причину - почему так близки корни
            В святом «прощать» и горестном «прощай».

            Раздать долги при жизни – труд напрасный.
            Срок возвращать – придёт, в конце концов.
            Мне не по средствам роскошь быть несчастной.
            Улыбку надеваю на лицо!



                ЖЕНЩИНЫ - ПТИЦЫ
            Женщин из породы Птиц
            Можно перечесть по пальцам.
            Перед ними звезды ниц,
            В ноги падая, ложатся!

            Женщин из породы Птиц
            встретить – редкая удача.
            Странность духа, хрупкость лиц -
            Неземное, не иначе!

            Познакомиться с такой –
            И везение, и мука.
            Станет горькою разлука,
            И неведомым – покой!

            Для юнца в начале лет
            Встреча с Птицей – роковая.
            Удержать – надежды нет,
            А расстаться – боль какая!

            Все земные после Птиц
            Подвергаются сравненью.
            Но не спорят даже с тенью
            От движения десниц!

            Отпустив - не отыскать,
            А в неволе - не размножить.
            Их ласкать не стоит тоже -
            Сразу больно у виска.

            Есть такие чудаки-
            Жизнь положат - приручают,
            Чтобы, дикую, с руки
            Накормить ее печалью.

            И мужи, царям под стать,
            Бьются, силы не жалея!
            Только надо Небом стать,
            Чтобы властвовать над нею.
            ...Просто надо Небом стать.




         А МУЗА РАСШАЛИЛАСЬ ПОД ЛУНОЙ
А Муза расшалилась под Луной –
То шла песками, то плыла на льдине.
И даже Бог заигрывал со мной
И заливал вином огонь в камине!

Вошла, меня потрогала плечом,
В глаза смотрела так блаженно долго,
Что сдвинулась с орбиты недотрога –
Планета, освещенная лучом.

Смеясь, переставляла имена,
Века, эпохи, судьбы – на удачу.
И снова стало ясно – жизнь игра,
И смерть игра. Игра все, не иначе!

И дни и ночки – это только точки.
А вечный Свет струится неземной.
И мне плевать, кто диктовал мне строчки,
Я знаю - Бог заигрывал со мной!



             ***
Не деньги, не слава – а что же тогда
Безудержный стимул ночного труда? -

Порыв передать, что я знаю одна,
Что мне по секрету пропела вода,
Труба прогудела, шепнула ветла…
А проба пера – это проба Крыла!

Дежурю по маю – всю ночь на посту -
Прибита к столу, как к кресту.



          ***
Обострена, оголена -
Без кожи - в ножницах острожных.
Обожжена, закалена
Пожаром чувств неосторожных.
Оболгана, обречена,
Опальной - сослана на землю.

Чтоб не была отвлечена -
Так понимаю, и - приемлю.


      ПОДОЗРЕВАЮ НЕБЕСА
Подозреваю в людях Ум
И Сострадание. И вечно
Подозреваю Бесконечность,
Морской улавливая шум.

Подозреваю Небеса
В том, что они о чем-то знают,
И над мышиными вознями –
Такие  Добрые Глаза!

Подозреваю в спину взгляд,
Как будто Бог следит за нами.
Закат выбрасывает знамя -
И, вздрогнув, я гляжу назад.

Подозреваю и себя
В Любви, незнаемой доселе,
В таланте, нежности и силе
Подозреваю я себя.

И обещаю, что отдам
Все, что даровано мне свыше,
Чтоб близкий сердцем смог услышать,
Что скрыто, но доступно нам,

Поскольку с Небом диалог
Для многих остается тайной -
Нет ни одной Судьбы Случайной!
И атеисты – право, славны,
И где Добро – вот там и Бог.


        ОПЯТЬ НЕПОНЯТА ДУРЁХА
Опять не понята, дурёха!
Котёнок думал, что он – рысь.
Ты знаешь, милый, так мне плохо,
Что хоть стреляйся, хоть топись!

Вчера припёрлась - нараспашку
Давай им душу открывать!
На миг казалось, что рубашку
Готовы – лишнюю - отдать...

Очнулась – нож у изголовья.
Недоуменье, злость – из глаз:
«Зачем закапала ты кровью
Наш свежекупленный палас?»

Я удивилась – ну и ладно!
Себе командую: «Молчи.
...Ты где, моя смешная правда?
Пошли домой, ищи ключи».
   


                ***
Я больна сегодня. Противопоказан
Моему здоровью дождь и пессимизм.
Я вольна сегодня! Списком дел не связан
Мой незакалённый, неокрепший организм.

Цок-цок-, цок-цок,
Цокают копыта,
Буднями изрыта
Юная душа.
И Осень неумытая,
Как женщина забытая –
Босая, непокрытая
Идёт, едва дыша…

Дождь всё хлеще, хлеще. Вымокли все вещи.
Чуть рысит лошадка, бубенцом звеня.
Печально её око, а я совсем промокла.
Лошадка, потерпи ещё, вези скорей меня!

Цок-цок, цок-цок,
Цокают копыта,
Буднями изрыта
Юная душа.
И Осень неумытая,
Как женщина забытая –
Босая, непокрытая
Идёт, едва дыша.                1987 г
               








                ИЗЮМ



            И КРОВЬ И ПЛОТЬ
И кровь и плоть,
И кров и плот –
Всем одарил меня Господь.

Оставлю кров, отчалю плот,
Остынет кровь – покину плоть!


             ***
Твержу себе – нельзя, невыносимо
Воспринимать так остро и ранимо,
Что непременно в сердце угодят
Все стрелы, даже пущенные мимо.

                ***
Как добро со злом повязано?
Я ответ искал.
Почему Каплан промазала,
А Дантес попал?


                ***
Дни длинны, и ночи бесконечны,
Осень – вовсе слишком велика.
Отчего же жизнь так быстротечна?
Отчего же жизнь так коротка?


                ***
В химчистке моей памяти –
волшебный порошок,
Стирает в тихой заводи
все, что нехорошо!

 
                ***
Кто живет – умирает однажды,
Уж такой у природы закон.
Но я все же уверена – каждый
Доживет до своих похорон!

                ***
Была я и без денег, и у власти –
И тех, и тех дурачить не берусь.
Но против панибратства и хабальства
Держать удар никак не научусь.
       
               
               ***
Вот хорошие слова –  Солнце, Радость,
Доброта, Надежда, Жизнь,
Красота.
В словаре моем: вдова, ночь, усталость,
немота и пустота.
Вот те да…


                ***
Убралась в квартире. Чисто – благодать.
А ещё есть силы, просто море силы...
Надо во Вселенной бы убрать!


                ***
                Кириллу Ковальджи
Стихи читаю! Кругом голова.
Смеюсь и плачу, Неба стало мало.
Я целовала в сборнике слова,
Как будто в сердце Вас поцеловала!




                «…Хвалу и клевету приемли равнодушно,
                и не оспаривай глупца!»
                .Пушкин
                ***
Лесник мне сделал замечанье –
«В стихах твоих немного веса,
нет достоверности! Пример:
грибник не шастает по лесу
 в кроссовках, надо сапоги,
 замёрзнет у него нога…
Еще: каки-такие Дали?
И стран таких мы не видали…»

Суди, дружок, не дальше леса.
«Суди не выше сапога»!



         «…Давайте жить во всём друг другу потакая,
               тем более что жизнь короткая такая…»
                Булат Окуджава
                ***
Не скупись на похвалу и на комплименты!
Я без ласки - как зверёк, просто не могу!
Давай любить, давай ловить прекрасные моменты?
…А критиков пустых – хватало на моем веку.


          ***
Была я бабочкой!
Беззаботной
Летала.
Дали по темечку.
Упала.
…а зачем мне темечко,
    если я бабочка?
Вспорхнула!
Летаю без темечка!

                «Поэт! Ты сам – свой Высший суд!»
                Пушкин

                ***
Сокращаешь стихи – как по живому режешь!
Краткость нужна. В моде – немногословность.
А вдохновенье за правкой приходит реже…
Мордой об моду! – вот тебе за условность.



                «…и красивы Вы некстати,
                и умны Вы невпопад…»
                А.С.Пушкин
                ***
Живу неровно – то подъем то спад.
То – Небо без границ! то –  в дикопропасть.
Граничат так, наверно, рай и ад,

Антонимичны доброта и глупость?


                ***
Открою книгу, пролистну полмира,
Прочту чужие судьбы с середины.
А если увлекусь, продолжив завтра…
Уже я не читатель – я соавтор.




                ***
Не замечали ли вы, поэты? –
(на Ушко мне
только шепните – не зря) –
Как накрывается томом
Пушкина
мышиная наша возня?..




                ***
Старость впадает в Детство?
Детство впадает в старость?
Чья мудрость ясней и чище?
Чья мудрость мудрей – не ясно.




            НЕ ПАРА
У меня в зале – чёрное пианино,
У Вас… в гостиной – беленький рояль!



         ПИТЕРУ
Как по прянику резному –
Шествуем по Невскому,
Ветру русскому шальному
Радуясь по-детскому!

Не устанет ветер хлопать,
Двигать белые мосты…
- Пётр, закрой окно в Европу,
Дует очень, - шутишь ты.


                ПАЛИНДРОМ

О лес, село!.. 








                ПРОЗА

                КРАСНЫЕ ТЮЛЬПАНЫ, БЕЛАЯ СИРЕНЬ
                ПОВЕСТЬ

               
Вечера стали прохладней и длинней. Еще нет ни одного пожелтевшего листика в сочной зелени деревьев, но неуловимо чувствуется, что лето прошло. Лето прошло, а осень еще не наступила. «Засентябрило» - так говорят в народе.
Из Дома Кино на Васильевской улице повалил народ. В большинстве своем - молодежь, студенты Института кинематографии. Закончился просмотр премьеры фильма «Если нет крыльев» начинающего режиссера Виктора Шарапова, выпускника ВГИКа. Эта картина была его дипломной работой.
В шумной толпе выделялся юноша лет двадцати пяти, одетый с элегантной небрежностью в дорогой костюм: он явно не разделял всеобщего оживления и восторга и вообще вел себя очень сдержанно.
Это Глеб Вершинин, молодой художник. Он действительно был страшно далек от актерской тусовки и пришел на премьеру исключительно по просьбе своей очаровательной спутницы, Наташи Омельченко.
Вот уже четыре года минуло с тех пор, как Наташа приехала покорять столицу из далекой украинской глубинки, из какого-то забытого Богом городка Конотопа. Только с третьей попытки ей удалось, наконец, осуществить свою детскую розовую мечту - поступить на факультет актерского мастерства ВГИКа. Три года пришлось вкалывать: официанткой в «Макдональдсе», уборщицей в банке, потом - сиделкой у полубезумной старухи, матери московского богатенького «буратино» из того же банка. «Буратино» этот предложил ей было оплачивать и другие понятные услуги, но Наташка не разменивала себя по мелочам и сразу с провинциальной решительностью и не особенно церемонясь в выражениях, расставила точки над «е» в отношениях с работодателем. Она усердно вкалывала весь божий день, а вечером тратила зарплату на репетиторов, латая пробелы в школьном образовании, и на желтолицего прокуренного доцента - специалиста по орфоэпии, который помог-таки ей исправить украинский говор, из-за которого она провалилась при поступлении. Зато теперь!… Теперь она была второкурсницей в студии самого Портнова, о чем спешила объявить каждому встречному поперечному, даже малознакомым людям, и к месту и не к месту. Такой уж разговорчивый и самовлюбленный у нее был характер. А впрочем, и правда ведь было чем гордиться - таким упорством не грех и похвастать!
Сейчас Наташа выстукивала рядом с Глебом на высоченных каблуках, от радостного возбуждения всякий раз забегая вперед и заглядывая ему в глаза.
- Ну, как тебе фильм? - и, не дожидаясь ответа, словно он был для нее и так абсолютно ясен, восхищенно продолжала: - По-моему - здорово, да?! А Шушков- то, Шушков - какой типаж!!! Нет, ну а я-то, я-то какова вышла! Ну, скажи, я тебя покорила своей игрой?! - И она громко хохотала.
Глеб вежливо отмалчивался. Ему не хотелось обижать Наташу, но и разделить ее восторга он не мог при всем желании. Фильм ему не понравился. Ни режиссерских, ни операторских находок он так и не увидел. А уж об игре актеров и говорить нечего. Конечно, снимались не профессионалы, а начинающие, студенческая работа, но и все же…
 Если выставляешь на всеобщее обозрение, так сказать, готовый продукт, то зритель не обязан искать оправдание слабой игре и скучному сценарию. Так про себя рассуждал Вершинин, а вслух только смущенно улыбался и пожимал плечами. Такой уж он был, этот Глеб - зануда. Наташа ему нравилась. И свободный вечер у него сегодня - почему было и не провести этот вечер с ней? Ради такой красавицы несложно потерпеть бездарную короткометражку… Сидеть себе в уютном зале Дома кино и перебирать ее пальчики, как четки. Они такие тоненькие, эти девичьи пальчики, а ноготки - длинные и по форме напоминают лепестки ромашки…
Конечно, у нее сегодня целое событие - дебют начинающей киноактрисы! В фильме у нее была эпизодическая роль торговки на Птичьем рынке. Наташа дважды появилась в кадре и сказала две реплики, навязывая главному герою-неудачнику Шушкову щенка. Первый раз: «Ну возьмите этого, гляньте, как он преданно смотрит, он и ест мало». И второй: «Не хотите брать, так и руками тогда не трогайте - не игрушка, живой товар!» И все. Но для нее и этого достаточно, чтобы быть на седьмом небе от счастья. Наташа щебетала что-то много и без остановки, щеки ее то розовели, то бледнели - настоящая эйфория! Глеб не прислушивался, а просто любовался ею. Она и впрямь была хороша! Портить ей настроение совсем не хотелось. И Глеб изо всех сил скрывал разочарование. Он не понимал - разве стоило ради этой роли не спать ночами, ходить на репетиции, пафосно заявляя «завтра съемки»… Если бы он раньше знал подробности, что именно они там снимают, то, возможно, постарался бы разубедить Наташу бросаться на первую предложенную роль. Что за безудержное желание - мелькнуть в кадре? Главное - надо работать, а роли придут. Хотя… Молодой человек взглянул на свою уверенную, довольную собой спутницу - такую будет трудно вразумить.

Сам Глеб был уверен, что начало карьеры, особенно в творческой профессии, должно быть блестящим, запоминающимся, и ради этого стоит ждать - и может быть, не год и не два, а десятилетие. И только так. Он, Глеб, тоже неплохо рисовал в 15-16 лет. Еще как неплохо: именитые мастера предлагали ему организовывать персональные выставки картин. Мальчишке, естественно, льстило внимание прославленных живописцев, и он уж было задрал нос, но отец твердо сказал: «Нет. То, что ты сделал, Глеб, это плохо. Совершенствуй свою кисть. Я знаю, у тебя получится». Как ледяной водой облил! Тогда Глеб не на шутку обиделся, но сейчас был очень благодарен отцу. Это был решающий момент. Не найдись строгий критик, Глеб вряд ли поднялся на новый уровень мастерства. Да, возможно, он оставался бы неплохим художником, неплохих - много, достаточно зайти на Старый Арбат, где можно купить вполне сносную картинку за 50 долларов. Но между «неплохим» и «хорошим» - расстояние в семь верст, в сотни бессонных ночей кропотливого труда. Конечно, был и другой риск - мальчик после таких слов, сказанных самым авторитетным для него человеком в мире, мог вообще бросить рисовать. И отец Глеба, Григорий Михайлович Вершинин, это понимал, но считал, что чем быть посредственным живописцем - лучше вообще им не быть. Кредо жизни.
Свою первую выставку Вершинин-младший организовал всего полгода назад, когда набралось более 20 полотен - пейзажей и портретов - доведенных до совершенства: ни одного лишнего мазка, ни единой погрешности.
На этой выставке они и познакомились с Наташей.
Омельченко с подругой случайно забрела в ЦДХ и «застряла» перед новой экспозицией. Девчонки были настолько заворожены, что, рискуя показаться «темнотой», решились-таки поинтересоваться у администратора… в каком веке жил этот художник. Когда им с улыбкой ответили, что «автор этих картин и сейчас, слава богу, жив-здоров и, более того, находится здесь, в зале», Наташа тут же умолила администратора представить их друг другу. А когда увидела Глеба, то на минуту просто потеряла дар речи.
Темноволосый, с голубыми глазами обаятельный парень, изысканная одежда, дорогой парфюм.… В облике, движениях, уверенной невозмутимости спокойного взгляда - во всем чувствуется порода, голубая кровь.
Нет, не может быть! А где же длинные и давно немытые волосы, несвежий цвет лица, отстраненный взгляд, рубаха непонятного цвета, обязательно заляпанная краской? В ее представлении «художник» ассоциировался почему-то именно с таким образом. И Наташа сразу и наповал сразила его своей нестоличной непосредственностью.
- Неужели Вы и есть автор?! Я думала, он давно уже умер!
- Почему же? - Глеб с иронической улыбкой удивленно приподнял бровь.
Ему сразу понравилась эта высокая, очень изящная девушка с лебединой шеей. Подруга явно проигрывала на ее фоне и выглядела рядом с Наташей серой мышью. Такое часто встречается. Интересно, красивые девушки сознательно выбирают себе невзрачных подруг, создавая контраст в свою пользу, или - просто так получается?..
- Потому что я думала, что все великие художники уже умерли! В наш-то век видеокамер и цифровых фотоаппаратов… Правда-правда, не ожидала, что кто-то еще может так рисовать!
Она была такой очаровательной в своей наивности и искренности, что Глеб невольно залюбовался, разговорился и, наконец, оставил ей свой телефон. И сам себе удивился. До этого случая он никогда не давал свой номер телефона случайным знакомым.
Наташа позвонила в тот же день, только поздно вечером. Они проговорили почти до утра. О чем можно было с ней говорить так долго, он уже и не помнил.

На высоких каблуках Наташа была одного роста с Глебом. Они не спеша гуляли по ночной Москве, незаметно добрели до Поварской.
Вершинин остановился возле двухэтажного старинного особняка, огороженного железной витиеватой решеткой. Дом освещался ультра-голубой подсветкой. Прожекторы были расположены так низко, что казалось, особняк светится сам по себе.
- Красивый дом? - Глеб лукаво взглянул на свою спутницу. Он совсем не случайно привел ее сюда.
- - Дааа, - нараспев, сказала Наташа. - Иногда в Москве встречаются прямо шедевры архитектуры!..
- Прочитай табличку.
- Гимназия…
- Не ту, сбоку.
Девушка подошла поближе к решетке, прищурилась и разобрала надпись, выбитую на бронзовой пластинке. Надпись гласила, что до революции особняк принадлежал графу Вершинину.
- Уж не твоему ли деду? - Наташа шутливо толкнула Глеба и опять рассмеялась. Вообще она была хохотушка. Как «мешочек со смехом», подаренный тетей Эльзой на прошлое рождество. Чуть шевельнешь - уже смеется.
- Деду? - он удивленно приподнял бровь, - Нет, Наташ, пра-прадеду.
- Да ну?! - Наташа явно приняла его слова за игру и немедленно и
радостно включилась. - Должна вам признаться… - сказала она низким шепотом, театрально поднесла указательный палец к губам и заговорщически оглянулась по сторонам, будто убеждаясь, что их никто не подслушивает. - У меня тоже есть дворец! За потайной дверью в каморке папы Карло! Только вот золотой ключик куда-то запропастился… - девушка развела руками и весело посмотрела Глебу в глаза.
Но он оставался серьезным и спокойным и только слегка улыбнулся ее шутке.
Наташа прикусила язык. Иногда она не знала, как себя вести с Глебом. На фоне его вечной сдержанности и непринужденной манеры держаться так, словно он постоянно находится в высшем обществе, Наташа порой чувствовала себя тем беспородным кутенком, которого продавала сегодня в фильме по сценарию…
Довольно долго они шли молча.
- Ты что притихла? Замерзла? - спросил Глеб, снял свой пиджак и накинул ей на плечи.
- Да нееет, я так… Задумалась. Вот столько тебя уже знаю, Глебушка, и никогда не могу понять, когда ты шутишь, а когда говоришь серьезно. Глупая я, да?
- Что ты, Наташа! - Глеб остановил ее, придержав за руку, - Ты самая умная, самая… очаровательная! Да-да, очаровательная! Поверь мне, ну, хотя бы, как художнику, - Глеб улыбнулся, отчего образовалась ямочка на левой щеке, притянул ее к себе и нежно поцеловал в волосы.
К большому разочарованию Наташи Омельченко, больших ласок он себе еще никогда не позволял. Просто беда, хоть самой себя предлагай! Если бы она не боялась спугнуть этого странного Вершинина, а планировала с ним поразвлечься непродолжительное время - она бы, наконец, так и сделала. Но у нее были другие планы. И она с первой же встречи решила терпеливо ждать, когда этот чудак поймет, что жить без нее не может. Но вот - полгода прошло, и ничего - живет, гад такой, и даже попыток к сближению с ней не делает! Что это все может означать? Уж не теряет ли она молодое время зря?!

