Дружище мой! Подруга дерзкой пробы

Дружище мой! Подруга дерзкой пробы
Студенческой, где каждый пановал
И панковал по-своему, где ребра
Бывали ломаны, в аорту проникал –

Чего в той глотке не было! – за дали
Мы выпили, о далях говоря,
Пусть не Клико, но пиво наливали
В бокалы или прямо из горла.

(пишу тебе, реализуя птичьи
и перышком снабженные права).

В колхозе, помнишь?.. Как Шумахер местный
По кочкам гнал машину, будто мы –
Уже не мы, но плод с полей окрестных, -
Картошка, что собрать еще должны.

Как – потный ужас! – вся вода осталась,
Похоже, в Питере – каналами с лотка,
И душем неумело притворялась
Из ржавой стойки струйка кипятка.

Картошку хоронили под кровать.
Там спирт технический распробовали лично.
И с перепою по ступенькам: «Б.., б.., б…»
За тонкой стенкой слышалось отлично.

(Тут лето. Я под деревом кропаю
стишки. Букашки нежно норовят
под майку и, запястье мне лаская,
ползут куда-то наугад.
Глаз впитывает зелень, листья, зелень.
И в легких все обжитые места
Так уплотнились запахом сирени,
Что, кажется, не вместят табака.)

А мы сидим на кухне, обсуждая
Себя в своей стране средь прочих тем,
По-своему, похоже, повторяя
Путь русских мальчиков, описанных Ф.М.

(возможно, что Советы в этом, кстати,
с замашкой давнею на равенство полов
слагают и сличают результаты).

Ты говоришь, что на работе лажа,
С людьми по-человечьи, а с волками…
С ухмылкой распростившись и клыками,
Лицо на место возвращается с поклажей,
И нелегко упомнить по запарке,
Ты сам какого вида в зоопарке.

По раскаленным трубам отпускаешь
Ты порции толковых указаний,
И нервы, за пределами скитаясь,
Нередко речь обкладывают данью
Натруженным мозолистым ушам:
Им вариации на три родные буквы
Как на столе солонка у прибора,
Без этого сигнала медлят руки,
И несъедобно кушанье любое

(прикройте, что ли, уши малышам)

Что платят не отстойно, на работы
Ты выполняешь на зарплаты три
И, зная твой характер беспокойный,
Потребность в дело вгрызться до кости,
Чтоб после и костей там не осталось,
Я думаю, что так оно и есть,
Догадываясь, как тебя достало.   

Тебя ж все это – рифма на «каналы»!
(младенческие уши да открыты)
Там мужеская часть вполне бандитна,
А бабам – только шмотки-сериалы,
И, на них глядя, оторопь берет, -
Что вот, еще лет пять, и станут нормой,
Их трепотня забудет резать уши,
И это навевает смертный ужас
И гонит хоть куда-нибудь вперед.

И я мечтаю, что чуть-чуть – и бросишь
Ты их ко всем чертям собачьим-волчьим
И камеру возьмешь – да что бы, впрочем,
Ты в руки не взяла! – то оживет.
Хоть порознь, по буеракам-кочкам,
Но так, чтобы живой водой проточной,
И так, чтоб дельно, весело и прочно, -
Дорогу да осилит, кто идет.

Проснешься утром, глянешь – не руины.
И значит, вроде, живы. (Если только
Там не грешат повтором на равнины,
И моды нет на местные болота).

И руки-ноги, кажется на месте.
Так ветра по пути и трезвый взгляд!
(открытые глаза всегда уместней,
чтоб голову без бою не терять,

и исключеньем, разве, пыл любовный,
когда пасуешь ею добровольно).

Подруга, верь в прирост российской славы!
Отечество воспрянет ото сна!
Не на обломках – там писать коряво –
Еще напишут наши имена.

(и я не прочь, чтоб – хи! – не только там,
где плиты и ограда по краям).