Григорий Михайлович Вершинин сидел в гостиной своего дома в Сосновом Бору и, попыхивая трубкой, излучающей сладковатый аромат голландского табака, перебирал полученную сегодня корреспонденцию. Копии документов, заверенные нотариусом, счета, приглашение на банкет по поводу юбилея старого знакомого, балетмейстера… Конверт с французским штемпелем. Сердце Григория Михайловича кольнуло. «От Мещерского», - пробормотал он и, отложив в сторону все другие бумаги, неуверенными пальцами вскрыл письмо, но не торопился его читать.
Он давно ждал и боялся вестей из Франции.
Антон Мещерский был его лучшим другом, да что там, почти братом, бок о бок они прожили в Версале почти полвека. Более того, Вершинины были многим, очень многим обязаны этой честной и неслыханно порядочной семье. Именно благодаря Мещерским за границей смогли выжить и укрепиться еще прадед и дед Григория Михайловича. Знакомство их дворянских семей произошло давно, задолго до рождения Антона и Григория.
Вершинины эмигрировали из России в самом начале 1918 года, когда Мишеньке, отцу Григория Михайловича, едва исполнился годик.
Прадед Григория, граф Лев Алексеевич Вершинин, никак не хотел уезжать из своей страны, хотя домочадцы умоляли его бежать как можно быстрее. И только после зверского убийства своего друга и коллеги, профессора гимназии Ивана Рощина, словно опомнился.
Рощин был их соседом. В ту страшную январскую ночь, когда он был убит красными бандитами, Вершинины ничегошеньки не слышали, не было ни выстрела, ни криков. Ранним утром страшная новость свалилась как кирпич на голову. Рощина нашли мертвым, а дом его был разграблен, труды уничтожены. Жена Льва Вершинина беззвучно плакала и сказала мужу только одну фразу, кивнув на спящего Мишу: «Себя не жаль тебе, так ты хотя бы его пожалей, он же не жил еще!»
И все равно Лев Вершинин, покидая страну с супругой, сыном, невесткой и грудным внуком, рассчитывал, что это ненадолго. Ну, максимум на полгода, пока уляжется революционный бунт в России. Никто и подумать не мог, что большевики придут к власти надолго.
Сначала поехали в Германию, к дальним родственникам, в надежде переждать там смутное время. Но после расстрела царской семьи Вершининым, особам, приближенным к великому императору, пришлось проститься с мыслью о возвращении на родину - это было равносильно добровольному приезду на собственную казнь. На родине творился беспредел, гражданская война кипела в самом разгаре. Красный пролетариат грудью прокладывал себе дорогу, поливая эту дорогу кровью. Грабили дома, учреждения, монастыри, мародерничали, разрушали храмы, уничтожали великую Россию!
Граф Вершинин ходил мрачнее тучи. Положение казалось ему безвыходным. Жить у родственников дольше было не просто бестактным, но невозможным. Продали почти все, что увезли с собой - от именных часов и золотых украшений до царских наград и серебряной посуды. Наверное, граф пустил бы себе пулю в лоб, если бы не отдавал себе отчета, что в таком случае обречет на верную гибель и всю свою семью, которую любил безмерно. В тот момент и произошло знакомство с Мещерским, дворянином и офицером царской армии. Он предложил Вершининым перебраться к ним во Францию, и вместе начать новую жизнь.
Григорий Михайлович родился во Франции в 1945-ом, в год великой победы над фашизмом. Два года спустя, появился на свет Антоша Мещерский. С детства они почти не расставались: вместе росли и учились, вместе отдыхали, почти одновременно обзавелись семьями, взяв в жены тоже русских эмигранток из дворянских сословий.
Сохранить чистую кровь России было непременным и негласным правилом их семей. Они и дальше были полны решимости блюсти незыблемую традицию продления дворянского рода, хотя и понимали, что идея эта достаточно утопическая и рано или поздно, в каком-то из поколений, смешение крови будет неизбежным. По вечерам в гостиной у Мещерских они часто рассуждали о судьбе России, все больше в сослагательном наклонении: что бы да если бы, пытались представить себе расклад исторических событий, не случись революции и гражданской войны, будь у России все «тепличные» условия развиваться мирно и мощно. Выходило, что к настоящему времени и наука, и культура, и социальная сфера достигли бы небывалых, сказочных высот.
И они, как дети, упоенно радовались этой сказке и грустили об ее вероятности и несбыточности.
- Человек должен иметь Родину! - Горячо восклицал Антон. - Все эти разговоры о «планетарном» мышлении: мол, все мы дети одной Земли, разницы нет, где и с кем обитать, лишь бы сытно было, да весело, да условия позволяли - все они выеденного яйца не стоят! Человек без Родины - как дерево без корней - засыхает.
- Оно, без сомнения, так, - соглашался с другом Григорий Вершинин, - даже у животных закон Родины присутствует: отчего же кенгуру живет в Австралии, а белый медведь - в Антарктиде? И не воюют, и делить им нечего… Климат? А ведь у человеческой души - тоже климат. Ну, если неубедительно, то другое: отчего же перелетные птицы по теплу возвращаются, а не поселятся насовсем там, где круглый год тепло и неголодно? Вот тебе и «климат», вот и задумаешься…
- Прервется нить между прошлым и будущим, ничего не останется, кроме воспоминаний о некогда великой державе, - сетовал Антон Мещерский. - Наши дети еще кровно заинтересованы в возрождении великой России, могущественной и самобытной, которой она была до революции. Но вот беда: сначала большевики истребляли, а теперь - словно злой рок старается…
Под «злым роком» Антон Власович, конечно, имел в виду тот факт, что многие из славных дворянских фамилий уже остались в истории: некоторые так и умерли бездетными, дети других переженились на иностранках, и теперь, по выражению Антона, их внуки «не пойми, кто есть». У Мещерских и Вершининых, любящих и мечтающих иметь много детей, тоже вышло только по одному ребенку: как тут не стать фаталистом?
Глеб был поздним ребенком, поздним и единственным. Жене Григория Михайловича, Кате, врачи вообще не советовали рожать, это было опасным для ее здоровья. Но она так горячо любила своего Гришаню, что непременно хотела от него сына. И умерла при родах, оставив здорового и крепкого наследника. Григорий Михайлович до сих пор не мог себе представить, как перенес бы свое горе, если бы не Мещерские. Ну а уж когда у Антона, наконец, родилась дочурка Маша, радости друзей не было предела. Она уже родилась невестой Глеба.

Теперь Антон Власович Мещерский был смертельно болен, и Вершинин знал об этом. Вот уже шесть лет его друг боролся с неизлечимой онкологической опухолью. Но смириться с неизбежным концом было непросто. Вершинин недвижно сидел в кресле, оттягивая момент прочтения письма. Наконец, взял себя в руки и с невероятным усилием развернул страницы, словно они были свинцовыми.
«Дорогой Гриша! Доктор сказал, что мне остались считанные месяцы. Ради Бога, не жалей меня. Я давно смирился с этим фактом и признаюсь, мне совсем нестрашно умереть. Напротив, существование на бесконечных инъекциях и таблетках кажется мне более не выносимым, чем смерть.
Милый друг, так хотелось бы умереть в России. Но теперь это уже невозможно - я определенно не доеду. Прошу тебя, Гриша, побеспокойся, чтобы меня похоронили на родине.
И главная просьба… Ты, конечно, догадываешься, что она касается моей Маши. Единственное, о чем я думаю последние годы день и ночь, так это о ее будущем. Гриша, вспомни, о чем мы не раз с тобой говорили. Твой Глеб (так и хочется написать «наш Глебушка»)- лучшая партия для Маши. Я уверен в тебе, мой друг, и прости, прости, что еще раз напоминаю тебе об этом: только так душа моя будет спокойна.
Гриша, ты знаешь, что я больше жизни люблю их обоих - Машу и Глеба, и, видит Господь, желаю им только счастья. Поэтому, если по каким-то причинам у них не сложится семья, не возникнет обоюдное чувство глубокого уважения и любви, то нельзя допустить, чтобы наше решение искалечило им жизнь, даже ради великой идеи. Пусть год они живут вместе (думается, это вполне достаточный срок, чтобы понять друг друга?) Если же они решат расстаться, то через год пусть будут свободны. Но я так надеюсь, Гриша, что этого не произойдет! И если только такое возможно, клянусь тебе, я с небес буду помогать им!
Гриша, приезжай, если сумеешь. Даст Бог - свидимся. Сердечный привет тебе от супруги моей, Ирины Федоровны. Поцелуй от нас Глеба.
До свидания, родной мой Гриша, или прощай, как уж там получится.
Всегда твой, Антон.
Р.S. Поклон Эльзе.»

Вершинин дочитал письмо и долго смотрел перед собой в одну точку. Трубка погасла. Он сосредоточенно и как-то уж чересчур аккуратно набил ее заново и, прикурив, негромко позвал:
- Эльза!
В гостиной тут же появилась сухопарая высокая женщина с маленьким сморщенным, словно высушенным лицом. Слух у нее, вопреки семидесятилетнему возрасту, был отменным. Она была француженкой, служила у Вершининых уже почти сорок лет, сначала экономкой, потом воспитывала Глеба, и, когда они переезжали в Россию, без предисловий заявила, что поедет с ними, другой семьи у нее нет. Григорий Михайлович, сказать по совести, обрадовался ее решению, за столько лет он и сам уже не умел обходиться без нее. Эльза в совершенстве выучила русский язык, но говорила со смешным акцентом и лишь в исключительных случаях переходила на свой чистый французский. Она так хорошо изучила Вершинина, что по одной интонации голоса могла понять его настроение. Сейчас ее лицо излучало беспокойство высшей степени.
- Фто, фто свучилось, говохите же!
Григорий Михайлович молча протянул ей письмо. Бегло пробежав по страницам взглядом, Эльза заплакала.
- Мивый, мивый Тоша! Довжно, довжно было свучиться, но не так же быхстхо! Мивый, и меня не забыв, и мне поклон пехедав…
Она аккуратно высморкалась в белоснежный платочек и, тут же перестав плакать, решительно сказала:
- Надо ехать.
- Надо. - Григорий Михайлович кивнул, пристально глядя на нее. Манера Эльзы брать себя в руки и принимать решения в экстремальных ситуациях, не размениваясь на охи и вздохи, особенно нравилась ему. Редкое качество для женщины. - Надо Глеба предупредить. Ты, Эльза, пожалуйста, позвони в кассу аэропорта, закажи билеты на вечерний рейс, а я с Глебом свяжусь…
Эльза была уже у телефонного аппарата. Для своего возраста она была очень шустрой.




- Глеб… - Наташа замялась, подыскивая подходящие слова. - Глеб, мы уже полгода знакомы… Почему ты никогда не пригласишь меня к себе?
Она выпалила последнюю фразу и потупилась. Несмотря на показную уверенность, не в ее стиле было брать на себя инициативу в отношениях с мужчинами. Но с Вершининым был клинический случай, иначе нельзя.
- Потому что боюсь обидеть тебя такой бестактностью, - невозмутимо и серьезно ответил Глеб.
- Обидеть? - Наташа удивленно подняла на него огромные карие глаза. - Наоборот, ты обижаешь меня тем, что не приглашаешь…. Ты же тут совсем недалеко живешь?
Она уже успела по телефонному номеру определить его точный адрес: Вершинин жил на Большой Грузинской.
- Недалеко, - Глеб на секунду задумался. - Давай зайдем, если ты хочешь, на полчасика. А потом я провожу тебя до общежития.
Наташа вопросительно-вызывающе взглянула на него, но больше ничего не сказала, лишь согласно кивнула.

Когда Глеб открыл дверь и включил свет в прихожей, девушка еле скрыла вздох восхищения, но тут же прикинулась, что заходить в такие квартиры - для нее обычное дело, столица потихоньку приучала ее скрывать настоящие эмоции.
Да по этой прихожей на велосипеде можно было кататься! А зеркальная, безупречно чистая стена создавала иллюзию еще и больших размеров, Наташа с непривычки чуть было не пошла «сквозь» зеркала. По углам стояли три изящные скульптуры: одна - Венера Милосская, а две другие изображали задумчивого старца и необычное животное: с человеческой головой и звериным телом. В четвертом углу находился встроенный шкаф. Глеб пригласительным жестом указал Наташе на одну из комнат, сказал, что пойдет варить кофе, и исчез в лабиринтах своей квартиры.
Оставшись одна, Наташа с любопытством огляделась. В необъятной комнате было минимум мебели. Очень низкая тахта, три кресла, овальный столик из красного дерева, в углу стоял… рояль? Нет, скорее клавесин, Наташа не очень-то разбиралась. Книжная стенка была до потолка уставлена томами в интересных узорчатых, порой позолоченных переплетах, только на нижней полке лежали нормальные, обычные книжки: «Искусство живописи», «Рисунок и графика» и все в таком же роде. На стене висели два портрета, изображающие красивых молодых женщин в королевских нарядах. Одна барышня выглядела чрезвычайно серьезной, надменной и властной, другая - лучезарно светилась доброй и обезоруживающей улыбкой, неуловимо напоминая кого-то… Кого? Наташа задумалась, пытаясь вспомнить.
- Нравится? - Глеб неслышно вошел, неся на серебряном подносе кофейник, две даже не маленькие, а просто малюсенькие чашечки и бутерброды.
Так вот кого напоминает эта женщина! Как же она сразу не догадалась!
- Это ты рисовал? - Наташа почему-то сперва кивнула на надменно-горделивую особу, изображенную в полупрофиль.
- Нет, - Глеб по-детски безобидно усмехнулся и отрицательно покачал головой. - Это портрет кисти самого Тропинина. Это моя прабабушка.
- А это? - Наташа указала на другой портрет.
- А это я рисовал. Это моя мама…
- Не отличишь… кисть, имею в виду. Я бы не отличила, - вздохнула девушка, порозовев от смущения.
- Это, конечно, слишком сладкая лесть в мой адрес, но… спасибо. Хочу предупредить, Наташ, я очень падок на лесть, как и любой мужчина. Так что будь поосторожней!
Кофе был необычайного вкуса, но чашечка мизерная - Наташа выпила ее одним глотком, пока Глеб только пригубил напиток.
Наташа набралась храбрости и задала вопрос, который не давал ей покоя.
- Глеб, а где твои родители? Они уже спят?
- Я живу здесь один. Моя мама умерла, а отец живет за городом, - ответил он и… посмотрел на часы! - Наташа, я волнуюсь - уже поздно, а тебе завтра в институт. Это у меня выходной. Давай я отвезу тебя?
- А почему бы мне ни остаться у тебя? - Наташа в упор посмотрела Глебу в глаза и собрала всю волю в кулак, чтобы не отвести взгляда.
- Остаться? - Глеб, как всегда, был невозмутим. - Потому что я не готов еще к семейным отношениям.
Наташа облегченно рассмеялась.
- Да нет же! Я имею в виду так, на ночь… Уж больно ты серьезный, Глеб! Прямо не знаю, что мне с тобой делать.
Глеб внимательно и, показалось, бесконечно долго молча смотрел на нее.
- Так просто я не умею жить, Наташа. И не умею, и не хочу. Во-первых, не обижайся, но мне надо побыть одному. Ночью я иногда работаю, поэтому и живу один. Чтобы никому не мешать и мне бы никто не мешал… Не обижайся. Со мной и правда сложно.
- Так и будешь всю жизнь один?
- Ну почему сразу всю жизнь? Не знаю. Может, и не всю. А, может, и один буду, что в этом плохого? Мне же не скучно.
- У тебя, Глеб, кто-то есть, это точно. Не может же мужчина без женщины быть! Только вот непонятно, зачем я-то тебе? Полгода уже встречаемся, как дети, по музеям да кинотеатрам!
- Наташка, зачем такие скороспелые выводы? Куда нам спешить? Я мечтаю если уж женщина останется в моем доме, то я всю жизнь буду за неё в ответе. А иначе нельзя… Иначе – это, по-моему, бесчестно и трусливо, и противновато даже… Да и никому не нужно не интересно.
Наташа, распахнув глаза, смотрела на него. Этого не может быть! Она ему нравится, это же точно, бесспорно. Почему он отвергает ее? К чему такая чопорность? Он что, с Луны свалился или из средневековья телепортировался? Наташе самой стало неприятно от своей навязчивости - как он ее осадил! Она никогда этого ему не забудет!
- Слишком уж ты… великодушен, Вершинин, слишком, - пробормотала она капризно, и голос предательски дрогнул. - Иногда надо быть эгоистичней. Ведь ты же… - Наташа хотела сказать «хочешь меня» и запнулась, не смогла почему-то сказать Глебу так прямо. Черт возьми! Она общается с ним, как с больным - мучительно и долго выбирая слова! В конце концов, это утомляет.
- То, что я говорю, это очень даже эгоистично, Наташа, - парировал Глеб, не
задумываясь ни секунды. По всему было видно, что эти мысли не только что взбрели ему в голову, а были хорошо обдуманы и взвешены, а, может быть, и впитаны с молоком матери. - Душевное тепло можно и нужно дарить только самому близкому и дорогому, а главное, одному единственному человеку. Иначе незаметно опустошишь себя и останешься живым трупом, если ты понимаешь, о чем я говорю.
Наташа не совсем понимала. Обида заслонила собой небо и эти разумные, наверное, но такие оскорбительные для девичьих ушей речи.
- Никто не застрахован от ошибок, - сказала она, - и если они идут от души, от добра, то я за такие ошибки. И что в этом нехорошего, если мы будем вместе, мы же друг другу нравимся, скажи?
- Это очень даже хорошо! Ничего в этом нехорошего нет, ты права. Но надо же стремиться делать все по максимуму, правильно? Я не могу, как ты хочешь, просто я не хочу так... Зачем же мне нарочно против своей совести идти?
Наташа выдавила из себя улыбку и гордо поднялась с кресла.
- Какой же ты все-таки зануда! Ладно, поехали…

Ночью в Москве не было дорожных пробок. Глеб быстро довез ее на своем «Форде» в район ВДНХ, на улицу Галушкина, к общежитию. Всю дорогу он был, как обычно, обходителен и мил, галантно распрощался и обещал позвонить на следующий день. Как обычно. Он даже не заметил, или сделал вид, что не заметил, как обидел ее? Или она сама себя обидела? Боже мой, какая нелепейшая ситуация!

Наташа этой ночью долго не могла уснуть. …Возможно, все даже очень хорошо? Может быть, это был толстый намек на тонкие обстоятельства: мол, она останется с ним только полноправной женой, а она, дурочка, и не поняла? Немыслимо! Один, он один живет в такой огромной квартире! …А может, он принимает ее за девственницу? Наташа нервно хихикнула. Первый сексуальный опыт она приобрела уже в 16 лет, со своим одноклассником Пашкой, весельчаком и гитаристом, и не считала это чем-то зазорным.
Она вспомнила какой-то американский фильм, где выехавшая в мусульманскую страну девица легкого поведения ухитрялась перед каждым новым мужем демонстрировать свою невинность, используя в нужное время… куриную печень! Неужели и ей придется изощриться?!
А, может, он сам девственник? Кто же его знает, творческие - они ведь все с прибамбасами. Наташа задумалась: в 24 года-то? Вряд ли.
…Сменить хохлацкую фамилию Омельченко на Вершинину, поселиться в центре Москвы - это же то самое, что ей и надо для полного счастья. И не у какого-нибудь пердуна лет шестидесяти, как ее неприхотливая подружка Нелька, а у Глеба, молодого, импозантного, безумно талантливого, обществу которого позавидует любая, любая женщина… Ну нет, так не бывает,чтобы к божественному дару живописца еще и безупречную внешность… щедро, слишком щедро одарила его природа. …Да еще и такая, мягко говоря, нескромная хата в центре первопрестольной! Явный перебор. Такого варианта упустить никак нельзя. Наташа поставила перед собой цель, а своих целей, как мы уже помним, она умела добиваться - чего бы ей этого ни стоило.
Она еще долго ворочалась в своей постели, переполненная противоречивыми чувствами. С нижнего этажа доносились музыка, хохот, выстрелы открывающихся бутылок с шампанским. Студенты все еще праздновали сегодняшнюю премьеру. «А почему бы мне к ним не присоединиться? - подумала Наташа. - Я всё равно не усну».
Поразмыслив минутку, она натянула на себя красное платье с немыслимым декольте и вызывающим разрезом сбоку и, прикрыв дверь, легко побежала вниз по лестнице.


Глеб, напротив, спал как младенец. Утром его разбудил телефонный звонок.
- Глеб, приезжай ко мне немедленно, прямо сейчас. - Голос отца в трубке был слегка охрипшим и бесцветным, точно после бессонной ночи. - Захвати паспорта и… черную рубашку, на всякий случай. Или нет… Или да? И парадный костюм… Впрочем, парадный не надо… Я совсем запутался, Глеб. Похоже, Мещерский умирает, вот что. Мы вылетаем во Францию.
- Понял, папа. Уже еду, ждите меня.
Глеб Вершинин еще с минуту просидел с телефонной трубкой в руке, слушая короткие гудки.

- Конечно, мы все были подготовлены к этому, и все равно, - Григорий Михайлович обескуражено развел руками, - как гром среди ясного неба… Врачи сказали, несколько месяцев… И он еще говорит - не увидимся! Да как же я могу? Обязательно увидимся, дорогой Антоша, обязательно… Завтра же.
Отец смотрел на Глеба, но было ощущение, что говорит он с невидимым Мещерским. Глеб уже дочитал письмо и, не выпуская его из рук, ошеломленно глядел на отца.
- Пап, а я что… Я действительно должен?…
- Жениться на Маше?
- Да.
- Ну да, - отец произнес это непререкаемым и даже удивленным тоном: мол, как он может еще сомневаться, какие уж тут шутки. - Когда Антон был жив… Боже правый, Глеб, что я сказал? Почему я заговорил о нем в прошедшем времени? Да он же еще выкарабкается, назло всем этим… французским эскулапам! А ведь вдруг так и будет, а?! - он обнадеживающе взглянул на сына, ища поддержки.
- Ты утопист, отец. - Глебу вдруг изменила его всегдашняя сдержанность, и он встал с кресла, не в силах усидеть. - Антон Власович не выживет, и ты это знаешь. И я… я не хочу жениться на Маше!
Глеб побледнел от собственной дерзости. Григорий Михайлович остался спокоен, но в его голосе появились железные нотки.
- Мда? А на ком же ты хочешь жениться?
- Я вообще пока не хочу, мне еще курс закончить надо. Я работать хочу, а не нянчиться! Зачем вы все это придумали?! Кстати…
- Я позвонил Шилову, позвонил. И предупредил, что ты пропустишь занятия, - предварил его вопрос Григорий Михайлович. Он понимал своего взрослого сына с полуслова. – Ты и будешь работать, это не обсуждается… И на Маше ты женишься. Одно другому не помешает.
Глеб подошел к окну, повернулся к отцу спиной и уставился во двор. В душе его была смута, но внешне он сохранял спокойствие. За окном была странное время года: лето уже прошло, а осень еще не наступила.
Глеб всегда находил в природе созвучие своей душе. «Вот и в моей жизни так, - подумал он, - все прошлое вмиг перечеркнуто, а будущее еще не настало…»
- Ты женишься на Маше, Глеб?
- Да, - сын повернулся и вызывающе взглянул на отца.
- Ну, вот и ладно, - смягчился отец. - Уверяю тебя, ты не пожалеешь о своем решении.
- О твоем решении, - не удержался Вершинин младший.
Григорий Михайлович одарил его чуть укоризненным, но наполненным отеческой любовью взглядом.
- Не время обсуждать такие тонкости, - отшутился он с усталой улыбкой. - Помоги, пожалуйста, Эльзе собраться. Как бы в спешке чего не забыть.

Глеб рассеяно кивнул. Он прекрасно понимал, что вопрос о предстоящей свадьбе решенный и дважды обсуждаться не будет. Вот так сюрприз!

В последний раз он видел Машу Мещерскую семилетней девочкой, такой и запомнил. Худенькая, с золотистыми завитыми волосами, в розовом платьице куколка, танцующая на школьной сцене.
И он должен взять ее в жены, ее, хрупкую, улыбающуюся, в розовом платье и белых панталончиках… безумие какое-то. В голове все смешалось. В памяти всплыла еще одна картинка - Маша с мамой и счастливым, всегда жизнерадостным отцом провожают Вершининых, улетающих в Россию, в аэропорт. Маша сидит на заднем сиденье лимузина рядом с Глебом и спрашивает его по-французски: «Ты мне писать оттуда будешь, из нашей далекой Руси?» 1989 год. Глебу девять лет, он важный и строгий. «Буду», - отвечает он по-русски, и Маша восторженно хлопает в ладоши: «Маман, папан! Глеб будет мне, как большой, письма слать!»
Конечно, он сдержал свое обещание и что-то написал юной подружке о первых впечатлениях от Москвы, о новой школе. Она отвечала, подробно описывая свой хореографический кружок, мечты стать великой танцовщицей... Глебу это было, мягко говоря, неинтересно - долг вежливости он выполнил, на том переписка и закончилась.

Мещерские планировали тогда переезжать в Россию сразу вслед за Вершиниными. Глеб Михайлович наивно полагал, что историческая родина встретит его с распростертыми объятиями: ему сразу вернут в частную собственность родовое имение, проблем не возникнет, ведь все документы, подтверждающие право на наследство, он везет с собой. Оказалось, этих бумаг мало. В администрации Центрального московского округа на Вершинина посмотрели так, будто он решил приватизировать Храм Василия Блаженного. Сначала потребовали завещание, подписанное самим графом, в пользу Григория Михайловича. На объяснение, понятное школьнику, что не мог же тот подписать особняк еще не родившемуся правнуку, а завещал его сыну, сын - своему сыну и так далее, реагировали безучастным киванием и разводили руками. В конце концов, предложили выкупить! Но за такие деньжищи, которые не набрали бы Вершинины даже совместно с Мещерскими. Григорий Михайлович был крайне возмущен, он еще какое-то время пытался искать правду, но в теперешней России это занятие было сравнимо с поисками вечной истины - вроде, все и так понятно, и не докопаться. Наконец, чиновники однозначно заявили, что особняк графа Вершинина является особенной государственной собственностью, и, так как является памятником истории и архитектуры, в частные руки передан быть не может, вот бумажка, вот печать. Есть ли надежда? Ну, подождите лет сто, может быть, законы поменяются…
Единственное, что почему-то грело душу Вершинина, что в его фамильном имении расположилась детская гимназия, а не какой-нибудь банк или туристический офис. Сам себе графский наследник напоминал небезызвестного Кису Воробьянинова, на чьи кровные деньги был отстроен Дом культуры. И смех, и грех…
Делать было нечего, Вершинин купил небольшой дом в Сосновом Бору, там и обустроился. Квартиру на Большой Грузинской они приобрели только одиннадцать лет спустя. Глеб вырос, ему нужно было отдельное жилье, а главное - своя мастерская. Мещерских же можно было спокойно перевезти в Сосновый Бор, места всем хватит.


Самолет приземлился в аэропорту Арли в семь вечера. Вершинины не стали предупреждать о своем приезде. Мещерские обязательно стали бы суетиться, готовясь к приему дорогих гостей, непременно вызвались бы встречать их в аэропорту, а Григорий Михайлович не хотел создавать друзьям лишних хлопот. Тем более, сейчас, когда в их доме и без того хватает забот и, увы, не радостных… Неожиданно - оно даже лучше.
Вещей у Вершининых с собой было немного, поэтому не пришлось ждать разгрузки багажа, и они сразу взяли такси и направились в Версаль.
Всю дорогу ехали молча, каждый был занят своими мыслями. Глеб смотрел на мелькающие за окном пейзажи и пытался возобновить в памяти картины давно минувших дней. В отличие от отца, который уж раз в два года - точно посещал Францию, Глеб прилетел сюда впервые после эмиграции.
Проезжали ухоженные домики, кое-где еще цвели цветы. Кустарники вдоль дороги были аккуратно пострижены. После Москвы все выглядело менее величественным, но более упорядоченным и каким-то несуетным… Глеб надеялся, что ему, может быть, еще удастся разубедить дядю Антона в его решении по поводу их с Машей свадьбы. Он пообещает, что будет заботиться о ней и так, помогать, как родной сестре. Зачем же сразу жениться?
Григорий Михайлович сидел рядом с водителем, сосредоточенно глядя перед собой на дорогу. Лицо его было напряжено, между бровей залегла глубокая складка - несомненная дорожка к несветлым мыслям.
Рядом с Глебом, казалось, дремала Эльза. Но это именно только казалось. Когда Глеб слегка приоткрыл окно, она тут же, не открывая глаз, среагировала:
- Закгхой, мой мавчик. Ехать далеко, можно пгхостыть…
«Мальчик» снисходительно посмотрел на нее и повиновался. Он нежно любил свою добрую няньку с повадками Штирлица.

Когда подъехали к большому светлому дому, огороженному невысокой кирпичной кладкой, Глеб сразу вспомнил это место. Ну конечно, вон на той дорожке из розового камня он упал на роликах и сильно расшиб себе коленку. А за этим изогнутым тополем прятался от отца, и тот, к неописуемому восторгу сынишки, долго притворялся, что никак не может его найти. А каким необъятным казался тогда ствол этого «дремучего дерева», боже мой! Сейчас-то Глеб ясно видел, что за ним невозможно укрыться, даже трехлетнему пацану.

Дверь им открыла Ирина Федоровна. Она всегда была очень худенькой и миниатюрной, но сейчас словно вовсе растаяла. Остались только неестественно огромные голубые и печальные глаза в пол-лица.
- Гриша? - В ее взгляде застыло безучастное и отстраненное выражение. Она даже не удивилась, увидев Вершининых, будто они по-прежнему жили по соседству и вот - зашли, обычное дело. Казалось, она пребывала под сильнодействующими успокоительными или не спала много ночей. - Гриша… Антон… он… умер. - При последнем слове ее голос сорвался на фальцет, губы искривились, придав лицу виноватое выражение. И вдруг рыдания вырвались из ее груди, словно только что, произнеся это тяжелое слово, она осознала весь его смысл.
Григорий Михайлович прижал к себе эту невысокую изящную, хрупкую женщину и заплакал вместе с ней.
Глеб потерянно оглянулся на Эльзу. Он еще ни разу в жизни не видел отца плачущим, и от этой картины ему стало очень не по себе. Нянька поняла его без слов, она сжала своей крепкой сухой рукой его запястье и негромко сказала:
- Мы фсе беспомошны пегхед смегхтью, Глеб, все.
Именно беспомощны. Точнее слова и подобрать невозможно.

Зашли в дом. Зеркало в гостиной было завешано, тягучую тишину нарушало только размеренное тиканье старинных часов.
- Ира, когда же? – тихо спросил Григорий Михайлович, усаживая Ирину Федоровну на тахту.
- Утром.
Опять установилась гнетущая тишина.
- Не успел я… - Вершинин окинул всех помрачневшим взглядом. - Вчера надо было вылетать!
- Гхиша, - вздохнула Эльза. - Есви нам не сувждено быво успеть, то и вчегха бы не успеви, повегхь мне, стагхой… Смигхись, мивый, ты бы уже ничем ему не помох.
Ирина Федоровна словно очнулась от глубокого забытья и, казалось, только теперь разглядела Глеба и Эльзу.
- Славные мои, родные! Да как же это хорошо, что вы приехали, - она попыталась улыбнуться, но слезы опять выступили на глазах. - Глеб, Глебушка, сынок, как ты вырос! Эльза… Вы уж простите меня… Такой вот прием… Что же я сижу? Может быть, кофе? Или чай?
Эльза энергично замахала руками в ответ.
- Нет-нет! Ни о чем не тгхевожьтесь! Я сама свагхю кофий, свава Боху, я ешо помню, хде сдесь кухня!
Эльза вышла, а почти одновременно из коридора послышалось переливчатое «дилиньканье» колокольчика, висевшего над входной дверью.
- Это Машенька вернулась, - пояснила Ирина Федоровна, и лицо ее просветлело. - Она по делам ходила, все заботы на себя взяла, такая умница… Я совсем не в силах иметь дело с этими ритуальными конторами.

В гостиную вошла Маша. Элегантное черное платье ниже колен, белокурые локоны по плечи и огромные глаза глубокой васильковой синевы, спокойный и добрый взгляд. Глеб невольно поднялся со своего кресла. Продолжать сидеть ему почувствовалось просто неприличным, когда рядом стоит такая девушка. На какое-то одно мгновенье Глеб вообще забыл, по какому поводу он здесь находится. Ему немедленно захотелось к мольберту и кисти, запечатлеть это удивительное создание. Маша была очень похожа на свою мать, но при этом разительно отличалась от нее. Конечно, она была на голову выше Ирины Федоровны, но не это главное. Черты ее лица озарялись совершенно иным внутренним светом, выдающим характер сильный и ровный. Глеб ожидал увидеть убитую горем безутешную, растерянную девочку, а увидел необычайно красивую зрелую юную леди, которая стойко держала удар судьбы. С ее приходом стало как-то спокойней, светлей и радостней, если только можно говорить о радости в такие моменты.
- Здравствуйте, - слегка улыбнувшись, сказала Маша, взглянула на Глеба и устремила свой взгляд на Вершинина-старшего. - Дядя Гриша, как же вы скоро приехали! Я ведь только что дала вам телеграмму…
Григорий Михайлович порывисто поднялся ей навстречу, обнял и расцеловал.
- Здравствуй, Машенька, здравствуй, родная! Скоро? Разве скоро, Маш?!
Ведь поздно, слишком поздно прилетели, на целую жизнь опоздали! Совсем я старый стал, никакой к черту интуиции не стало, никакой! Все надеялся успеть. До последнего надеялся…
Он замолчал и почему-то с укоризной посмотрел на сына.
- А это Глеб, Машенька. Не узнаешь его?
- Разве узнаешь… - Маша посмотрела своими бездонными глазами на Глеба.
Тот смутился и откашлялся:
- Примите мои соболезнования, Мария Антоновна.
- Ну, спасибо… Глеб Григорьевич. Какой официальный! А ведь когда меня за косички дергал, на «вы» не называл, да, дядя Гриш? - Она улыбнулась так, что невозможно было не улыбнуться ей в ответ.
Глеб и улыбнулся, и почувствовал себя ужасно глупо, но одновременно - как гора с плеч свалилась. Невыносимо тяжелая атмосфера в гостиной рассеялась в один миг.
Вершинин - старший тоже улыбнулся, впервые за последние два дня.
Вошла Эльза с подносом. Маша тут же отобрала у нее ношу, поставила на столик и нежно расцеловала старушку.
- Тетя Эльза, вы совсем не изменились, честное слово! Я помню вас именно такой!
Растроганная Эльза вытирала платочком глаза.
-Фто ты, деточка! Достатошно посмотгхеть на тебя, фтобы понять - сколько вгхемени пгхошло! Фечность!
Все сели пить кофе. Григорий Михайлович достал свою трубку и закурил.
- Только Антона не хватает! - сказал он с отчаянием. - Двадцать первый век,
а медицина по-прежнему бессильна! По-прежнему с неизменным успехом лечат только насморки!
Маша серьезно взглянула на него.
- Все умирает в этом мире, - тихо сказала она, - чтобы проснуться к жизни
вечной на другом берегу. И все пути ведут нас рано или поздно туда. С этим просто надо смириться.
Глеб удивленно поднял на нее глаза. Но откуда в ней столько силы и света? Он вдруг невольно сравнил с нею свою кареглазую московскую подружку. Наташа Омельченко была по-своему драгоценным камушком, но вовсе неотесанным и безо всякой оправы. А Маша - уже бриллиант, и здесь ничего нельзя ни внести, ни убрать, можно только смотреть и восхищаться. Если бы у Глеба сейчас спросили, что такое совершенство, он, не задумываясь, ответил бы, что совершенство - это она, Мария Мещерская.

В это время легкой пружинистой походкой по коридору «Мосфильма» гарцевал начинающий режиссер Виктор Шарапов, насвистывая под нос: «Сердце красавицы склонно к измене…» За последние дни в его жизни свершились два события, которые раньше виделись только в самых смелых, самых радужных снах!
Во-первых, ему доверили снимать сериал по сценарию одного ну очень известного автора! Это было бесспорной удачей для вчерашнего студента, в архиве которого - всего один короткометражный фильм да рекламный ролик на десять секунд! Почему выбрали именно его, для Виктора и сейчас оставалось загадкой. Божественное провидение вмешалось, не иначе! Надо обязательно зайти в церковь и поставить свечку. Столько коллег, куда более достойно зарекомендовавших себя, сидят без работы, а тут: «Господин Шарапов, не хотите ли поработать?» «Не хочу?! Да я и мечтать не смел!» Сейчас Виктор как раз шел с обсуждения проекта, еще не веря своему счастью. Помимо всего прочего, это же сериал, а значит, стабильный заработок на ближайшее энное время… Какое? Не загадаешь наперед. Как дело пойдет. Шарапов мечтательно прикрыл глаза и увидел: плачущие зрители перед телевизорами, а на экране надпись: «Конец семьдесят восьмой серии». Семьдесят девятую ждите завтра! И все ждут, ждут с нетерпением!
Второе событие было не менее ярким и удивительным. Вот уже больше года он оказывал знаки внимания одной студентке-красавице. Он был очарован ей в буквальном смысле с первого взгляда.
Впервые он увидел ее в библиотеке ВГИКа и остолбенел, забыл даже, за какими книжками пришел. Она тоже оглянулась и, заметив, как внимательно ее рассматривают, не отвернулась с безразличным видом, как это обычно делают московские красотки, а улыбнулась ему! Так естественно и мило, что Шарапов тут же потерял голову и решил, что это судьба. Но попытка пригласить ее в ресторан тогда провалилась с крахом. Она отшутилась, что ресторанная пища вредна ее «студенческому» желудку, мол, нечего его и баловать. Но долгого взгляда той коротенькой встречи он никак не мог забыть.
Потом они все-таки познакомились поближе, общались, но как-то все мимоходом. Когда Виктор делал попытки остаться с ней наедине, она всегда ускользала под благовидным предлогом. Тогда Шарапов «подошел» с другой стороны: узнав, что она учится в студии актерского мастерства, он предложил ей эпизодическую роль в своем первом фильме, и она согласилась. И вот, когда отмечали в общаге премьеру, это и свершилось…
Виктор уже больше года не жил в общежитии, снимал небольшую квартирку на Речном вокзале, и, говоря по правде, после премьеры не было особого желания ехать «бухать» со студентами. Он поддался на уговоры только по одной причине - вдруг там будет Она. Но ее не было.
Студенческие пирушки уже давно успели Шарапову осточертеть, но, раз уж пришел, уйти сразу было неудобно. Пришлось выслушивать замысловатые тосты, пить, отвечать на дежурные поздравления по поводу презентации, опять пить. И когда, наконец, он уже собрался улизнуть от изрядно захмелевшей компании, Она вдруг появилась. В красном вечернем платье, высокая, тоненькая, влажные карие, по-восточному миндалевидные, глаза, как у лесной лани, длинные тёмные вьющиеся волосы… У Шарапова сразу улетучилось желание покинуть вечеринку. Он пригласил её на танец, предложил шампанского. И потом… потом как-то само собой получилось, что они очутились у неё в комнате этажом выше, откуда Виктор ушел только поздним утром… Она оказалась не только красавицей, но и потрясающей любовницей, эта Наталья Омельченко!


Урну с прахом Антона Власовича захоронили в Москве, на Новодевичьем кладбище.
Как похоронят хорошего человека, так обязательно пойдет дождь. Вот и в тот день почти безоблачное с утра небо вдруг сгустилось, откуда ни возьмись налетевшими тяжелыми облаками, и полило, полило с небес в три ручья, безудержно и сильно, ни единого прохожего на улицах не осталось! Словно сама природа оплакивала навсегда ушедшего от живых Мещерского.
Еще несколько дней после похорон Глеб провел в отцовском доме. Они все вместе гуляли по лесу, Глеб и Маша, как могли, пытались отвлечь Ирину Федоровну от грустных мыслей. На церемонии похорон ей стало плохо с сердцем, и пришлось вызывать скорую. Теперь она уже не плакала, но словно онемела и смотрела на все таким отстраненным и неживым взглядом, что становилось тревожно за ее рассудок. Маша очень беспокоилась и не отходила от матери ни на шаг.
Последняя воля Антона Власовича вовсе не обсуждалась за эти дни, и Глеб даже втайне надеялся, что все как-то забудется и рассосется само собой. Но сегодня вечером отец вдруг неожиданно заявил, что «дело не стоит откладывать в долгий ящик» и заявление в ЗАГС надо подать завтра, потом, мол, все равно еще ждать месяц или три, пока распишут. Маша, слушая эту речь, только согласно кивнула, даже не посмотрев на Глеба, чем чрезвычайно задела его самолюбие! Его согласия она спросить не забыла? Или оно настолько само собой подразумевается?! А Ирина Федоровна - так та вообще промолчала, будто даже не поняла, о чем идет речь. Как зомбированная.
Глеб заметно занервничал. Наконец, он встал, объявил всем, что хотел бы побыть один перед таким решающим событием и, оставив отца с Мещерскими в Сосновом Бору, отправился к себе, на Большую Грузинскую. Удерживать его никто не стал. Договорились встретиться завтра в одиннадцать возле ЗАГСа. Отец сказал, что Машу привезет сам.


Добравшись до своей квартиры, Глеб почувствовал себя смертельно усталым. Измотался он не физически, нет, это была моральная пытка! Сначала - похороны дяди Антона, теперь - эта предстоящая помолвка, черт ее дери! Конечно, не вопрос, Маша - прекрасная, удивительная, просто идеальная женщина! При любых других обстоятельствах он бы, может, и сам бросился перед ней на колени и предложил руку и сердце. Но выходило, что он обязан, и это портило все дело. Настроение было ни к черту. А ведь он, Глеб, тоже мечтал, как и все, что день свадьбы будет одним из самых счастливых дней в его жизни. Счастливых, а не обязательных и не казенных!
Немудрено, что Глебу не удавалось уснуть.
Зазвонил телефон. Так неожиданно, что Вершинин невольно вздрогнул. Он нащупал над головой кнопку ночного светильника и зажег свет. Десять минут третьего ночи! Кто бы это мог быть? Не хватало, чтоб еще что-нибудь случилось. Единственное, чего хотелось сейчас Глебу - это тишины и покоя. Но телефон звонил настойчиво и требовательно, не умолкая, и он нервно поднял трубку.

- Да?
- Глеб, это ты?! А я уже места себе не нахожу - пропал человек, и все тут. Как хорошо, что ты, наконец, дома!
Это была Наташа. В ее голосе было столько искренней радости, что Глеб растерялся и не знал, что отвечать.
- Глеб, ты меня слышишь? Я так волновалась! Прости, если разбудила тебя. Честно говоря, я даже не надеялась уже, что ты возьмешь трубку. Знаешь, я звонила каждый день по несколько раз, а там все гудки, гудки, как будто в бесконечность трезвонишь! Где ты был?
- Я уезжал, - сдержанно ответил Глеб. - Вообще-то уже ночь, Наташа, может быть, поговорим потом? Я, правда, очень устал, извини.
- Я так соскучилась, Глеб. А ты?! Ты даже не рад меня слышать? Хотя бы предупредил меня об отъезде или автоответчик поставил… Ведь ты обещал позвонить мне и пропал!
В её голосе зазвучала детская обида. Глеб почувствовал себя виноватым. Но в чём? Разве он был хоть сколько-нибудь виноват перед этой женщиной?
- Я был во Франции, - глухим голосом ответил он, - и это было очень срочно. Я никого не успел предупредить.
- О, здорово! А еще бы лучше, если бы ты и меня взял с собой. Почему ты мне ничего не сказал?
«А должен был?» - раздраженно подумал Глеб, а вслух произнес:
- Наташа, мне надо сообщить тебе что-то… Я не знаю, с чего начать, поэтому… сразу, без предисловий. Надеюсь, ты поймешь меня и… простишь. - Глеб поморщился. Простишь? Зачем он сказал «простишь», за что ему просить прощения? Он же ничего и никогда ей не обещал! За то, что не сбылись её фантазии? Да, видимо, за это. И ещё за то, что Глеб давал возможность этим фантазиям на его счет бурно развиваться, и ещё за что-то, что невозможно было объяснить даже самому себе. - Короче говоря, Наташа, я женюсь.
В трубке повисло молчание, настолько долгое, что Глеб подумал, что она ушла, так и не повесив трубку на аппарат.
- Ты женишься? - голос Наташи преобразился до неузнаваемости. - На ком?
- На девушке.
- Спасибо, что не на юноше! Исчерпывающий ответ!.. Кто она?
Последнее было вопрошено тоном следователя на допросе. Глеб устало вздохнул:
- Ты её не знаешь, Наташа, давай оставим эту тему, хорошо? Я лишь хочу сказать, что очень нежно отношусь к тебе, и нам ничто не помешает оставаться и дальше добрыми друзьями.
- Чтоо? Друзьями? - Наташа Омельченко театрально расхохоталась. - Это вот так прямо ты говоришь мне, чтобы я отвалила, да? Что меня твоя жизнь не касается, и чтобы я отвалила, да?!
Похоже, на том конце провода начиналась истерика. Глеб нахмурился, только этого ему сейчас не хватало.
- Я говорю только то, что ты слышишь. И не более того. Успокойся и не перевирай мои слова, пожалуйста.
- Да я спокойна, как удааав! Как никогда! Ты вообще успокоил меня! Да ты… Ты издеваешься надо мной? Ты отлично знаешь, что наши отношения были не просто дружескими… по крайней мере, для меня! Почему же ты не сказал мне раньше, что у тебя есть невеста?
- Я и сам не знал.
- Ну, ты даешь! Откуда же она взялась? Значит, неделю назад её и в помине не было, а теперь ты женишься?! Не темни, Глеб. Ты должен мне всё объяснить. Я прямо сейчас возьму такси и приеду к тебе!
- Нет! - взмолился Вершинин. - Во-первых, уже глубокая ночь, и я сплю. А во-вторых, мне все равно больше нечего тебе сказать.
И Глеб отключился. Этот разговор совершенно выбил его из равновесия, он долго ещё лежал, как истукан, с открытыми глазами, пока потолок не начал светлеть от утренней зари…

Короткий сон Глеба вновь прервал телефонный звонок. Кто? Опять Наташа? Вершинин вздрогнул и взглянул на часы. Бог ты мой, уже полвосьмого утра! Он не спал всю ночь. Хорош жених, ничего не скажешь, с заспанной физиономией - прямо в ЗАГС!
Глеб нехотя снял трубку.
- Алло.
- Ну, наконец-то я тебя поймал, Вершина! -
Звонил его приятель Маркел Самойлов, тоже художник, они вместе занимались в судии Шимова. Несмотря на ранний час, голос Маркела был бодр и весел, как, впрочем, и всегда. Вершинин не помнил своего приятеля в подавленном или даже просто спокойном состоянии. Его энергии точно хватило бы на подпитку атомной электростанции.
- Как я рад, что застал тебя! У меня потрясающая новость: маэстро сподобился организовать и мою выставку!
- Поздравляю!
- Что значит «поздравляю»? Ты должен быть сегодня в ЦДХ, в десять.
- Сегодня я не смогу, Маркел, извини меня. Вот завтра - обязательно, обещаю. Ведь не один же день будет выставка?
- Да ты что, Глеб?!!! Не один, конечно, но открытие-то сегодня! Я думал, ты скажешь что-нибудь…
- Не получится, дружище, у меня уважительная причина. Я в ЗАГС иду, женюсь я сегодня.
- Да? - Маркела, казалось, совсем не удивила эта новость, он был полностью погружен в свой мир. - А отложить нельзя?
- Ну, ты даешь! Молодец, в своем репертуаре. Я же не спрашиваю, нельзя ли повременить с твоим открытием.
- Не спрашиваешь, - согласился Самойлов. – Ладно… очень жаль, конечно, но ладно… Ой, Глеб, что еще-то, удивительную вещь я понял! - Голос его подозрительно оживился.
«По совместительству» Маркел был любителем-философом. Он обожал выстраивать всякие заумные теории и тут же безоговорочно верить им. Глебу вообще-то нравилась его пылкость, и он всегда с большим интересом выслушивал новые откровения друга, но только бы не сейчас… Глеб с ужасом заподозрил, что в такой неподходящий момент Маркела потянет философствовать. Рассуждать о вечных истинах и спорить с ним можно было часами, а этим утром Глеб был просто не способен на такой подвиг.
- Потом расскажешь, - поспешно сказал Вершинин. - Дело в том, что ты разбудил меня, Маркел, я еще не очень хорошо соображаю…
Но было поздно. Для Маркела это был слишком тонкий намек, и он жарко продолжил свою речь:
- Ты помнишь, Глеб, я все никак не мог дорисовать послушницу у распятия? Ну, маэстро еще говорил, что выражение страдания на ее лице никуда не годится, похоже, что у нее просто колики в животе, - Маркел заразительно захохотал. – Ну? Помнишь?
- Ну и…?
- Так вот, я понял, в чем дело! Невозможно художнику изобразить то, чего не видел воочию! Понимаешь, о чем я?! - победно заявил Маркел, словно сделал очередное потрясающее открытие.
- Не очень, - искренне признался Глеб.
- Надо обязательно самому вызвать у кого-либо искреннее страдание и запомнить выражение его лица! - Маркел сделал значительную паузу, но, не услышав в ответ звуков одобрения, снисходительно пояснил: - Понимаешь ли, если случайно встретишь страдающего человека, то это ничего не даст - ведь ты не знаешь причину его страданий, может, оно от физического недуга? А душевное страдание обозначается по-другому! Там главное – глаза!
- Значит, говоришь, надо вызвать в ком-то страдание и нарисовать?
- Только так, - уверенно заявил горе-философ.
- Ну, знаешь, это ты загнул. Разве это… гуманно? Да это вообще, на мой взгляд, чудовищно, что ты сейчас говоришь, Маркел!
- Искусство требует жертв, - добавил Маркел уже не слишком уверенным тоном.
- Ну не в буквальном же смысле, чудак-человек! - Глеб не удержался, чтобы не улыбнуться. - Жертв - имеется в виду - в себе, жертвенности…  не людских же жертв?! Тоже мне, додумался…
- Да? - с нескрываемым разочарованием произнес Маркел. Разбивалась его блестящая теория. - Ладно, иди, женись. Я тебе вечером перезвоню, идет?
- Конечно, позвони, расскажешь, как прошло открытие. И извини, Маркел, что так вот получилось. Завтра я буду на твоей выставке одним из первых посетителей, обещаю. Да, и я очень рад за тебя. Ты давно заслуживал зала в ЦДХ!
- Правда? - Маркел по-детски взахлеб обрадовался этой похвале. - Ты правда так считаешь?
- Конечно, правда.
- Ну, спасибо тебе, друг, поддержал, а то, честно, так волнуюсь, что даже это… ну, как у плохого солдата перед боем… понимаешь?
- Выпей чаю покрепче и вперёд!
Глеб попрощался с Маркелом, повесил трубку, потянулся и пошел принимать контрастный душ, чтобы взбодриться и привести себя хоть в более менее надлежащий вид. Очень уж не хотелось, чтобы создалось впечатление, что его, невыспанного и злого, в ЗАГС притащили на аркане. Хотя, по совести говоря, такое впечатление было бы недалеко от истины.

Пробило уже полтретьего ночи, когда Виктор Шарапов вышел от своего друга и делового партнера, татарина Рамиля. Они вместе «клепали» рекламные ролики для ТВ в надежде заработать денег, стать независимыми и свободными и тогда уже создать по-настоящему хороший кинофильм, не для коммерции, а для души и вечности, шедевр, достойный каннского фестиваля!
Рамиль Халиков был сценаристом талантливым, а уж личностью - безусловно гениальной и выдающейся. Таких людей немного в этом мире. Рядом с ним было тепло. Поэтому возле него, как вокруг костра, всегда грелось много народу.
Рамиль умел проанализировать жизнь сближающегося с ним человека так, что и сам тот человек взглянет вдруг на свое существование иными глазами: все события ему увидятся наполненными смыслом, освещенными каким-то высшим светом, и сам себе он вдруг покажется более интересным, более значительным, что ли!
Иной запутается в своих чувствах, встанет в тупик над казалось бы неразрешимым вопросом и придет с ним к Халикову. А тот и растолкует ему всё запросто: так, мол, и так, вот здесь - причина, вот - следствие, и всё, в общем-то, в порядке. И тупик окажется тоннелем, и свет в конце тоннеля забрезжит. И так легко вдруг станет собеседнику Рамиля. Такое ощущение, что туман вдруг рассеялся, и все предметы обрели свои первоначальные очертания. И удивится человек сам собой, и даже неловко ему станет: как же это он в трех соснах-то заблудился? Ведь ничего мудреного не сказал Рамиль, всё так ясно, так на поверхности. А ведь мудрость, если задуматься, очень проста, только в этом-то её и сложность. Обычно как происходит: вышел из раннего детства и тут же забыл, где чёрное, где белое, запутал в полутонах.
Вам, может быть, тоже посчастливилось встречать таких людей, как Рамиль Халиков. Они тонко чувствуют других, сострадательны и открыты, откровенно доброжелательны и этим притягивают к себе. Но, увы, притягивают чаще людей нерешительных и заблудших: для таких они как бы «выносная» совесть, через фильтр которой пересматриваются свои поступки и чаяния. Ведь если человек живет в гармонии с собой, то ему вовсе нет необходимости искать поддержки во внешнем мире.
Рамиль до сих пор жил в студенческом общежитии, на последнем этаже, несмотря на свой далеко не студенческий возраст. По окончании института он как-то не спешил к себе в Казань. Поговаривали, что и возвращаться ему толком некуда, будто пережил он там огромную личную трагедию, но какую именно - никто не знал. Рамиль никому не рассказывал о своей личной жизни.

К нему и направилась Наташа после своего ночного разговора с Глебом. Она чувствовала, что не в силах сейчас остаться одна. Она боялась сама себя, боялась, что не справится с эмоциями, поедет к Глебу, наломает дров, потом будет жалеть. А здраво осмыслить ситуацию, принять хоть мало-мальски верное решение, что делать дальше, Наташа сейчас не могла: буря самых противоречивых, самых неистовых чувств терзала её, заслонив собой разум. И горькая обида, и ревность к незнакомой и неизвестно откуда взявшейся сопернице, и страх перед одиночеством (а кроме Глеба, как ей сейчас казалось, ей никто и никогда не будет нужен) нахлынули проливным дождём. А главное - поколебалась упоённая вера Наташи в себя, уверенность, что она - лучшая, что, познакомившись с ней, молодой человек просто не должен больше никого замечать вокруг. Ведь она и красивая, и талантливая, и с характером, и умная (пусть знаний у неё, конечно, пока маловато, но ведь образованность и ум - не одно и то же!), так что же еще надо?! Но ей предпочли другую женщину, и это было невыносимо.
Возле двери Халикова она чуть лоб в лоб не столкнулась с Виктором и невольно остановилась. Шарапов с нескрываемым восторгом и удивлением глядел на нее. Бог есть, это точно, подумал он. Только что, выходя от Рамиля, он боролся с нестерпимым желанием заглянуть к Наташе, но было так поздно, что он, конечно бы, не осмелился. Да и не будь так поздно - тоже вряд ли посмел бы. После той ночи, которую они провели вместе, Наташа так усердно избегала встречи с ним, что этого невозможно было не заметить. Радостное возбуждение того утра быстро сменилось у Шарапова на разочарование и огорчение. Он все чаще и чаще думал о ней, и думы эти были невеселыми. Она, без сомнения, жалела о том, что произошло между ними. Но почему? Виктор не мог найти ответ на этот вопрос.
Сам он испытывал к Наташе искренние и глубокие чувства, а после той ночи и вовсе потерял голову. Но если он ей безразличен, тогда опять же - почему? Почему она себе это позволила? У неё много поклонников среди студентов, но он навел справки - никто из них не был ее любовником. Правда, пару раз он видел Наташу с каким-то незнакомым парнем, но они просто шли рядом и только, даже не под руку. Выяснить, что за парень и кто он Наташе, не удалось: его никто в их институте не знал. А лучшая подруга Наташи Нелька сразу отшила: «Раз интересно, то у самой Наташки и спроси». Что ж, справедливо.
Но у нее спросить Виктор не решался, он не хотел выяснять отношения, да и не чувствовал за собой такого права. Но, вспоминая подробности той ночи, он мрачнел все больше. Теперь ему становилось ясно, что их близость была продиктована не чувствами собственно к нему со стороны Наташи, а каким-то иным чувством. Она была какой-то одержимой, словно пыталась доказать что-то себе самой, упивалась тем впечатлением, которое производила на Шарапова. И даже, кажется, назвала его чужим именем… Но тогда он решил, что ему показалось, и не стал переспрашивать. Ему было легче и сладостней обманываться, как и всем безответно влюбленным безумцам! Сейчас бледная, растерянная и какая-то злая Наташа стояла перед ним. Такой он ее еще не видел. Конечно, она никак не ожидала такой встречи, была вовсе не рада ей и не скрывала этого. Но Виктора это обстоятельство не смущало. Он был бестолково рад ее видеть, глаза его сияли.
- Наташа?! Привет! Ты к Рамилю?
- А что, здесь еще кто-нибудь живет? - Резко ответила Наташа и хотела пройти дальше, но Шарапов удержал ее, схватив за руку.
- Но уже так поздно…
- Да? А ты что делал здесь… так рано? - Она отдернула руку, стараясь не смотреть на него.
Виктор засмеялся, но не отпустил ее руки.
- Пусти, мне надо поговорить с Халиковым.
- Поговори со мной! Разве я не друг тебе, Наташа? Разве я не смогу тебе помочь?
- С тобой? - Наташа подняла на него глаза, которые странно заблестели. - Давай поговорим с тобой! Бог есть, Шарапов? Есть Бог! И он наказал меня именно за тебя! Когда я предавалась с тобой греху, он оставил меня! И Глеб почувствовал это на ментальном уровне, и тоже бросил меня! Я сама, сама все разрушила! А теперь оставь меня в покое, или я мало наказана?! - Наташа отпрянула от него, и слезы беззвучно потекли по ее лицу.
Виктор растерянно и обеспокоено смотрел на нее.
- Да что стряслось-то? Наташ, о чем ты говоришь? Какой Глеб? Кто тебя обидел? Я ничего не пойму. Но ты только объясни мне… да я за тебя… Да я убью за тебя, Наташа!
Он порывисто обнял ее, и она расплакалась, прижавшись к его груди.
- Пойдем, пойдем, я провожу тебя, тебе надо выспаться, потом ты все мне расскажешь, мы все исправим, все будет хорошо, - приговаривал Виктор, ведя ее к лифту и поглаживая по голове, как маленькую девочку.

В ее комнате царил унылый беспорядок - верный признак того, что и на душе у обитателя этого жилища кавардак. Шарапов бережно, не раздевая, уложил Омельченко на кровать и укрыл покрывалом. Потом налил в стакан воды и подал ей. Наташа послушно выпила и закрыла глаза. Виктор присел на стул напротив кровати и молча просидел минут десять.
- Я пойду, - тихо сказал он. - Если захочешь, ты днем позвони мне, вот визитка, там номер моего мобильного.
Ответа не последовало. Виктор, решив, что она уснула, встал и на цыпочках отправился к двери, оставив на столе визитную карточку. Но только он бесшумно открыл дверь, как услышал позади умоляющий шепот:
- Не уходи, пожалуйста.



Шарапов метался по своей съемной квартире как загнанный зверь. От Наташи он ушел утром - она собиралась в институт. Дела не клеились. Мысль об этом несчастном художнике не выходила из головы! Виктор решил выяснить и адрес, и отчество этого проходимца, который почему-то так глубоко запал в сердце его, его Наташи. Он проверит, есть ли у этого щенка голубых кровей совесть и честь! Он расставит все точки и запятые в этой истории, расставит все по своим местам! Тянуть больше нельзя. Кажется, продлись такая ситуация чуть дольше, и у него крыша поедет. Надо просто выяснить все до конца. А Наташе, возможно, и знать ничего не нужно. Всю ночь она, как в бреду, рассказывала ему об этом чертовом Вершинине: то какой он хороший и талантливый, то какая он сволочь и как посмел обидеть ее. Виктор толком так ничего и не понял. Он предложил было просто по-человечески набить ему морду, но Наташа аж взвилась и не успокоилась до тех пор, пока не взяла с него обещания ничего не предпринимать. «Мне просто надо было выговориться, и я вообще шла к Халикову, заметь! Ты сам остановил меня, сам! И теперь ты не посмеешь поступить так, чтобы я пожалела о нашем разговоре! - с вызовом сказала она. - Обещай мне, что ты не будешь искать встречи с Глебом. Дай мне слово! Я сама разберусь, сама!» Когда он хотел ей что-то возразить, с Наташей чуть не случилась истерика. «Не вмешивайся! Ты не имеешь права вмешиваться! Я не давала тебе такого права и ничего не обещала! - взвилась она. - Ты что себе думаешь? Раз переспал со мной, то теперь все можно?! Ты действительно думаешь, что теперь имеешь право распоряжаться моей жизнью?!» Виктор успокоил ее и пообещал, что все будет так, как она захочет.
Но теперь-то уже точно он все решит сам: ему надо, просто необходимо встретиться с этим Глебом… и чем скорее, тем лучше, не откладывая дело в долгий ящик. Уж он-то найдет, как и о чем с этим чертом поговорить!.. Сегодня же выяснит адрес молодого художника Вершинина и подготовится к встрече. И завтра… да, завтра же нанесет ему визит!
«Я тебя в два счета вычислю, «голубой» щенок, - раздраженно думал Шарапов, меряя шагами комнату. - Соблазнил простую девчонку, чистую душу, провинциалку, француз хренов, москвич циничный! Думает, все с рук ему сойдет, папенькин выродок… Он у меня узнает, что такое честь, дворянский отморозок!» И, не в силах больше устоять на месте, Шарапов схватил рюкзачок и выбежал из дома.
«Сначала на Белорусскую, я там знаю Интернет каф, попробую через сеть найти адрес этого художника от слова «худо»… Наверняка, держит свой сайт, богатенький сынок! А потом сразу - к Андрюхе Черенкову… Он, вроде, до сих пор в ЧОПе работает, это сейчас и пригодится», - рассуждал Шарапов, вбегая в метро. Народу было, как обычно, полно. У Виктора было ощущение, что не он один, а вся страна забила сегодня на работу. Время тянулось медленней, чем всегда. Три с небольшим минуты, которые пришлось ждать поезда, казалось, никогда не пройдут. Наконец, из подземного тоннеля вылетела воздушная пробка, а за ней - голубой вагон. И Виктор вскочил в него первым.

Андрей Черенков собирался на работу. Со вчерашнего бодуна голова гудела как пчелиный улей. Раздражало все: вода из поломанного крана казалось, капля за каплей вбивает гвозди в левый висок, часы тикают непозволительно громко, собака сопит как паровоз. И вот беда - с таким похмельем да на работу… Никуда не денешься. Правильно жена Светка говорила вчера - не допивай последнюю рюмку. Но как ее было не допивать?! Приехал Витька Шарапов собственной персоной. Однокашник, шесть лет на соседних партах просидели - равносильно, что на соседних нарах. В кои-то веки! Два с лишним года не виделись. Было что вспомнить. Витек стал молоток: фильмы снимает, говорит, что успешно. Правда, Черенков еще не видел ни одного, так ведь он и телевизор-то редко смотрит - разве что вечерние новости. Короче, молодец Витек. Глядишь, знаменитостью станет. Какие наши годы? Главное - начать, как говаривал Михал Сергеич, зачиная перестройку в Советском Союзе. Начать - пораньше, кончить - попозже…
Витька уехал рано утром - сказал, домой, отсыпаться после ночного бдения. Вольный график, везет же! Эх, если бы самому можно было не ходить сегодня на службу! Но - у Иваныча, директора частного охранного предприятия «Алиби», где трудился сейчас Андрей, не побалуешь. День не вышел - иди дальше гуляй. Желающих занять вакантное место - море. Безработица в стране. А здесь - оклад, бонусы, даже презентационные иногда выдают, плюс пятидесяти процентная скидка на оплату черноморского курорта на всю семью. И никакого криминала. Терять такую работу - это надо дундуком последним быть. Только вот… Где же пушка?!
Черенков похолодел. Похмелье как рукой сняло. Он точно помнил - вчера револьвер лежал в кобуре, как положено. Еще Витька просил показать, внимательно рассматривал служебный кольт «Троупер»… Потом Светка отобрала - нечего, мол, спьяну-то смотреть, нашли игрушку, недоросли… Убрала револьвер в кобуру и отнесла на место, Андрей это точно помнил. Но кобура была пустой!
Черенков заметался по квартире - проверил все карманы, даже под подушку зачем-то заглянул, под диван и в морозилку. Нигде нет!
«Вот чума. Ни хера себе, - пробормотал Андрей и без сил опустился на диван. - Охренеть…»

Наташа не находила себе места. Проведя ночь с Шараповым, она чувствовала себя скверно. Зачем она рассказала ему про Глеба? Зачем, кто ее за язык тянул?! Витя одержимый своей любовью к ней, дурной и заводной, как агент 007… Неизвестно, что от него можно ждать.
Да и сама тоже хороша. Опять дала ему повод думать, что он ей нужен. Или он и правда ей нужен? Да нет же, нет… Просто она была очень расстроена ночным разговором с Глебом, ей было нужно дружеское плечо, совет. А из Шарапова советчик вышел плохой, потому что он, похоже, по-настоящему ее любит. А она? Она любит Глеба! Но и Витька ей стал не безразличен, как себя не убеждай в обратном. Вот уж натворила так натворила. Хоть «Санта- Барбару» теперь снимай. Наташка горько усмехнулась. Вообще не до кино и не до учебы. Понятно, что размотать «клубок» душевных противоречий ей поможет только время. Но как его пережить-то, это время?! Вот в чем вопрос! Единственное что надо - быть поосторожней. В проявлении эмоций, да и во всем остальном тоже. Чтоб не натворить непростительных глупостей.
Вчера, например, она с Витей вообще никак не предохранялась. А вдруг залетела? Вот дурра. Наташа села на кровать и обхватила голову руками. Ей стало вдруг страшно и бесконечно одиноко.
Она мечтала иметь ребенка. Но не сейчас и не от Шарапова. А от Глеба - можно было бы и сейчас… Но Глеб женится на другой! Настенные часы так и стучали, выговаривая: «Глеб же-нит-ся, Глеб же-нит-ся, Глеб же-нит-ся…» Словно издевались.
Наташа несколько минут просидела в раздумье и приняла решение. Во что бы то ни стало, она сегодня же поедет к Вершинину и переспит с ним. Если вдруг случится ребенок, то она не будет разбираться, чей он, Шарапова или Глеба. Главное, что ее ребенок, и все тут. Просто даст ему фамилию Вершинин, и Глеб не отвертится. Его свадьба с другой не состоится! Не бросит же он ее беременную?
Было утро, около одиннадцати. Шарапов ушел часа три назад. Наташа поняла, что в институт она сегодня так и не соберется, какие уж тут учебники, пора практиковать полученные знания… Тем более, уже опоздала на первую лекцию по теории актерского мастерства, а дальше - не такие уже и важные предметы.
День тянулся медленно как никогда. Уснуть не удавалось. Может, постирать?… Да к черту! Бытовые дела ее не успокаивали, мысли о Вершинине все равно лезли в голову, и отвлечься от ее проблемы было невозможно - только решать. Наташа еле дождалась часа, когда Вершинин обычно возвращается из студии Шилова.
Ровно в шесть вечера она уже звонила в дверь его квартиры.


Заявление на регистрацию брака с Машей подали. Глеб деликатно и молча выполнил все, что от него попросили, также мило и галантно распрощался с отцом и Машей. Во всей ситуации присутствовала какая-то неловкость. Было похоже, что они подают документы не по собственному желанию, а по какой-то фикции и принуждению. Сотрудница ЗАГСа, высокомерная немолодая женщина с отложным белым воротничком под строгим пиджаком, разглядывала их как следователь на суде. Вот, наверное, насмотрелась за годы своей работы! Она небрежно делала вид, что ей плевать. Лишних вопросов не задавала, но всем своим видом - с какой небрежностью принимала заявление, каким подчеркнуто официальным тоном говорила - давала понять, что все-то она видит, все-то замечает, но - ей плевать! Напоследок она окинула их с ног до головы недружелюбным взглядом и казенным голосом произнесла дату торжественной регистрации брака. Какое-то число декабря. Через три месяца. Словно нехотя она выдала им приглашения на торжественное бракосочетание, посоветовала не опаздывать, и Глеб поспешил ретироваться - подальше от этой неприятной обстановки.
Маша скромно стояла всю церемонию, спокойная такая… Словно и не замечала, как пристрастно оглядывает ее живот противная тетка и поджимает и без того тонкие губы, не найдя подтверждения своим догадкам. А вот Глебу казалось, что он читает мысли этой ханжи: «Не беременность, значит - денежный вопрос. Но не любовь». Казалось, что она так думает. И какое ей дело?!
А Маша даже улыбнулась ей, ставя свою подпись под заявлением. А вот на Глеба - полвзгляда! Холодная и величественная, красивая и чужая, как Париж…
Глеб еле выдержал всю эту процедуру.
Настроение было противным. Отец увез Машу обратно в Сосновый Бор. Глебу надо было спешить на занятия к двум часам. Договорились, что завтра он приедет к ним, отмечать помолвку.
Сегодня вечер был свободен. Свободен и убит одновременно мыслями о предстоящей свадьбе. Все выходило не так, как ему мечталось! Отец, казалось, этого не понимал. Никто не понимал - ни Ирина Федоровна, ни добрая Эльза, ни Маша. Или делали вид, что не понимают.


Возвращаясь домой из студии, Глеб купил себе бутылку армянского коньяка и лимон. Аппетита не было. А выпить вдруг очень захотелось. Он сегодня в одиночестве «отметит помолвку» и, даст Бог, снимет душевное напряжение, и трезво переварит события важного дня.
Но не успел он допить первую рюмку, как раздался звонок в дверь.

На пороге стояла Наташа. Бледная как смерть, только без косы.
- Проходи, - кивнул Вершинин, будто только и ждал весь вечер ее визита.
Наташа молча вошла, скинула синее пальто, шарфик, сняла туфли, уронила перчатку. И, ошарашив Глеба, прямо с порога бросилась ему на шею и заплакала. Он впервые видел ее слезы.
- Мне плохо! Я не могу жить без тебя, - всхлипывая, говорила она. - Прошу, умоляю, ты только не выгоняй меня! Я даже не знаю, что мне делать, если ты меня выгонишь…
Лишь теперь Глеб заметил, что она под шафе. Убить этот невыносимый день Наташа смогла только таким образом - напившись.
Ожидая Вершинина у подьезда, она так волновалась, что он приедет не один, что не выдержала внутреннего напряжения, зашла в ближайший супермаркет и купила четвертинку «Гжелки» и упаковку сушеных кальмаров. Тут же, перед подьездом Глеба, на детской площадке, и выпила водку, и закусила.
- Глебушка, что хочешь со мной делай, но только побудь со мной сейчас,
продолжала умолять она, отпрянув от Глеба и глядя на него с отчаянием. Ее миндалевидные глаза слегка косили. Почему он раньше этого не замечал? - Вообще - делай что хочешь. Хочешь - женись на другой, черт с вами! Но только не выпроваживай меня сегодня! Подари мне ночь - первую и последнюю, но нашу ночь! Дай и мне минутку счастья! Разве я о многом прошу?!
Она громко зарыдала.
Глеб растерянно обнял ее хрупкие плечи и прижал к своей груди.
- Наташа… Наташа, милая, успокойся. Прости меня, прости. Я и не подозревал, что для тебя все это настолько серьезно… Я не выгоню тебя, ну что ты? Я же не зверь, , как ты только могла подумать такое? Успокойся, очень прошу тебя. Пойдем в комнату. Коньяк будешь?
Наташа вытерла слезы и отрицательно помотала головой. Но тут же, пройдя в его комнату и увидев на столе коньяк, сама налила себе полную рюмку и выпила залпом. Ее передернуло.
Глеб участливо на нее смотрел. Протянул ей тарелку с дольками посахаренного лимона. Она послушно взяла и шутливо спросила:
- Чтобы не была такой радостной, да? - и расхохоталась.
«Да она же актриса! Причем, похоже, хорошая. И как это я забыл»? - подумалось Глебу. Так быстро сменилось ее настроение…
Тем временем Наташа устроилась к нему на колени, крепко обняла за шею и принялась целовать - в губы, уши, шею, щеки, глаза, волосы…
Глеб тихонько отстранил ее от себя.
- Наташенька, не делай глупости, а?! Я больше всего не хочу, чтобы тебе потом пришлось о чем-то жалеть. Все равно же не в моих силах что-то поменять!
Наташа Омельченко опрокинула назад голову и расхохоталась. Зубки у нее были мелкие и белые, как жемчужинки, шея смуглая и длинная. «Она как газель», - пришло Глебу сравнение. И инстинкты у нее больше человеческих…
- Да я ужее наделала глупостей, - театрально нараспев сказала Наташа. - Когда познакомилась с тобой, когда позволила себе влюбиться в тебя! А теперь что? Глебушка, теперь глупостью больше, глупостью меньше – мне все равно!
Глеб молча взял ее на руки и понес в спальню. Сердце у Наташи застучало так громко, что ей казалось - Вершинин не может не слышать этого звука.
Глеб уложил ее в постель и… ушел! Наташа надеялась, что он пошел в ванную, например. Ну, или за оставшимся коньяком. Вернее, сначала она была просто уверена в этом, потом - надеялась, а потом, когда прошло непозволительно долгое время - просто беззвучно расплакалась, уткнувшись в подушку. Он не любит ее, нет! А вот Шарапов - любит. Ну почему все не так, не так, Господи!!!
Алкоголь и нервная усталость сделали свое дело, и Наташа уснула.
Когда она проснулась - за окном едва начало светлеть. Робкое раннее утро.
Глеба в спальне так и не было.
Наташа на цыпочках прошлась по огромной квартире, в поисках любимого.
Он спал в зале на разложенной софе. Бутылка коньяка рядом на столике осталась недопитой.
Наташа долго смотрела на спящего Вершинина, словно хотела навсегда запечатлеть в памяти его образ. Одеяло закрывало его только по пояс. Он был необыкновенно хорошо сложен. Плечи как у греческого бога. Эти плечи ей никогда не обнимать! Крепкий орешек этот Вершинин. Вот тебе и «вариант», вот тебе, вот тебе, дурочке! Как тебе – фейсом об тейбол жизнь устроила, а, Омельченко? Только теперь Наташа поняла, что плевать хотела и на эту ухоженную квартиру, и на статус Глеба. Она хочет быть рядом с ним и все! Хоть в своей украинской деревне, хоть в Ницце – без разницы. И она ни за что не сдастся, она будет бороться за свою любовь!
Внезапно ее осенила очередная идея.
Омельченко тихонько вернулась к двуспальной кровати, на которой в одиночестве провела эту незабываемую ночь. Она сняла с каштановых волос свои красные заколки и засунула их подальше под матрас. Она знала, зачем это делает…
Крадучись пройдя по длинному коридору к выходу, Наташа надела пальто и туфли, открыла дверь (слава Богу, замок защелкивался без ключа, можно запросто выйти, не оставив при этом квартиру открытой), и выскользнула в подъезд.
Не дожидаясь лифта, она быстро сбежала по ступенькам лестницы вниз и жадно вдохнула свежий утренний воздух.
Было где-то между пятью и шестью утра. Прохожих почти не было. Двое мужчин, молодой и пожилой, выгуливали своих собак.
Наташа вышла на шоссе, поймала машину и назвала адрес студенческого общежития.

А два часа спустя к дому восемь на улице Большой Грузинской подъехала другая машина, вишневая «девятка», откуда выскочил взволнованный молодой человек с синим рюкзаком, среднего роста в спортивной куртке и коричневых вельветовых джинсах. Это был Виктор Шарапов.

Шарапов заплатил водителю за проезд как минимум вдвое больше положенного. Тысячную купюру отдал. Тот был слегка изумлен, но, сказав скупое «спасибо», тут же дал газу и скрылся за поворотом. Виктор уже пожалел о своей неоправданной и даже подозрительной расточительности. Но девятку уже не догонишь. Оправдание такому необдуманному поступку, конечно, было. Просто он очень сильно нервничал. Еще бы! Все-таки не эври дей таскаешь в своем рюкзаке заряженный кольт «Троупер». В барабане была всего одна пуля. Сейчас он устроит этому породистому щенку русскую рулетку! Выяснит с ним все честь по чести. Проверит, у кого из них эта честь честнее… Дворянский выродок, пожалуй, обделается прямо на пороге!
Дверь в подъезд Глеба Вершинина была закрыта. Звонить в домофон - дело дохлое, пожалуй, и не пустит. Даже наверняка не пустит незнакомого. Врать что-то про сотрудника собеса или жилтреста не хотелось. Он не собирался врываться к Вершинину обманом и тем более убивать его. Но попугать - тоже не входило в его планы. Все серьезней некуда. Пусть фортуна распорядится, кому из них двоих нет места в возникшем любовном треугольнике.
Пришлось долго ждать, когда хоть кто-нибудь выйдет из подъезда. Что за люди эти москвичи, особенно живущие в центре?! Все нормальные уже идут на работу. А тут, как назло, никто не выходит! Вот уж где «спальный район» - это столичный центр. Все еще спят!
Наконец, выползла какая-то пожилая тетка с пуделем. Шарапов зачем-то пожелал ей доброго утра, и она обратила на него внимание.
- А Вы к кому? - спросила женщина вслед, близоруко щурясь. Но Шарапов не удостоил ее ответом. Он уже пулей проскочил на третий этаж и требовательно нажал кнопку звонка нужной квартиры.
Минут пять никто не отвечал. Виктор настойчиво позвонил еще раз.
За дверью послышалось шевеление.
- Кто? - спросил мягкий баритон.
- Свои, - сдержанно ответил Шарапов.
Глазка не было.
Дверь открылась, и Виктор Шарапов, не мешкая, подставил ногу так, чтобы она уже не смогла закрыться перед ним…


- Вы кто? - перед Шараповым стоял молодой парень в халате со спокойным и заспанным видом.
- Конь в пальто. Ты - Глеб Вершинин?
- Я. А Вы кто?
- Поговорить надо.
- Представьтесь для начала, я Вас не знаю. Или мы знакомы? - Глеб пристально оглядел гостя.
- Сейчас узнаешь! Сейчас познакомимся! - Шарапов схватил его за плечо и, резко толкнув, вошел в прихожую.
Вершинин слегка побледнел, но внешне оставался спокойным.
- И о чем Вы желаете со мной говорить? - спросил он, понизив голос.
- О Наташе Омельченко. Я - ее жених. Пошли на кухню, - отрывисто пояснил Шарапов, еле сдерживая себя, чтобы просто не набить морду этому рафинированному красавчику и уйти восвояси.
Глеб удивленно посмотрел на него и кивком головы пригласил пройти.
Спесь с Шарапова неожиданно сошла. Он просто не ожидал такого расклада. Во-первых, он думал, что художник ему просто не откроет дверь, и в глубине души даже надеялся на это. Но если вдруг откроет, непуганая ворона, - то наделает в штаны прямо в коридоре. Но Вершинин не испугался, это было видно, и к такому повороту событий Шарапов был готов меньше всего. Преимущество свое он видел во внезапности визита. А ощущение складывалось, что хозяин к нему подготовлен. =Или он готов ко всему? Сейчас проверим.= Шарапов усмехнулся своим мыслям.

Они прошли, как и было предложено незваным гостем, на кухню. Виктор быстро и сбивчиво сказал о своем отношении к Наталье и перешел к делу, прямо заявив о цели своего визита.
- Короче, вдвоем нам на этом свете нельзя, - уверенно заключил он, сверкнув глазами. - Предлагаю русскую рулетку: кому повезет, тот и останется с ней. Идет? - И он вытащил из рюкзака револьвер. Черный кольт «Троупер» холодно сверкнул блестящей рукояткой, но тоже не произвел на Глеба ожидаемого Шараповым впечатления. Вершинин серьезно и молча, не меняясь в лице, сидел за столом и смотрел на своего пылкого собеседника устало.
Шарапова это окончательно взбесило. «Этот подлец думает, что я тут театр разыгрываю, на понты его развожу!» - подумал он с отчаянием и, понизив голос, раздражительно произнес:
- В барабане одна пуля. Правила ты, надеюсь, знаешь. Глушитель есть, соседи не услышат, не ссы.
И не успел Глеб опомниться, как Виктор подставил дуло револьвера себе к виску и выстрелил.


Побледневший Шарапов сидел напротив вскочившего со своего места художника, не выпуская из руки кольт. Оружие будто прибавило в весе, и руке стало тяжело его держать. Медленным движением он положил кольт на стол и толкнул к Глебу. Вершинин был зол и спокоен.
- Я не намерен стреляться, - сказал он приглушенным голосом. - Если Вам надоело жить и не терпится испытать судьбу - катитесь отсюда вон и стреляйтесь, сколько угодно и где угодно! Но не в моей квартире, Вам это ясно? Я так понимаю, что один выстрел из шести будет смертельным, и Вы не промахнетесь? Я не собираюсь Вас отговаривать. Валите отсюда вон!
Шарапов молча уставился на возмущенного Глеба и вдруг расхохотался.
- Да ты молодец! Ай, молодца!.. Дворянский недобиток. Только зря ты думаешь, что я сумасшедший и сам убью себя. Не хочешь рулетки, так я лучше тебя подстрелю. Оставшимися пятью выстрелами. И не промахнусь, - сказал Шарапов и весело усмехнулся.
Глеб молчал и глядел на него в упор. Глаза у побледневшего незнакомца были незлыми и удивительно синими, как июньское небо. =Вроде бы он не похож на убийцу. Хотя чужая душа – потемки… Если этот ревнивец Витек узнает, что его Наташа сейчас спит в соседней комнате, то пожалуй, не исключено, что и наделает глупостей… И откуда это у него оружие? Неужели продают запросто? Или, может быть, он милиционер…=
- Ну, так что? – прервал его раздумья Шарапов. – Пристрелить тебя? Или такой вариант не подходит вашему высокоблагородию? Может, дуэль тебе нужна, козлина? Ты не молчи, отвечай мне, а то ведь и правда доведешь.
- Если Вы сделаете Наташу счастливой, я буду только рад за нее. Но, судя по тому, что Вы уже в себя выстрелили, Вы неуравновешенный дурак, и я не уверен, что Вы способны кого-то осчастливить.
- А ты, значит, способен?! – спокойно и с презрением спросил Шарапов.
- Надеюсь, - холодно произнес Глеб. - Я женюсь в декабре, вот тогда и узнаю…
- На ком? - Виктор от неожиданности вскочил со стула, сверкнул глазами и машинально схватился за револьвер.
- Да какая Вам разница! На девушке, - Вершинин устало развел руками и отошел к окну, повернувшись к Шарапову спиной. - Но не на Наташе, как Вы, может, подумали…
Виктор опять сел. Воцарилось молчание. Шарапов прервал его первым.
- Значит, поиграл и бросил? - глухо спросил он.
Вершинин повернул голову и уставился на гостя внимательным взглядом. Такого вопроса он от гостя не ожидал.
- У нас с Наташей только дружеские отношения. Мы никогда не были близки.
- Похоже, я ничего не понимаю, - пробормотал Шарапов. Он вдруг почувствовал дикую усталость, захотелось спать.
- Возможно, - отозвался Глеб.
- Да пошел ты знаешь куда?!.. - Шарапов встал и уверенно вышел из кухни в коридор.
- Револьвер забыл, - негромко сказал ему вслед Вершинин.
Виктор вернулся, молча положил кольт в рюкзак и вдруг задумался.
- Что значит «не были близки»? - спросил он Вершинина. - Тебя же хрен поймешь! Скажи по нормальному, не беси меня, ты спал с ней?
- Нет.
- Никогда?
- Никогда.
Шарапов недоверчиво хмыкнул и посмотрел в глаза этому юному красавчику.
- Ну и дурак, - сказал ему Шарапов на прощание, расхохотался и ушел, громко хлопнув входной дверью.

Глеб прошел в спальню - Наташи там не было! Услышала разговор и спряталась? Глупенькая, разве бы он пустил сюда этого бешеного пса!
Он негромко позвал ее. Но никто не ответил. Глеб в растерянности прошелся по квартире, заглянул в ванную и мастерскую - никого. В туалете тоже никого нет. Когда же она успела уйти? И уж не сама ли Наташа дала адрес этому парню?


Выйдя на улицу, Витя Шарапов тут же позвонил своему другу Черенкову.
- Андрюша? Прости меня! … Да я в курсе, знаю я, что ты потерял… Откуда мне знать? А ты догадайся. …Нет, проще, Андрюша… Нет, Светка не звонила, с какой стати? Еще проще, проще простого… Да потому что он у меня, следопыт –любитель, у ме-ня! Вот он, в рюкзаке, в целости и сохранности, даже лучше чем был… Ну вот, взял, посмел… А кто же еще мог взять? Не Светка же! …Да какие я шуточки шучу, Черенков, в какой такой неподходящий момент? …Ты, брат, хорош уже орать, выслушай меня хотя бы… Ну и ладно, не желаешь – не слушай! Что я могу теперь, вчерашний день исправить ?! …Конечно, прямо сейчас и привезу… Хорошо, как скажешь, не сейчас, а сию секунду, я уже в пути, –
Говоря эти слова, Виктор быстрым шагом направился к шоссе ловить машину. Тачку из центра было остановить проблематично. А таксисты в Москве вообще стали ездить только по предварительным вызовам.
Из мобильной трубки Шарапова доносился громкий мат собеседника. Черенков успел изрядно вспотеть и испугаться. Еще бы, полчаса безрезультатно искал свою пушку, даже жене на работу позвонил, как последний мудак, но ни на секунду не заподозрил лучшего друга в пропаже. Было на что разозлиться.
- …Нет, Андрюша, не волнуйся, никаких глупостей я не натворил, не успел еще, -
оправдывался Виктор, голосуя на дороге, -
- Точно у меня, сказал же тебе!… Да вот так и посмел взять, сам не знаю как!… Без кобуры, да. …Чего тебе не верится? Я что, сильно на клоуна похож? …Да ладно тебе, ну не настолько же?.. Ну и хрен с ним, похож, так похож! Я и спорить не буду! Пусть я клоун!
Шарапов нервничал. Конечно, Андрей прав, что шумит как бульдозер. Ведь не игрушка пропала. И машины как назло все мимо проезжают! Наконец, возле Виктора остановился =Москвич=. За рулем была женщина. С незнакомой дамой ехать совсем не хотелось, особенно сейчас. Витя патологически не доверял богатым дамочкам, был уже случай… Ведь чаще всего они просто покупают себе водительские права. =Точно будет парковаться по звуку, или, еще хуже, бампер кому долбанет, потом ГАИ вызовет, платить придется. И еще милиции сейчас не хватало мне для полного счастья=, - хмуро думал Виктор, молча глядя на барышню.
- Ну что стоишь как истукан? Едешь или нет? – спросила она наконец, не выдержав паузы.
=Что делать? Отпустишь ее, потом жди другую, целый час можно проторчать, Дюша совсем озвереет=. И Шарапов, мило улыбнувшись, назвал адрес и уселся рядом с дамой, справа, как положено. Эх, за руль бы, да разве договоришься!
Мобильная трубка заговорила. Андрей не отключился! =Вот Дюша волнуется, не доверяет мне больше!= - подумал Шарапов с горечью, а вслух ответил:
- Да согласен я на клоуна! Согласен. Хорошо! Не клоун, а идиот! Не кричи так… Все, Дюша, заканчивай! Доколе можно меня обзывать? Я тоже не железный и уже сто раз попросил у тебя прощения… Что-что? Ты не расслышал? Ну, слушай еще раз! Прости меня, пожалуйста, Андрюша, я больше никогда так не буду делать... Что? Уже простил? Вот и слава Богу. …Да, нету у меня совести, нету… Если и стыдно, то только перед тобой. Ну да, Андрей, да… Сразу еду к тебе, никуда заезжать не собираюсь, никого по дороге не убью и не сьем, будь спокоен. Через полчаса максимум приеду, а то и раньше. Одевайся в свой ЧОП, будет все у нас тип-топ!
И Шарапов с видимым облегчением наконец положил свой потеплевший сотовый телефон в нагрудный карман.
- Куда ехать то? – Женщина за рулем строго посмотрела на своего пассажира.
- Пока прямо, до второго светофора, потом налево, - вздохнул Шарапов.Был бы таксист за рулем, просто бы адрес назвал и расслабился. А теперь еще и штурманом работай…
- Ты адрес говори, а направо - налево я и сама разберусь, - ответила водительница и ловко обогнала впереди идущий джип, а перед светофором вообще свернула куда-то во двор.
Виктор посмотрел на нее внимательней. =А она ничего. И права не купила, судя по всему. Хорошо едем, тьфу-тьфу-тьфу… Только не пойму, куда это она меня везет?=
Дамочка почувствовала его взгляд и добродушно усмехнулась:
- А чего молчал-то, когда меня остановил? Думал ехать с бабой или нет? Сразу не решился, так ведь?
- Ну что Вы! Просто я дар речи потерял. Вы такая… - Виктор смутился и замолчал, и тут же рассмеялся сам над собой. Напряжение этого сумасшедшего утра потихоньку спадало.
- Да ладно тебе, не льсти, быстрей от этого не приедем. Я и так дворами тебя везу – так быстрее, я этот район как свои пять пальцев знаю, выросла здесь.


Прошел месяц, как Маша жила с Глебом на Большой Грузинской стрит в качестве жены. Свадьбу справили чисто символически. Супружеская жизнь тоже складывалась символически, если не сказать большего. Да, ей было тепло и надежно с Вершининым, но... =Наверное, это и есть любовь, - думала Маша. - Уважение и свобода. Доверие.= Но страсти, положенной быть в медовый месяц, между ними не случилось. Честно признаться, Маше вообще не нравилось заниматься сексом. Вот обнимать Глеба – совсем другое дело! Приятно. Особенно когда он сам целует ее обнаженную. Первый же опыт =взрослого= секса причинил ей сильную боль и вызвал страх.
Маша переживала. Хотя Глеб никогда не настаивал на выполнении супружеского долга, она сама себе внушила, что постель с ней не устраивает мужа, и раздражалась по этому поводу до слез.
Глеб по-прежнему учился в художественной студии у Шимова. Маша большую часть времени проводила дома, знакомых и приятелей в Москве у нее почти не было, только Маркел, однокурсник и приятель Глеба. Да еще соседка Анна Федоровна, одинокая пенсионерка, боготворящая своего «говорящего» пуделя.
По выходным ездили в Сосновый Бор. Григорий Михайлович обещал помочь невестке открыть собственное дело. Он предложил заняться туристическим бизнесом. Маша изучала нюансы работы турфирм и скоро должна была лететь во Францию договариваться о сотрудничестве. Решили создать французско-русское агентство, ведь в Версале остались все ее друзья и связи. Она уже взяла билет на утренний рейс во Францию и паковала чемодан, когда раздался телефонный звонок.
- Ты - жена Глеба Вершинина? - Спросил приятный женский голос.


- Да, это я. А что случилось?
- Ничего особенного. Просто у меня есть разговор к тебе.
- С кем имею честь?
- «Имею честь», - хмыкнула незнакомка, - Вообще-то много чести мне с тобой разговаривать, но придется. Скажу сразу: я люблю Глеба, и он… тоже меня любит. И в какой-то степени я тоже его жена! Возможно, даже в большей степени, чем ты. Ну и чего молчишь?
- Я слушаю. И, признаться, совсем ничего не понимаю…
- А чего тут понимать?! Я беременна, и жду ребенка от Глеба. А здесь ты нарисовалась со своим дурацким завещанием. Испоганила парню жизнь, не говоря уж обо мне!

Маша почувствовала легкое головокружение. Во рту появился сладковато-железный привкус, так всегда было, когда случалось что-то непредвиденное и неприятное.
- Этого не может быть. Глеб ничего не говорил мне, - с трудом произнесла она.
- А что он мог сказать тебе?! Что любит другую женщину? Разве ему оставили право выбора? Разве он мог не жениться на тебе?
- То, что Вы говорите – это чудовищно. Наш Глеб не мог так поступить, и прежде всего с Вами, в такой деликатной ситуации… Да я Вам просто не поверю, - тихо сказала она и хотела положить трубку, но на том конце провода поспешно добавили:
- Не веришь - проверь. Там, в спальне, должно быть, еще остались мои забытые заколки под матрасом. Посмотри. Красненькие такие, с тюльпанчиками.

Маша положила трубку. Вообще она курила очень редко. Пачки сигарет хватало на неделю. А теперь, незаметно для себя, выкурила сразу одну за другой штук пять тонких сигарет «Карелиа Слимс». Ей казалось бредом все, что наговорила по телефону эта незнакомая женщина, которая так и не сочла нужным представиться. Но, с другой стороны, зачем ей было звонить сюда и врать? Какой смысл? Безответная любовь к Глебу? Очень даже может быть. А если ответная? Вдруг эта девица сказала правду, и завещание отца сыграло роковую и неприглядную роль в судьбе Вершинина, Маши и той незнакомки?
Но неужели бы сам Глеб пошел на то, чтобы бросить беременную женщину и сохранить пресловутую честь семьи? Абсурд! Какая уж тут честь. =Безусловно, этого не могло быть, потому что не могло быть никогда! Глеб порядочный, честный, благородный человек. Нет, он не смог бы так поступить!= - решила для себя Маша и загасила недокуренную сигарету. Ее вдруг затошнило. Уверенными шагами она прошла в спальню. Отбросила с кровати на кресла подушки, одеяло, белье, приподняла матрасик и… обомлела! Под матрасом блестели две красные дамские заколочки с золотистым орнаментом в виде тюльпанчиков.

Глеб Вершинин спешил домой. Шимов сегодня затянул с занятиями, задержал их группу на полтора часа - приехал известный художник, импрессионист из США, демонстрировал свои труды, отвечал на вопросы студентов.
Маше дозвониться так и не удалось - не отвечали ни мобильный, ни домашний телефоны. Удивительно. Ведь она, выходя из дома, всегда берет с собой телефон! Что могло случиться? Конечно, могла и забыть свой сотовый дома. Но в таком случае, где она может быть так поздно? Обычно она сама звонила ему, если задерживалась. Вершинин поймал себя на мысли, что очень, очень за нее волнуется.
Завтра ей рано улетать во Францию. Глеб уже договорился с Шимовым, что пропустит первые занятия и повезет жену в Шереметьево. Подъезжая к дому, Вершинин сразу посмотрел на окна. Света в Машиной комнате нет. Другие окна выходили во двор - их было не видно со стороны гаража.
- Наверное, она на кухне, - пробормотал себе под нос Глеб, но интуитивное чувство беспокойства нарастало.
Дома Маши не было. На журнальном столике лежала записка.
«Глеб, за меня не переживай. Я решила уехать в аэропорт сегодня, чтобы утром не добираться по пробкам, и тебе не пропускать занятия. Переночую в зале ожидания, ничего страшного. Долечу до Арли - позвоню.
Маша».

Глеб с удивлением перечитывал записку раз за разом. Он не мог понять, почему вдруг она так поспешила с отъездом. Явно было что-то не так.
На журнальном столике рядом с запиской лежали две красные женские заколки. Вершинин машинально взял одну из них и покрутил в руках… Странно. Они точно не Машины. Маша вообще никогда не пользовалась заколками - у жены была прическа, парикмахера она посещала строго раз в месяц. Кто здесь еще был? Почему Маша не дождалась его из института? Все очень странно!
Глеб набрал Машин номер телефона, оператор ответил, что «абонент временно не доступен».


Маркел Самойлов зашел к Глебу утром, спешил сообщить свою очередную гениальную мысль, пришедшую к нему ночью, или «вруб», как он сам называл свои идеи.
Вершинин долго не открывал. Когда дверь, наконец, открылась, Маркел увидел растерянного друга, который вымученно улыбнулся ему. Тот был явно нездоров. Даже не слишком наблюдательный Маркел сразу заметил это.
- Слушай, Глеб, ты что-то хреново выглядишь, - без фальшивой дипломатии заявил Маркел Самойлов.
- Я не спал.
- Работал? Тогда понятно, ладно. Слушай! Я понял одну простую вещь! Она, вроде и простая, и лежит на поверхности, но об этом еще никто и никогда не говорил, не трактовал так, как я! Ну, по крайней мере, сам я не слышал. Я гений, Глеб! Я догадался! Вот ты можешь объяснить, почему на иконах Иисуса Христа изображают на руках Богородицы как маленького взрослого? Не как младенца - вспомни хоть того же Рафаэля, а как взрослого, только в уменьшенном размере? - Маркел выдержал победную паузу. Вершинин молчал. - А ведь все просто! - радостно продолжил «философ» - Это воздействует на подсознанку прихожан как 25-й кадр, и внушает им мысль: дети - те же взрослые, личности, со своими проблемами и переживаниями, которые не менее важны и глобальны, чем у зрелого человека… Просто как все гениальное, да? Как ты считаешь?
- Да. Это интересно, - устало сказал Вершинин.
Маркел улыбнулся, как обычно, по-детски открыто.
- А что мы в коридоре стоим? Даже кофе не предложишь?
- Ой, да! Извини, ради бога, я просто торможу. Идем, конечно.
Самойлов расхохотался:
- Из Ваших уст самокритика - и та звучит как похвала в свой адрес! Нет, ты никогда не тормозишь, ты - мыслишь!
Они прошли на кухню. Глеб рассеянно искал кофе, нечаянно зацепил стоящую на окне икебану, та рассыпалась.
- Нет, знаешь, дружище, ты что-то и вправду как в воду опущенный. Ничего не случилось плохого? Где Маша? - спросил Самойлов. Выражение его лица вмиг из смеющегося стало озабоченным. У Маркела было очень живое, подвижное лицо, с редкой мимикой.
- Случилось. - Глеб задумался и застыл с кофейной туркой в руке. - Знаешь, кажется, жена ушла от меня. - Он посмотрел на друга так, словно ждал от него опровержений.
Маркел всплеснул руками.
- То есть как? Маша бросила тебя?! Да ты что? С ума сошел? С чего ты взял? И что значит - «кажется»? Если бы ушла - наверное бы сказала! Вы поругались? Где она сейчас?
Глеб усмехнулся и неторопливо стал засыпать в турку молотый кофе.
- Если бы я знал, где… Мобильный она отключила. По идее должна быть в аэропорту, у нее самолет во Францию через полтора часа.
- Так что же ты волнуешься тогда, я не пойму? Ну подумаешь, на звонки не отвечает. Может, и не отключила вовсе, а батарейка села!
- Может, - согласился Глеб. - Но объясни мне тогда, почему же она уехала одна, вчера, на ночь глядя? Я собирался сегодня везти ее в аэропорт сам, у Шимова отпрашивался. А она… ночью, одна, не дождавшись меня…
- И даже записки не оставила? - нахмурился Маркел.
- Оставила.
- Ну а чего тебе еще надо? Ревнуешь! - Самойлов захохотал. - Глеб, да я понял теперь, ты ее ревнуешь, да? Вот! Теперь я вижу, что семейная жизнь начинается! А то раньше одна прелюдия была. Даже скучно на вас смотреть было - хоть бы поругались разок для приличия! …А кофе классный кстати. Какой?
- Обычный, «Арабика».
- Да, варить ты умеешь. У меня так не получается. Какой-то жидкий выходит, невкусный…
- А ты больше порошка в турку сыпь, - улыбнулся Вершинин.
Маркел опять расхохотался.
- Да-да, старый анекдот! «Жиды, кладите больше заварки!» Кстати, Вершинин, признайся, ты ведь жид?
- Угу, наверное… - Глеб вынул из кармана женскую заколку и покрутил перед Маркелом.
- Это что еще? Дай посмотреть!
- Это Маша на своей записке оставила.
- Ну и что? По-моему очень даже миленькие штучки - красные тюльпанчики… Особенно на темных волосах…
- Да, но Маша никогда не носит заколок. А там лежали две вот такие - одинаковые…
- Слушай, Глеб, ты что? Намекаешь, что она лесбиянка что ли? Что здесь была другая баба, и они вместе сбежали? Или что еще у тебя на уме?
- Ты что, Маркел? Совсем обалдел. Лесбиянка. Скажешь тоже.
- А тогда, знаешь ли, хватит грузиться, собирайся в студию, уже без пятнадцати десять.
Вершинин вдруг обхватил голову руками и вскочил с кресла.
- Какой же я дурень, боже мой! Другая баба… На темных волосах… Маркел, ты же в точку попал! Я вспомнил! Это Наташкины заколки!
- Какой Наташки? - опешил Маркел.
- Ну той, из ВГИКа, помнишь?
- А, хохлушечка та! Ну и как они здесь оказались?
- Не знаю! Наташа здесь была у меня! - Глеб с отчаянием посмотрел на друга. - Если б ты знал Маркел, как мне сейчас хреново. Рисуй мое страдание, мастер-фломастер, хоть какая-то польза от него будет!
- Вот ты точно с ума сошел, - Самойлов с искренним участием смотрел на товарища, округлив свои выразительные глаза. - Нашел же что ляпнуть… «Рисуй»! Я тебе сейчас впрямь нарисую - синяк под глазом! Если ты в институт не пойдешь, то я с тобой здесь останусь, ладно?
- Спасибо, не стоит. А ты, в самом деле, ты уже иди, а то опоздаешь. Правда-правда, Маркел, иди, не волнуйся за меня. А я немножко посплю. Всю ночь не спал, всякая дурь лезла в голову…
- Ну, смотри, как знаешь. Если я тебе нужен буду, сразу звони мне, я приеду. И еще вот что… Может, ты напутал чего? Ты успокойся, Глеб, и поразмысли трезво. Можно подумать, такие булавки только у Наташки могли быть! Да эти штучки-дрючки на каждом углу продаются. Их Маша и сама могла купить.
- А зачем ей?
- Ну, мало ли! Не закалывала волосы, а теперь решила закалывать!
- Нет-нет, - решительно возразил Глеб. - Красные тюльпаны с золотой каемочкой - это по Наташиной части. А Маша… Моя Маша такие бы не купила, ты же понимаешь? Это не в ее вкусе. Моя Маша - не красные тюльпаны, моя Маша - это белая сирень… Ты же понимаешь…
- Возможно, у нее подруга была и забыла, - неуверенно предположил Маркел, с жалостью поглядев на Вершинина.
- У нее здесь нет подруг.
- Не глупи и не делай выводов! - разозлился Самойлов. - Пусть твоя жена, когда вернется, сама тебе расскажет, откуда здесь эти булавки.
- Заколки.
- Да одна хрень, какая разница?!
- Понимаешь, в чем дело, Маркел, я догадываюсь, что произошло… Это Наташа, это точно… Верь мне, я не с ума сошел, я ее получше знаю, чем ты. Это ее проделки…
- Если ты Маше даже только намекнешь, что догадываешься, то в любом случае останешься круглым дураком! С женской логикой не поспоришь, Глеб! Прикинь, а если эти булавки не Наташкины? А ты скажешь Маше про Наташку! Твоя жена как минимум удивится. Как максимум - заподозрит тебя в измене. Понятно тебе? А если и правда это Наташкины булавки, вернее заколки, то тем более нельзя заострять на них внимание! Женщины народ загадочный. Измену простят, а вот факт, что ты помнишь, какого цвета такая мелочь, как булавки или туфельки у соперницы - ни за что не простят! Затаят обиду! Поверь ты мне.
Глеб невольно улыбнулся пылкости Маркела, похлопал его по плечу.
- Вали-вали в институт, знаток женщин! И так уже опоздал, Шимов ведь и не пустить может, если не в настроении... Ты, Маркел, прав, и говоришь дело. Я ничего первым говорить Маше не буду. Знаешь, я даже мыслью не хочу ее обидеть. И сегодня ночью я впервые понял, что не хочу и не могу ее потерять. Я люблю ее… Вот была она здесь, рядом, и мне даже порой казалось, что лучше б ее не было, что она мне мешает работать, понимаешь? А уехала - и мне ее не хватает. Знаешь, так сильно не хватает! Вот была бы она сейчас здесь, пусть даже в другой комнате, но в доме - и душа у меня была бы на месте.
- Да ты не только художник, ты поэт, брат! - Маркел счастливо засмеялся. - Представляешь, какая штука? Вот ты переживаешь за нее, а я тебе даже завидую, ведь сам я пока что никого не люблю. Ну, кроме тебя, конечно, и дяди Шимова… Ладно, пойду я. А ты, Глеб, вот что… Обязательно скажи Маше все, что говорил сейчас мне! А то ведь, наверное, ни разу ей не признался в своих чувствах, знаю я тебя!
Глеб обнял Самойлова на прощание, и тот поспешил в студию.

Маша Мещерская просидела в аэропорту Шереметьево всю ночь, слушая объявления вылетов чужих самолетов. Она была как заколдованная: время шло, почти не ощущаясь. Незаметно наступило и утро.
В зал ожидания зашел молодой человек невысокого роста в кепке, огляделся вокруг и подошел к Маше.
- Доброе утро, леди! Далеко путь держим? - он бесцеремонно присел рядом и посмотрел на нее, как на старую знакомую.
- Разве мы знакомы? - устало спросила Маша.
Незнакомец рассмеялся, обнажив ровные зубы, слева сверкнула золотая фикса.
- Так давайте познакомимся! Борис, - мужчина зачем-то приподнял кепку.
- Мария, - машинально ответила девушка.
- Я в Германию лечу, по делу, - серьезно доложил Борис. - А Вы?
- А я в Париж…
- Во как! Значит, увидеть Париж и умереть, да?
Теперь Маша улыбнулась.
- Да нет, я на него уже насмотрелась… Я выросла во Франции.
- Понятно. Вот я сразу и заметил, что какая-то Вы не совсем русская, загадочная! Если Вы не возражаете, я еще вернусь, - Борис встал и направился куда-то к кассам. В это время объявляли отправление в следующий рейс, Маша не расслышала куда. Может, и в Германию. Какой-то странный человек. Зачем подходил? Может, обознался, а потом неловко стало, вот и завел разговор… Да Бог с ним. Маша прикрыла глаза. Всю ночь она не спала. Интересно, как там Глеб? Надо признаться, она глупо с ним поступила. Ведь, скорее всего, он ни в чем не виноват и даже не понял, почему она уехала раньше времени. Наверное, теперь волнуется… Мария вздохнула, открыла глаза, посмотрела на часы - скоро ее самолет. Но где же сумочка?!
Дамская сумочка с документами, телефоном, деньгами, ключами исчезла! «Вот так Борис! Ловко!» - усмехнулась Маша и растерянно оглядела зал ожиданий. Искать помощи бесполезно. Милиция тоже вряд ли поможет - этот ловкач, конечно, уже далеко… Чувство, похожее на раскаяние, кольнуло сердце. Взяв чемодан, Маша подошла к телефонному аппарату, купила карточку на оставшиеся (слава Богу!) в кармане деньги и позвонила домой.
Глеб поднял трубку уже после первого гудка. Маша рассказала, что у нее украли документы и деньги и вылететь она не может, вернуться домой тоже не на что. Она ждала и боялась, что Глеб начнет ругать ее, но он только рассмеялся.
- Машенька, как я рад, что ты наконец позвонила! Все, что не делается - к лучшему! Машка, восстановим твои документы и полетим вместе! Слышишь? Я тебя больше никуда не отпущу одну! Никуда! Так и знай, я буду деспотом! Вот предупредил, готовься… Готова ты жить с деспотом? И еще… Знаешь, я очень, слышишь?.. Я очень тебя люблю. Вот… Никуда не уходи, жди меня в зале ожиданий. Я уже выезжаю к тебе. Поняла?
- Поняла, - пролепетала Маша, положила трубку и расплакалась. Возможно, у нее просто сдали нервы после бессонной ночи.

Пять лет спустя Мария и Глеб Вершинины перебрались на постоянное место жительства во Францию. Еще в России у них родилась дочь Альбина, спокойное ангельское создание, а через четыре года - розовощекий и крикливый Гриша, названный в честь деда. Григорий Глебович отличался весьма строптивым нравом и терпеть не мог, если сестра отнимала у него пустышку, мог себе позволить даже укусить ее за палец за произвол!
Тетя Эльза умерла незадолго до рождения Гриши. Ночью, во сне, тихо и незаметно, как и прожила свою долгую жизнь. Жаль только, что она так и не дождалась «пхавнучка», как сама называла еще не рожденного Гришеньку. Григорий Михайлович остался жить в Сосновом Бору. Он взял на работу новую экономку, молодую и строгую женщину. Поговаривали, что у них со временем сложились очень близкие отношения.
Глеб и Мария вместе с внуками два раза в год навещали старика.

Однажды, прилетев в Россию, Глеб Вершинин купил почитать в такси газету, там было сообщение, что «новый российский сериал завоевывает массового зрителя не только у нас, но и за рубежом…» Дальше шли фамилии режиссера и актеров, снявшихся в столь популярном фильме. Глеб не стал бы читать этот список. Но рядом была фотография, на которой он сразу узнал свою подругу юности Наташу Омельченко. Она стояла в обнимку со старым знакомцем Шараповым. Режиссер фильма и актриса главной роли! Наташа выглядела эффектно, Шарапов - счастливо улыбался. Глеб оторвался от газеты и улыбнулся своим воспоминаниям. Потом обнял Машу, сидящую с ним рядом,  и нежно поцеловал её в волосы.
До Соснового Бора оставалось около трёх километров.
Альбина что-то лепетала, узнавая знакомые места.





                Новорусские причуды
                рассказ
Зачем Аркадий Николаевич завел себе в офисе крокодила – не совсем ясно. Я полагаю, что просто тогда, в середине девяностых годов, особо удачливые предприниматели уже и не знали, как выпендриться друг перед другом.
Было время достаточно легких денег (для тех, разумеется, кто успел попасть в золотую жилу) и – на этой почве - вялотекущих крышесъездов у бизнесменов.
Новеньким «Мерседесом» или «Бумером» в новорусских кругах уже никого было не удивить, конторой в центре столицы – тоже, любовницей, известной певицей или актрисой, …ну, может быть. Но, увы, и такой «атрибут» успешности вызывал интерес у близкого окружения только поначалу, пока все не попривыкнут.
 А крокодил – это да, фишка! К его присутствию привыкнуть сложновато, прямо скажем! Ему разве что негр не удивится. А наш человек, когда идет в кабинет к боссу, а там в приемной специальная ванна, и в ней плавает самый что ни на есть настоящий нильский крокодайл!!! Удивительно, не поспоришь, даже дар речи потеряешь и забудешь, зачем пришел…
Я, слава Богу, помнила, зачем. Я пришла брать интервью у Аркадия. Интервью серьезное, на экономическую тему. Захожу, а меня встречает крокодил. Только потом уже – сам босс вышел, посмотреть на впечатление, произведенное на меня африканским гадом. Остался доволен – стоит журналистка с открытым ртом. Улыбнулся, подошел к ванной, посюсюкал со зверищем, потом уже ко мне обратился:
- Давно ждете?
- Да нет, не очень, - честно призналась я. - Хотя мне странно, что в приемной никого нет. Секретаршу что, уже съели?

Холеный босс расхохотался. Шутка удалась.
- Нет, секретарша у меня особенная, я ее искал много месяцев, ее как раз жаль Пупсу скормить…Потом сами убедитесь, она скоро придет. А вот нерадивым сотрудникам так и говорю, Вы прямо угадали! Завтра, говорю, задание не будет выполнено, скормлю к чертовой бабушке крокодилу! И знаете что? Боятся!
Еще бы не бояться! Ни фига себе – Пупсик…
Крокодил, словно понимая, что речь идет о нем, подбросил морду из воды и клацнул зубками. А Аркадий тем временем продолжал:
- Лишением премии сейчас никого не напугаешь, такой народ безответственный пошел. Тяжело работать, невероятно тяжело коллектив нормальный собрать. Мало толковых и старательных, да… Все самому приходится, все самому.
Бедненький! Ну, правда, прямо пожалеть его захотелось, глядючи на безупречный костюм от дорогого кутюрье и часы Ролекс.
- Прошу Вас, - галантно предложил он мне кресло прямо в приемной.
Крокодил зловеще барахтнулся, капельки воды полетели в меня. Честно говоря, я-то очень надеялась, что мы пройдем в кабинет, но… что поделать? Хозяин – барин, как всем давно известно. А я что? Я на работе. У каждого она своя. И в любой, увы, есть свои издержки. Достала диктофон, сижу себе, вопросы в голове систематизирую.
Говорил Аркадий с пониманием дела, здорово говорил, я бы сказала, смело. Его бы в президентскую команду с таким мышлением, подумала тогда я с восхищением.
Уже предчувствую, что мое интервью пойдет на ура, уже даже про крокодила забывать стала… Вдруг:
- Извините… Ты сегодня сколько раз Пупса кормила?
Отвернулся от меня и спрашивает у кого-то. Но – кроме нас никого нет! Я обомлела. Совсем, думаю, чокнутый, а я его уже чуть в Кремль не прописала!
-Как Вы и велели, Аркадий Николаевич, - пискнул детский голосок, - три раза!
- Я же сказал – два! Не три, а два! Аля, вот ты мне скажи, ты издеваешься или не понимаешь? Два, это не три, это два! Он вот обожрался теперь и бесится – из воды выныривает. Живот, может, болит… Ты, точно, нарочно так делаешь! Уже ведь не в первый раз!
- Да нет, не нарочно. Просто… Я думала, сыт будет – будет спокоен. Как лучше хотела.
- Не надо лучше! Лучшее – враг хорошего! Просто слушать меня надо. Ясно тебе, Алечка?
- Ясно.
Я не выдерживаю и приподнимаюсь со стула – увидеть, с кем же он разговаривает?
Возле двери стоит… нет, не ребенок, карлица! Карлица в бальном платьице, с огромным розовым бантом сзади и в гольфиках. Если бы не «сушеное» личико – третьеклассница, ей-богу!
- Это моя секретарша, Аля, - нахмурился босс, - тоже бестолковая. Не знаю, как зверь еще не подох под ее присмотром?.. Она вообще-то актриса ТЮЗа, не по специальности, конечно, работает… Ладно, давайте продолжим. На чем мы там остановились?
«Как будто секретарям – специалистам вменяется в обязанность крокодилов кормить», - подумала я, усмехнувшись, но ничего не сказала.

Да, и впрямь нелегко нашим успешным мужикам марку держать, - думала я, возвращаясь из офиса знаменитого бизнесмена Аркадия Н., полна самых противоречивых впечатлений. Такими делами ворочить, да еще о замечательных «брендах» заботиться…

Когда интервью было готово, я отослала один экземпляр по факсу в офис Аркадия, на предварительное прочтение, как мы и договаривались.
На следующий день мне позвонила Аля, я сразу же узнала ее по особенному тембру голоса, присущему «маленьким».
- Извините нас, пожалуйста, но Вы не могли бы еще один экземплярчик нам выслать? Дело в том, что Аркадий Николаевич не успел дочитать. Он нечаянно уронил интервью в ванну, и крокодил его съел…
- Да не вопрос! – рассмеялась я, - пришлю, конечно. А они что, деловые бумаги с Пупсиком на пару читают?
- Выходит, так, - засмеялась в ответ Аля. – И, похоже, Пупсу ваше интервью очень даже понравилось!




                Хороший человек
                рассказ
Если хороший человек заимел власть и деньги и при этом остался хорошим человеком – значит, мы ошиблись, он не просто хороший, а прекрасный и уникальный человек, больше многих прочих достойный уважения.
Олег Владимирович Желтов был одним из таких немногих.
Когда мы учились в школе, и он был еще просто Олегом, кто-то украл старинную монету из краеведческого музея. Там шла реконструкция и «монетный ряд» не успели застеклить, а наш класс уже привели на экскурсию. Всех оставили после уроков, стали пытать, угрожать исключением из пионеров и читать пугающие лекции, кто вырастает из мелких воришек. Естественно, даже раскаявшийся школьник после таких ужастиков ни за что бы не признался. Все молчали. Учительница грозно осматривала притихших пятиклассников и вдруг спросила:
- Желтов, а ты что так покраснел?
Все обернулись и уставились на Олега. Он и вправду сидел пунцовый.
- Мне стыдно.
- Так это ты взял?
- Нет.
- А почему же ты краснеешь, как рак в кастрюле?!
- Я же уже сказал. Мне стыдно. И за Вас в том числе.
- Ну, знаешь ли!!! – недалекая учительница захлебнулась собственным негодованием. – Это ты своей маме будешь сказки рассказывать! Раз стыдно – значит, ты взял рубль, значит ты и виноват! Отдай монету, немедленно!
Олег молчал. Одноклассники тоже напряженно молчали.
- Теперь, мне думается, я начал понимать сталинские репрессии, - вдруг сказал Олег, прервав тишину в классе. – Теперь мне не только стыдно, но Вы мне нанесли еще и личную обиду, даже оскорбление…
Класс взорвался хохотом. Мы были ещё совсем глупыми и маленькими и, надо признаться, не лучшими учениками в школе, недаром и классные руководители у нас менялись как перчатки – никто не хотел возиться с непослушными детьми.
Кличка «репрессированный» за Олегом так и приклеилась до самого выпускного бала.
А кто стащил из музея николаевский серебряный рубль – так и осталось тайной.

Мы выросли, как и положено всем, кто пришел в эту жизнь –  быстро и не добровольно. В этом году будет двадцать лет прощания с партой.
Олег, теперь уважаемый всеми Олег Владимирович, стал депутатом областной Государственной  Думы. Однажды прочитала в газете, что «г-н Желтов перечисляет свою депутатскую зарплату на счет Николо-Жупанского детского дома» и – дальше, что если бы его примеру последовали другие и хотя бы по одной зарплате перечислили, то проблема финансирования детдомов в области была бы решена за считанные месяцы.
Но это уже были фантазии журналиста из разряда «если бы да кабы». Никто не последовал такому невыгодному для своего кармана примеру. Никто, ни один депутат. Кому надо? Свои дети в достатке, и слава Богу. А Желтову зачем-то надо. Чудак, «репрессированный»…

Случайно встретила свою многодетную одноклассницу Ирку Быкову. Она, счастливая такая, мне и говорит:
- Представляешь, возле универсама смотрю – какой-то респектабельный мужик стоит, ждет кого-то, показалось, что знакомый. Присмотрелась –  Олег Желтов!
- Да ладно тебе…
- Ну, правда же! Я его тоже с самого выпускного и не видела. Но узнала сразу, он как законсервированный – вообще не изменился. Так вот, подошла поздороваться. Он: «Как дела?» А я ему – нормально, мол, только вот с четырьмя детьми в однушке ютимся, шесть лет своей очереди ждем на расширение…
Так, представляешь, он на часы посмотрел и говорит мне: «Поехали». «Куда? – говорю, - ты что? Мне домой надо спешить». «Успеешь, говорит, - сначала глобальный вопрос надо решить, а потом уже частности». Так вот, поехали, а потом он целую неделю за мной сам заезжал на машине, представляешь? Как будто ему это надо!.. Послушай, Свет, а может он в меня влюблён когда был? Ты не замечала? И я нет… Так вот, мы с ним по всяким инстанциям катались, и – что ты думаешь?! Нам трешку дали! Потому что дети разнополые…»
Ирка что-то и дальше трещала, а я стояла как завороженная, и мысли мои улетели куда-то высоко-высоко. И даже стыдно –  слезы выступили на глаза. Сентиментальные слезы гордости и какого-то непонятного еще содержания…
Так иногда бывает, когда рассказывают, что муж на войне пропал без вести, а жена его ждала двадцать лет и оставалась верна своему ожиданию, и чудо случилось – он нашелся, правда безногий калека, но она безумно счастлива. Или когда наблюдаешь, как современный «оторванный» тинейджер вдруг предлагает помощь чужой бабушке и тащит ее тяжелую авоську, а она семенит рядышком и причитает: «Вот спасибо тебе, сынок, дай Бог тебе здоровьишка».
      Хотя, возможно, это только с возрастом такая сентиментальность «находит», до определенного времени житейские мелочи вокруг просто не замечаешь.
А потом – вдруг – обыденные случаи воспринимаются как откровение, и над нормальными человеческими поступками хочется плакать. А вы как думаете?

                ***
Пусть будет светлый день, пожалуйста, пусть будет!
Пусть нас любимые простят и не осудят.
Пусть злые люди станут чище и добрее,
Пусть этот день наступит поскорее.

Все будут радоваться жизни и смеяться,
И целоваться, и ходить на танцы!
И мёртвые воскреснут и забудут
Мученья Каина, предательство Иуды.

Счастливые – они великодушны!
Чужда им зависть и понятна дружба.
И счёты с чортом им сводить не надо.
Счастливые для чорта – это ладан!

Так будьте счастливы, любимы и красивы,
Нежнее ландышей и трепетнее ивы –
Пусть в вашем сердце расцветают чувства
Те, без которых мрачно жить и пусто!



                СЛУЧАЙ НА РЫНКЕ
                сценарий для короткометражного фильма
               
Москва. 2007 год. На вьетнамском открытом рынке пьяненький русский мужчина лет сорока покупает джинсы.
Зима. Холодно мерить. Он с улыбкой наблюдает за хорошенькой девочкой вьетнамкой, которая суетится перед ним, предлагая товар.
Падает крупный снег. Хмельного покупателя слегка пошатывает. И вдруг он выдает:
- Эскимос, а эскимос, как тебя зовут?
- Тинь, - без тени смущения как колокольчик произносит девочка.
Мужчина доволен, по-отечески заботливо смотрит, как юная вьетнамочка на морозе продолжает свою работу.
Машет рукой:
- Заворачивай!
- Какие? Эти или синий?
- Любые.
- Чичас!.. А мерить будити?
- Не буду, - гордо отвечает мужчина.
Маленькая вьетнамка внимательно смотрит на его ноги, меряет взглядом. Покупатель ростом около 180 см. На глазок выбирает самые большие джинсы из своего баула. Где-то размерчик 56, не меньше! Мужчине будут явно велики, но ей кажется, что в самый раз.
Встряхивает штаны, они самой продавщице по шею! Озабоченно глядит на покупателя – доволен ли он ее выбором?
Наш мужик восторге! Ему льстит, что этой девочке он кажется великаном. Показывает ей большой палец. Девочка кивает, быстренько заворачивает гулливеровы штаны:
- Питьсот писят.
Мужчина вальяжно достает кошелек. Отсчитал деньги и неровной походкой пошел дальше. Вдруг задумался.
Вернулся. Достал из кармана куртки мороженое, протягивает сладость юной иностранке:
- Это тебе, эскимос. Бери, бери, не стесняйся. Кушай эскимо!
Девочка смущается, что-то по-своему лепечет, но мороженое берет.
Мужчина улыбается гагаринской лучезарной улыбкой, трясет своим пакетом и шутливо грозит ей пальцем:
- Будут малы – вернусь! Так и знай.
Вьетнамка не понимает шутки, в ее глазах восхищение и растерянность одновременно.
- У нас не бивает побольще, - серьезно говорит она, - это конечьно ошень жаль, но я что-нибудь придумаю найти для вас. Ви приходите в пятнису фечером?
Рядом образуется группа низкорослых мужчин вьетнамцев-торговцев, которые, заподозрив неладное, сердито смотрят на навязчивого покупателя. Они похожи на маленьких, но ловких каратистов из детских боевиков с Джекки Чаном.
Мужчина, не говоря больше ни слова, подмигивает девочке, застывшей с эскимо в руке, и удаляется раскованной походкой Остапа Бендера, теперь уже абсолютно довольный собой!


                БЫТЬ СИЛЬНОЙ
                миниатюра

Женщине, чтобы жить в этом мире, и не просто жить, а, заметьте, жить просто хорошо – надо быть сильной.
Надо уметь переживать вместе со страной – дефолт и ядерное разоружение, и подорожание бензина. Вместе с мужчиной – его переходный возраст, его финансовый кризис, его интрижку на стороне. Как следствие, переживать, но уже одной, бессонные ночи, когда его нет, а ты уснуть не можешь, и не такая ты, увы, дурочка, чтобы верить, что у них «там» затянувшаяся корпоративная вечеринка, где в джаст момент обсуждаются самым неофициальным образом вопросы, как из финансового кризиса выйти.
И пока у него временный финансовый кризис, у тебя – постоянная работа.
Детей никто не отменял, обеды-ужины тоже, и даже, пардон, критические дни – тоже никто не отменял.
Надо быть сильной. И ты стараешься быть сильной.
Пока он переживает, что «вдобавок ко всему» и ЦСКА проигрывает, «уроды такие», - ты создаешь уют, улыбаешься, встаешь раньше его, гладишь одежды (ничего, когда-нибудь финансовый кризис пройдет, и вы наймете домработницу!), собираешь детишек в школу и мчишься на работу. Работу твою тоже никто не отменял.
Но вдруг… неожиданно и закономерно, у тебя тоже наступает кризис. Срыв. И ты уже не можешь быть сильной. И слабой – не можешь. Потому что жизнь никто не отменял. А ты уже не можешь жить в таком ритме. Но по инерции все еще стараешься. И это похоже на стометровку после изнуряющего многокилометрового марафона. Ну, пробеги еще сто метров? Ну, что тебе стоит?!
А сил нет. Не только бежать, но и ползти.
И в доме начинается беспорядок, и пыль на мебели прессуется в вековую, и на кухонной плите – пустые и грязные сковородки, и носки, которыми мужики пометили свою территорию, в разных местах излучают аромат, в ожидании, когда ты их постираешь и соберешь по парам. И дети удивленно смотрят на тебя, как ты лежишь и читаешь «Комсомолку», и молчат. И муж, открыв рот, чтобы сделать тебе законный выговор, тут же его закрывает, потому что ты орешь, не дав ему опомниться:
- А сам?!! Где ты был ночью две недели назад?!!! И почему мы прошлым летом никуда не ездили? И где моя обещанная новая стиральная машина? И какого черта ЦСКА проигрывает, вообще?!!!!!!!!
И муж испуганно уходит на кухню, делает себе  бутерброды и молчит.
А ты лежишь и пытаешься дальше читать «Комсомолку», но там херня всякая, и читать неохота, но ты ни за что не встанешь, потому что нет сил.
С работы ты увольняешься.
Течение жизни подхватывает тебя и несет в никуда, жадно и радостно кружа в водовороте очередную жертву.
Муж, не наевшись бутербродами, уходит к любовнице.
Как контрольный выстрел, за ним хлопает дверь.
«Вали-вали, у тебя всегда был запасной аэродром», - в отчаянии думаешь ты и начинаешь плакать и винить себя, почему была такой дурой и не организовала себе тоже…ну хотя бы малюсенький аэродромчик?
Друзья и бывшие коллеги звонят только в первую неделю. Во вторую – звонят самые преданные друзья. А через месяц – телефон уже можно выбросить за ненадобностью.
Тут дети начинают взрослеть, что называется, на глазах. Старший начинает мыть сковородки, младшая – стирать вековую пыль с телевизора твоей новой блузкой. А ты лежишь, плачешь, потом засыпаешь, потом просыпаешься… и…
Вот чудо – силы! Силы, откуда вы только взялись? И не просто силы, а, заметьте, силы – пуще прежнего!
Ты встаешь совершенно другим человеком. Все вокруг изменилось. Солнце, небо, дома, взгляды прохожих… И даже цены на бензин. И ЦСКА выиграл. Непонятно с кем играли, но главное – вдруг выиграли.
И ты идешь по улице и улыбаешься, и тебе – улыбается счастье.
Работа находится – не бей лежачего, а деньги прут. Друзья старые выплыли из временного небытия и поздравляют тебя даже с Днем парижской коммуны. И ты не винишь их за «простой», ты их понимаешь и прощаешь, потому что теперь знаешь на своей шкуре, что этот мир – для сильных. А слабым и несчастным в нем нет пощады. И ты, как ни в чем не бывало, опять принимаешь гостей и улыбаешься им, и даже рада им.
Но сама навсегда знаешь и твердо помнишь, что лучшие твои друзья – это твои дети и ты сама.
И больше – никаких бессонных ночей, никаких притязаний к миру, никаких иллюзий!
До поры до времени, до следующей стометровки.
Вот так, по-моему, всё и бывает.






                РОДИНКА НА ЛЕВОЙ ГРУДИ
                рассказ
Олег был старше Милы на двадцать два года. В гуманитарном институте, где Мила училась на третьем курсе, он преподавал «введение в языкознание», предмет, по которому девушка, мягко говоря, была несильна.
Однажды, принимая зачет, он долго и терпеливо выслушивал нерадивую ученицу, стараясь вытянуть ее ответ «на тройку». Но когда и на самые элементарные вопросы обнаружилось вопиющее незнание, обычно сдержанный педагог вдруг в сердцах хлопнул ладонью по столу с криком: «Хватит! Зачетку!»
Мила от неожиданности вздрогнула, быстро-быстро заморгала глазами и трясущимися руками открыла сумочку, откуда в волнении выложила на стол преподавателя сначала надкушенную булочку, а потом уже зачетную книжку.
- Это у Вас что? - после секундной паузы спросил «языковед», кивнув на выложенное «богатство».
- Это мой завтрак…- пролепетала Мила, потом поправилась - обед… - и, стушевавшись полностью, стала засовывать свою булку обратно.
…Насколько же непредсказуема наша жизнь! Кто бы мог подумать, что такая мелочь как калорийная булочка может стать судьбоносной?! Как потом не раз вспоминал Олег Сергеевич Громов, именно в тот момент он вдруг разглядел в своей студентке… человека, бедную и хрупкую девушку, которую захотелось защитить от жизненных неурядиц. Разглядел и влюбился.
Когда Мила объявила маме о том, что Громов предложил ей выйти за него замуж, та всплеснула руками: «Милочка, он же тебе в отцы годится!» Она даже не подозревала, насколько недалека от истины: сын Олега Сергеевича от первого брака Антон был ровесником Милы. «Ты права, мам, - спокойно согласилась дочь, - но мне и нужен отец». Мать воспитывала Милу одна и всегда чувствовала свою вину перед ней за то, что не разрешала бывшему мужу видеться с дочерью. Поэтому теперь она не нашлась, что ответить уже взрослой Людмиле.
Свадьбу отпраздновали символически: дома, с самыми близкими родственниками, без фаты и белого платья. Для Олега это был второй брак, и он ласково объяснял Миле, что не желает этой «клоунады», что залог семейного счастья не в пышности обряда, но соблюсти формальности необходимо - таковы законы общества. Мила в ответ кивала и соглашалась на все аргументы Олега. В ее глазах он был непоколебимым авторитетом - умным, опытным, удивительным. На подозрения мамы, что «соблюсти формальности» будущему зятю нужно только для того, чтоб «на законных основаниях» затащить девочку в постель, а отсутствие свадьбы только подтверждает несерьезность его намерений, да и, «скорей всего, он просто скряга», Мила только удивленно таращила свои черные глазищи: как такое можно даже подумать об Олеге?!

Прошло три года счастливой и беззаботной жизни. А когда у Громовых родился сын Женька, радости просто не было предела! Олег Сергеевич, казалось, помолодел, светился изнутри, носился с новорожденным как с писаной торбой. Покупал ему самые красивые вещи и игрушки. Как-то сами собой наладились отношения и со старшим сыном Олега от первого брака. Антон часто и охотно приезжал в новую семью отца. Он вроде бы тоже полюбил Женьку, шутливо называл розовощекого пузана «братан». Но нередко среди веселой беседы Антон вдруг уходил в себя, неподвижным недобрым взглядом устремляясь в какую-то невидимую для остальных точку.
…В это время он вспоминал о своей матери. О своем детстве. Невозможно было забыть, какое чувство сиротства накатывало холодной волной, когда кто-то из пацанов во дворе хвалился: «А мне папа велик подарил!» «А мой отец сказал, что мы осенью все вместе в Египет поедем! «А мой, а мой …» Антону тогда тоже очень хотелось сказать: «А мой отец…» Он и сказал, машинально как-то получилось, само вырвалось. Сказал и запнулся. И все, как нарочно, уставились на него и стали ждать продолжения. «А мой отец бросил нас», - договорил тогда Антон вдруг осевшим голосом. «Значит, ты – безотцовщина», - авторитетно заявил друг Сенька. И добавил: «Ну и клево, лупить некому!» И все засмеялись. И Антон - тоже криво улыбнулся, по-взрослому небрежно сплюнул сквозь дырку от выпавшего молочного зуба.
Почему родители разошлись, Антон и теперь точно не знал. Мама избегала разговоров об этом, лишь однажды обмолвилась, что Олег не простил ей какого-то навязчивого поклонника, ухаживания которого она якобы поощряла. «Но это было не так, твой отец просто не разобрался в ситуации. Я всегда любила его одного», – говорила мать . И Антон ей верил. Ведь она так и не вышла больше замуж.
И сейчас, созерцая эту идиллию своего «молодого папаши», у Антона нет-нет да и всплывала давняя обида за мать, еще недавно такую молодую, красивую и одинокую. И за а это жестокое слово «безотцовщина».
«Почему МЕНЯ ты не баловал так же? - думал Антон, глядя на отца, нянчившего Женьку.– А моя мать разве была не достойна твоей любви?! Ты, старый мудак, думаешь, что эта девица, моя ровесница, будет любить тебя по особому, не будет изменять тебе? Если есть в мире справедливость, отольются тебе мамины слезы!»
И Антон решил поторопить эту справедливость.

Однажды, когда Олег Сергеевич уехал на три дня в другой город – по делам института, Антон как ни в чем не бывало в поздний час заявился на пороге его квартиры.
Дверь открыла Мила. Женька уже спал.
- Привет, - немного удивленно улыбнулась она. - Ты что так поздно? Отец в командировке, ты в курсе?
Антон с минуту серьезно глядел на нее, ему захотелось сказать, что он случайно оказался рядом, зашел пожелать спокойной ночи, передать Женьке шоколадку и уйти восвояси. Но неожиданно сам для себя он выпалил приготовленную речь:
- Да вот… Понимаешь, ключи забыл. А мать не открывает. Спит крепко, наверное. А может дома ее нет… Ну, не на вокзал же идти?
- Конечно, что ты! - засуетилась Мила.- Это же дом твоего отца, а значит – и твой! Проходи, я чайник поставлю.
Антон прошел на кухню, выложил на стол прикупленные в ближайшем гастрономе коньяк, ветчину, два лимона, конфеты. Сел за стол и краем глаза наблюдал, как Мила режет хлеб и ветчину, отбежала посмотреть, что это там Женька зашевелился, опять вернулась… В коротком халатике он видел ее впервые. Днем она всегда ходила в домашнем брючном костюме.
«А она ничего, - отметил Антон. - Грудь после родов округлилась, бедра - тоже, талия резче обозначилась. Маленькая такая, ухоженная, и будто светится вся здоровьем и… благополучием». На ее фоне еще больней отозвался образ матери – осунувшейся, с острыми чертами лица, резкими движениями рук. «Наверное, моя мама когда-то была такой же, когда я родился, - с удивлением подумал Антон. – Наверняка, была же».
Они молча пили чай. Антон налил коньяку, выпил, предложил Миле, но та отказалась.
- Извини, мне завтра рано с Женей в больницу идти… Я уже спать пойду. А тебе в маленькой комнате постелю на диване, хорошо?
- Хорошо. А Женька что, заболел?
- Да нет! Просто – очередной осмотр: рост, вес и все такое…
Глаза ее засветились. И опять Антон почувствовал укол непонятной ревности в своем сердце. Он представил себе, как вернется отец из командировки, Мила сообщит ему, что этот кусок мяса вырос еще на сантиметр и отец захлебнется от восторга, подкинет его к потолку с возгласом «Богатырь!»… Он уже однажды наблюдал такую картину. А вот его, Антона, в детстве никто не подбрасывал под потолок.
Когда Мила ушла, Антон и не заметил, как допил весь коньяк. Но остался до безобразия трезвым.

В спальню к Миле он зашел бесшумно как привидение. Женька сопел в своей маленькой деревянной кроватке. Мила тоже уже спала. Ее не сразу можно было заметить на огромной двуспальной кровати - маленькая, изящная и хрупкая, она просто потерялась между подушек где-то в уголке. «Ну и сексодром, - усмехнулся про себя Антон и поймал себя на крамольной мысли: – Интересно, что отец с ней тут вытворяет? И вообще – способен ли он удовлетворить ее, она ведь такая молодая рядом с ним».
Он тихонько прилег на законное отцовское место. Сердце застучало от преступного желания, нахлынули противоречивые чувства- ему было противно, что он заранее выносил этот план мести отцу, но и какое-то гнусное «желание справедливости» было в этом… Затаив дыхание, он нащупал под одеялом округлое женское бедро и его рука плавно заскользила вверх, сделав изгиб, наткнулась на упругую грудь…
Мила проснулась.
- Ты? Ты что?!… - вскрикнула она, приходя в себя ото сна.
- Тише, - шепнул Антон и закрыл ладонью ей рот. Другой рукой быстро и ловко приподнял ей маечку и поцеловал упругий сосок. Под левой грудью обнаружилась большая выпуклая родинка, невозможно было не заметить…
Мила больно укусила его за палец, резко вскочила на кровати и включила ночной свет. Она выглядела растерянной и испуганной.
- Да тише ты, - одернул ее Антон, массируя укушенный палец. – Женьку не боишься разбудить? Он ведь всеее запомнит. Не смотри, что маленький – у маленьких знаешь какая цепкая память?
- Пошел вон, - сквозь зубы сказала Мила, дрожа от возмущения. – Ты… ты или сумасшедший или подлец. Убирайся.
- Да иди ты к черту! …Дева Мария! У тебя ребенок случайно не от непорочного зачатия? Или и вправду старик постарался? Охмурила богатого старика и корчит из себя святость невинную. Сука!
Антон зло рассмеялся, встал и ушел, громко хлопнув дверью.
Мила осела на кровать и, закрыв лицо руками, долго и почти бесшумно плакала от обиды и унижения.

Когда Олег Сергеевич вернулся из командировки, обнаружил, что жена выглядит не совсем здоровой: побледнела, круги под глазами, как после бессонных ночей, какая-то неуверенность и суетливость в движениях.
- Милочка, что случилось? – с искренней обеспокоенностью спросил он у жены.
Мила молчала. Она мучилась – рассказать об этом ужасном инциденте мужу или нет? До этого случая у них не было друг от друга секретов – даже в мелочах. Если бы Антон не был его сыном, она не раздумывала бы ни секунды – поведала бы мужу обо всем, ничуть не сомневаясь, что он ей поверит, все правильно поймет и накажет обидчика. Но как быть теперь? Ведь Антон – его родной сын. У Олега не останется другого выхода, как больше не общаться с ним никогда. Это тяжелый осадок на всю жизнь. А Миле совсем не хотелось омрачать жизнь своему любимому.
- Ничего не случилось, милый. Я просто устала. – Она впервые соврала ему.

Узнав по телефону, когда заканчиваются лекции профессора Громова, Антон поспешил к институту. Он застал Олега Сергеевича в своем кабинете совершенно одного. Все складывалось как нельзя лучше.
- Мне надо поговорить с тобой, отец.
- Антон! Какая приятная неожиданность. Проходи, что ты там стоишь в дверях? Кофе будешь?
- Нет. Я на минуту. Понимаешь, я давно хотел спросить тебя… Почему ты бросил нас с мамой, когда я был ребенком?
- Я не бросал тебя, Антон. И всегда помогал твоей маме. – Сухо сказал Олег Сергеевич. – Я всегда уважал ее.
- Уважал? – Антон нервно рассмеялся. – Ты и меня на свет произвел… из-за уважения к ней?! Нет, отец, ты предал тогда нас обоих! Мне тоже нужны были игрушки и твоя забота, отец! Или ты считаешь, что я появился на свет уже взрослым?!
Олег Сергеевич нахмурился. Он не ожидал такого разговора и не был готов к нему.
- Наверное, я очень виноват перед тобой. – Сказал он наконец. – Ты прости меня.
- Прости?! Легко сказать! Вот так просто, по-твоему, простить?
- В любом случае прошлого уже не вернешь и ничего не изменишь.
- Хорошо! – в глазах у Антона мелькнул нехороший огонек. – В таком случае, и ты прости меня, отец. Дело в том, что твоя жена Мила – моя любовница.
Громов странно посмотрел на сына и ничего не ответил. Прошелся по кабинету и, присев на стул, вдруг громко рассмеялся. Антон даже испугался. «Уж не поехала ли у старика крыша?»
- Это надо было придумать! Ладно, пошутил и довольно. Это не слишком умно…
- Особенно мне нравится у нее родинка на левой груди… такая пикантная! – выпалил Антон.
Взгляд у Громова остановился. Он вдруг побледнел как мел, зачем-то переложил бумаги на своем столе и тихо попросил:
- Уходи отсюда. Иди. Пожалуйста.
Антон не заставил себя ждать. Сбегая по ступенькам на улицу, он вдруг понял, что зашел слишком далеко, и возврата былым отношениям нет. Понял, какую преступную ложь сказал, какую непоправимую глупость сделал. Но вернуться в кабинет отца и признаться что соврал, он не посмел. Как теперь он сможет объяснить ему, откуда знает про эту чертову родинку?

Часы пробили полночь, а Олега Сергеевича все еще не было дома. Мобильный не отвечал. Мила не находила себе места. Обычно, если муж задерживался даже на какие-то полчаса, то обязательно звонил ей. «Только бы жив-здоров, только бы жив», - рефреном стучало у нее в висках.
Когда в два часа ночи Олег, бледный и слегка подвыпивший, появился на пороге, Мила бросилась к нему на шею с радостным плачем:
- Слава богу! Я так боялась, что с тобой что-то случилось!
- Случилось, - тихо сказал Олег Сергеевич. – У меня был Антон…. Он сказал, что ты спала с ним.
- Это неправда! – В ужасе прошептала Мила.. – Это – чудовищная ложь. Я должна была рассказать тебе раньше, сама! Должна была, но не смогла… Ты прости меня за это! Простишь?
И она рассказала мужу все, как было. Олег молчал. Его словно оглушило. Он вдруг ясно и отчетливо вспомнил, что в его жизни уже была подобная ситуация двадцать лет назад. Но тогда, молодой и горячий, он даже не пытался выслушать объяснения любимой женщины...
- Это не ты, а я должен просить у тебя прощения. И за себя, и за него… Бедная моя, как же ты переживала все это в одиночку? – сказал он, обнимая Милу. Но лишь ему
одному было известно, что эти слова обращены не только к ней…
Антон с тех пор в их доме не появлялся.


                ЗАПИСКИ НА КЛОЧКАХ      
               
Иногда я боюсь своих мыслей. Мысль материальна, хорошей мыслью можно спрогнозировать себе безбедную и радостную жизнь, плохой –  можно нанести вред, я на самом деле так думаю.
Например, когда мой сын пропадает где-то ночью с друзьями, а его мобильный телефон не отвечает, и мое воображение начинает рисовать картины какого-то беспредела, кровавой драки или автомобильной аварии, я сознательно начинаю не думать. Вообще. Чтобы не «нарисовать» реальную беду. Я просто созерцаю комнату и говорю «вот телевизор», «это принтер», «вот лежит тетрадь на столе» Чтобы ни о чем плохом не думать.
Моя энергетика невероятно мощна. Однажды, когда я ждала полночи загулявшего мужа, мой гнев дошел до такой степени, что над моей головой разорвалась электрическая лампочка. Я села за компьютер, чтобы отвлечься – компьютер засветился фосфорическим светом, издал треск и сломался. Под утро, когда я в сердцах приказала «гореть всему синем пламенем», вырубило электричество во всем девятиэтажном доме в столице.
Так что с эмоциями надо быть осторожней.

                ***
Стою на площади трёх вокзалов в Москве, на «вокзалов созвездье» и жду риэлтора, который покажет мне квартиру, которую я намерена снять. В не помню какой уже очередной раз. Салют моему достойному  «бомжеванию» в Москве!
Стою, открыв рот. Мне вдруг открылось какое-то иное зрение на людей.
Кишащий муравейник. Все заняты обеспечением своих насущных потребностей.
В магазин – из магазина с авоськами. Пожрать.
Очередь у биотуалетов. Посрать.
Суета сует – туда-сюда, туда-сюда, почти хаос. Хаотичное движение, в котором должно что-то зарождаться. Жизнь? Но если жизнь еще не зародилась, то что тогда вот это – всё это?
 Если нас спаять всех вместе, то получится один толстый и огромный как мир кишечник, который функционирует, набиваясь и испражняясь, набиваясь и испражняясь, как вечный двигатель.
 Вся земля – утрамбованные отходы. И попробуйте не наполнять этот кишечник хотя бы неделю! Мы сожрем друг друга. Животный людской мир.




                ВОРЧУ

…Заводы стоят.
А в стране одни поэты да гитаристы! Никто пахать не хочет. И не умеет. Оно и понятно. Кому хочется делать, чего не умеешь?
Легкая промышленность умирает, Китай и Турция смеются, руки потирают, ширпотребом всю Россию одели… Всех писателей и гитаристов, всех гениев! А что? Другие в нашей стране не рождаются, все гениями живут!
Никто пахать не хочет…
Спальные районы в Москве ещё просыпаются часов в восемь утра. Зато центр!.. –  вот уж где «спальный» район! До вечера все спят.
Одни писатели да гитаристы. Ночью им работать, зажигать, умы удивлять, юношей с правильного пути сбивать на дорогу гениев.

Короче, заводы стоят. Легкая промышленность забыла, чем она от тяжелой отличается. А архитектура? Почему дом 18 по улице N вот он, а дом 18»А» по улице N за два квартала? Кто строил?! Гении. В хобби и своём досужном творчестве они профессионалы, а архитекторы – любители.
И автомобилестроители у нас любители. И бухгалтера – любители. И педагоги – любители. И врачи – любители, вот что страшно!
…Оно и понятно: кто же за МРОТ профессионалом захочет быть? Зато врачи у нас – писатели-профессионалы. Начиная с Чехова, заканчивая Розенбаумом.
А учителя, гуру наши –  художники-профессионалы.
Все гении, страна гениев… Рабочий день, а рестораны забиты, а самолеты на курорты переполнены, аж падают, не выдерживают.
Зато достаток растет, недостаток падает… Откуда?
Страна парадоксов.
Страна чудес!
Никто пахать не хочет, но жить красиво – вот это по-нашему...


                СУЧИЙ АЛКОЗЕЛЬЦЕР
                или народное средство от пьянства

Михаил стал частенько приходить домой под мухой.
Несправедливо сказать, что был он конченым алкашом. Нет. Просто –  работа такая. Ежедневно то презентации, то дни рождения сотрудников,  где хочешь - не хочешь, а выпить надо. Увы, многим такая история знакома.
Начало «рабочему алкоголизму», как это называют в народе, было положено.

Теща, как водится, заволновалась первой.
И говорит она дочери:
- Нельзя, Лена, допустить, чтобы наш Мишка спился. Это же катастрофа. Мне вот тетя Рая об одном средстве рассказала, вреда точно нет, а польза может и будет. Надо ему, как хмельной придет, сучьего молока дать.  Говорят, так отвратительно становится, что потом вовек пить не захочется!
Ну, сказано – сделано. Нацедили где-то сучьего молока, на стол поставили.

Пришел Михаил домой после рабочего дня, как обычно, под градусом. Веселый, нормальный… Поужинал, а теща все вокруг суетится: попей молочка да попей молочка.
А малолетний сынок все слышал! Только бабушка вышла, подбежал к отцу и шепчет, округлив глаза:
- Папуля, не пей! Молоко собачье! Бабушка сказала, что это средство такое тебе от пьянства!

Михаил тут всё понял, сынишке подмигнул и… выпил залпом весь стакан.
И сидит себе, хоть бы хны, помалкивает.
Заходит теща в кухню. Смотрит выжидающе – молоко выпито, а результат нулевой.
А зять молчал-молчал да вдруг как залает!
- Гау-гау- гау… Гав!!!
Тещенька аж подпрыгнула от неожиданности и с визгом убежала в испуге.
Потом всей семьей хохотали до слез.



                ДУХОВНЫЕ КАТАКЛИЗМЫ
                рассказ   
Удивительную картину посчастливилось мне наблюдать этим летом.
Прохожу мимо общественной столовой, открытой местными властями для малообеспеченных граждан. Двухэтажное желтое здание с тыльной стороны обнесено высокой решеткой. А за ограждением толпится большая стая бродячих собак, привлеченных пленительным запахом вкусного обеда. Работницы общепита выносят остатки кушаний во двор и вываливают отходы в специальную тару.
Да вот беда: в решетке недостаточно большие отверстия, чтобы можно было пролезть взрослому псу.
Нетерпеливо подвывая, мохнатые и гладкошерстные, хвостатые и бесхвостые братья наши меньшие просовывают сквозь ограждение лапы, мордочки, но преодолеть преграду не могут.
Зато щенки и малогабаритные взрослые собаки запросто проскальзывают во двор и лакомятся аппетитными косточками с остатками мяса.
А потом происходит поистине чудо - действие! Малыши, наевшись, хватают пищу острыми зубками и… выносят на улицу своим крупным дядям-тетям, мамам-папам!
Я долго не могла уйти, наблюдая эту трогательную картину.
Всё-таки бывает так, что людям есть чему поучиться у животных. Сколько мы знаем грустных историй из нашей жизни, когда успешные господа сдают своих престарелых родственников в дома-интернаты? Или не принимают участия в воспитании и обеспечении собственных детей после развода с женами, уклоняясь от алиментов и защищая в судах собственные (низменные!) амбиции и интересы?
А собаки кормят друг друга! 
Вот уж и вправду в современном мире происходят не только природные, но и духовные катаклизмы!
Стыдно подумать -- четвероногие преподают нам уроки милосердия и взаимовыручки.
Мне по этому случаю вдруг вспомнился сон великого китайского мыслителя Конфуция.
Однажды ему приснился ад. Сидят в кругу люди – голодные, злые, кожа да кости. А у каждого в руке трехметровая палка и на ней по большому зажаренному куску мяса. Палку перехватить нельзя – она вроде как приклеена к ладони, и каждый тщетно пытается откусить от своего куска. Но это просто невозможно сделать!
Вдруг сон Конфуция переключился, и видится ему рай.
Тот же круг людей, те же трехметровые палки в руках… Но люди кормят друг друга! И все сыты, довольны, веселы.
Есть о чём задуматься всем нам, вы ведь со мной согласны?




               



                ПУБЛИЦИСТИКА

Интервью С Георгием Вициным (сентябрь, 1999 год)
    
Георгий Михайлович, не жалеете, что отказались от роли Гамлета, выбрав путь комедийного актера? Ведь драматическим актером быть как-то серьезней, да и платят вроде больше?
- Ничуть не жалею, поскольку юмор в жизни все-таки главное… Самое страшное - это трагедии на пустом месте. Когда трудно жить, человек начинает относиться ко всему очень серьезно. И заводит себя в тупик. А тупик, как известно, кончается стеной… или стенкой… Юмор часто спасает: посмотришь на сложную жизненную ситуацию с самоиронией – и обретаешь возможность опять правильно на все реагировать. И все пережить.
-А как  Ваша семья, друзья отнеслись к ролям в фильмах Гайдая, к вашему выбору?
-Бывало и в легкомыслии, несерьезности обвиняли… Потом еще раз посмотрят картину и  говорят: «Нет, ты хороший...» Но мне самому очень нравилась эта работа. Я точно знал, что делаю, зачем и для кого. Я, слава Богу, имел 30-летний опыт работы в театре и параллельно в кино снимался. В этом плане мне легче – я знал, что такое зритель. До сих пор я уверен, что немыслимо без театральной школы сыграть что-то настоящее в кино. Весь опыт киноактера идет из театра. Если такого опыта нет, то актерское дело до конца не понимаешь.
-Вот вы сказали, что юмор позволяет все пережить. А вам много пришлось пережить?
- Как и всем… Что нового я скажу? Время какое было- то депрессии, то война… Моему поколению досталось…  Но ничего - живу ведь. Закваска была хорошая (улыбается.- С.К.)
- А к нынешнему поколению как относитесь?  «Племя младое, незнакомое» или знакомое, благополучное?
-Очень жаль… (пауза.- С.К.), что наша молодежь сбита с толку, совращена. Это приводит к легкомыслию, порокам, вырождению самого ценного, что есть в человеке, - порядочности, духовности. Я считаю это самой страшной диверсией века, самым большим преступлением – сбить молодежь с толку и направить ее по другому, нужному кому-то руслу… А вообще, есть, конечно, думающие юноши… Если человек сам думает, его трудно с толку сбить…
-Когда, по-вашему, было самое лучшее время?
-Мне лично намного легче жилось в сталинскую эпоху. Я учился бесплатно, отдыхал бесплатно. В школе МХАТа нам давали бесплатные талоны на питание, платили стипендию, на которую очень неплохо можно было жить. Ну а главное  - я был молод! В молодости всегда лучше жить, чем в старости (смеется.- С.К.).
-Вы коренной москвич или нет? Откуда вы родом?
- Из народа… Всегда, когда я приезжаю в Пензу, меня принимают как земляка. Из Пензы родом моя мама. Когда приезжаю в село Небылое Владимирской области, все местные жители уверены, что это моя родина. Отчасти они правы – ведь там родился мой отец. Сам же я родился в Санкт-Петербурге. Тогда он, правда, назывался Петроградом, в паспорте указан Ленинград… Но неважно…  Я очень люблю этот город, чувствую себя там дома, уютно и непринужденно. Люди жалуются на переменчивый климат, слякость и ветер, а мне в этом городе всегда хорошо, все кругом родное и близкое…
-А с женой когда и где вы познакомились?
-Моему браку давно перевалило за 50 лет. Я вообще герой семейной жизни, если есть такой титул! Жена Тамара Федоровна во времена комсомола работала на комбинате по изготовлению знамен и флажков. Это кропотливая, тяжелая работа. У нее очень неплохо получалось… Потом она работала театральным администратором. Там и познакомились.
-А к поклонницам как относитесь? Наверняка ведь были поклонницы?
-Я старался не реагировать… Сиюминутные отношения оставляют только неприятный осадок в душе, и больше ничего. Противновато. Вот когда с человеком долго живешь – с ним срастаешься, все становится общим… А главное – это цельность. Нельзя, да и ни к чему раздаривать себя по мелочи. Сокровенное душевное тепло стоит отдавать только очень близкому и дорогому человеку.
-У вас есть дочь, так ведь? Если можно, несколько слов о семье…
- Наша дочь Наталья – художница, очень талантливая девочка. Жаль только, что в теперешнее время творческие люди не востребованы – мало кому придет в голову заказать художнику портрет.
-А вашу собаку как зовут? Она тоже член семьи?
- Еще бы… только это он. Зовут Лай. У меня кроме собаки еще попугайчик живет. Бедная девочка… В тюряге сидит… В клетке то есть… А вот раньше еще мальчик был – разговаривал и даже мыслил по-своему! Бывало, сядет на плечо и говорит: «Что все бегаешь? Ну, иди, поспи!» Вообще, животные гораздо мудрей нас и беззащитней… Знаете, когда я вижу бездомных псов… страшно. Я раньше их к себе забирал – не выдерживал такого зрелища. Кого-то потом брали знакомые, кто-то с прогулки не пожелал вернуться, а вот Лай прижился… Замечательная, очень эмоциональная, чуткая собака, добрая и преданная. Лает на всех… Особенно почему-то кавказцев не любит, наверное, в прошлой жизни милиционером был.
-А правда, что Лай спит на вашей кровати, а вы – где придется?..
-Ну бывает, позволяю ему блажь такую – он, бедный, настрадался без дома…
-Разрешите узнать, чем вы занимаетесь на пенсии? Какой образ жизни ведете?
- Я, слава Богу, не совратился – не пью, не курю, занимаюсь йогой. Лет в шесть, помню, дворовые мальчишки подначивали меня, угощая сигаретами: «Ну-ка, затянись, затянись!» Я затянулся, меня замутило, стало подташнивать. С тех пор и не курю – больше восьмидесяти лет прожил без этой дряни и дальше обойдусь… Чем занимаюсь? Живу. Здоровый образ жизни веду, на протяжении многих лет занимаюсь йогой. Для гибкости рук, ног… и прочих конечностей. Сейчас меньше стал заниматься, все в меру возможностей. Когда есть собака, жена и дочь – это даже сверх нормы для пожилого человека.
-Георгий Михайлович, коллеги-журналисты говорили мне, что вы вообще не любитель давать интервью. Почему вы уходите от некоторых вопросов?
-Да просто думается, что это не должно быть интересно. Меня-то подробности чужой жизни не интересуют…
-Даже если личность историческая? Кстати ощущаете ли вы себя исторической личностью советского, а теперь уже российского кинематографа?
-Доисторической (смеется – С.К.)! Да нормально я журналистов воспринимаю – у каждого своя работа. Журналистская – не из легких… Вы спрашивайте… или хватит?
- А можно, я вас про деньги спрошу? В свое время комедии, в которых вы снимались, принесли государству миллионы рублей, а вам с Никулиным и Моргуновым – ошеломляющую известность. Получаете ли вы авторские гонорары с проката видеокассет и т.д. и т.п.?
- Да нет почему-то… (задумался – С.К.) Наверное, Россия еще до этого не дошла… Надеюсь, что дойдет. Но не уверен, что дождусь.
- А на что вы живете сейчас?
- На общечеловеческую пенсию… и все, собственно… Да мне много и не надо. Смысла нет.
- Раз уж заговорили о смысле… В чем, по-вашему, смысл жизни?
- В терпении. И в ловушке природы. В хорошей ловушке, правильной. Посмотришь вокруг – так все продумано, взаимосвязано, что хочешь не хочешь, а увлечешься, и будешь наслаждаться!
- Один из героев Достоевского говорил, что вообще жизнь сама по себе прекрасней смысла. Вы согласны с таким мнением?
- Согласен. Человеку, пока он живет, очень легко быть счастливым.























               

            


             




                Коротко об авторе
Светлана Крылова родилась 20 апреля 1970 года в Одоеве под Тулой. В 1996 году окончила московский Литературный институт. Преподавала английский язык и музыку в сельской школе. Работала редактором и корреспондентом в газетах «Работа для Вас», «Мир новостей», «Аргументы и факты», «Моя семья», Член Союза журналистов России.

Автор поэтических сборников («Отражение», 1993 год, г. Тула, «Седьмая пятница», 2001 год, г. Москва). Стихотворные подборки публиковались в «Литературной газете», «Московском вестнике», в альманахах Казани и Ростова-на-Дону.
Цикл стихотворений переведен на арабский язык.
Вышли в свет компакт-диски с песнями на стихи Светланы Крыловой.


                СЛОВО УЧИТЕЛЯМ
"Читаю стихи Светланы Крыловой - и очень им радуюсь. Светлана как творческая личность формировалась на моих глазах, я хорошо помню её жизнерадостной и всегда неунывающей студенткой Литературного института. Я видел в ней богатый потенциал большого поэта, поэтому всегда поддерживал юную девочку, приехавшую покорять столицу из маленького города Одоева, расположенного на берегу реки Упы в Тульской области.
Без преувеличений: нынче мало кого из стихотворцев можно поставить рядом с Крыловой.
Как здорово зазвучала гражданская тема! Как проникновенна, на грани исповеди, любовная лирика. И насколько внятен и самобытен язык…"

Александр Рекемчук,
профессор Литературного института,
член Союза Писателей России.

"Светлана Крылова обладает драгоценным даром бескорыстия творчества. Стихи сопровождают её жизнь как нечто неотъемлемое от её сущности, от её поступков, поисков утрат и обретений. Она окружена стихами! Её искренность заразительна. Мне довелось познакомиться со Светланой и её творчеством в её теперь уже далёкое студенческое время, в доме отдыха писателей в Коктебеле в 1994 году.
С тех порСветлана Крылова выросла в настоящего большого русского поэта. Дай ей Бог вдохновения и благодарных талантливых читателей!"

Кирилл Ковальджи,
поэт, секретарь правления Союза Писателей Москвы

"Читая прозу Светланы Крыловой, я был приятно удивлён. То, что она – поэт, сомнений не возникало никогда, но проза жизни?... Насколько красив и поэтичен язык в повести «Красные тюльпаны, белая сирень»! Читается легко и просто, как всё гениальное. Я на одном дыхании прочёл – до утра не уснул, хотя в моём почтенном возрасте – это подвиг!"

Павел Хмара,
лётчик-истребитель, поэт-песенник, юморист, пародист,
бессменный администратор на протяжении 20 лет Клуба «12 стульев» Литературной газеты,
член Союза российских писателей.