Дед Алеша и баба Ксеня

Дед Алеша и баба Ксеня были сельские жители.
Ругались на втором, говорят, по мелодичности
Языке в мире. Мне они достались старыми, молодыми
Я видела их только на старых фотках.

Дед был большой мужчина,
С четырьмя классами вел колхозную бухгалтерию,
В молодости, говорила баба, буянил,
В старости был сидячий и мягкий.
Я стригла ему ногти, он говорил «дитино» и плакал.
Любил выпить, умел есть ложками сахар.
Наследство, видимо, Германии,
Куда увезли молодого деда батрачить
И есть из ведра баланду,
А после — советского лагеря,
Куда увезли еще молодого деда батрачить
И есть из ведра баланду,
За то, что в Германии он батрачил и ел из ведра баланду.
Кстати, дед говорил, вторая баланда была хуже.

Бабуня пришлась на меня сухой, ворчливой старухой,
Маленькой, желтой, вопросительно согнутой.
Голой рукой брала чугунные сковородки,
Голыми пальцами переворачивала шипящие оладьи,
Варила на три поколения знаменитые
Тяжелые, жирные, удивительные борщи.
Я видела: она бросала продукты в кастрюлю,
Ставила на огонь и забывала кастрюлю.
Хитро ругалась.
«Щоб ти повiсився, — кричала деду, — на сухi гиляцi!»,
Что было смешно и, в общем-то, безопасно, —
Сухие ветки быстро ломаются.

А еще была баба Маша, бабина родная сестра.
Ее не отдали замуж, чтоб не делить хату.
У нее была с детства свернутая внутрь ступня,
Вечная шестая позиция, грация больной ветки.
Она была сухонький белый косолапый ангел,
Рубила головы курам и петухам,
Строчила километры на старой Зингер.
Умерла раньше всех от какой-то нехорошей пищи.
Старалась есть нехорошую пищу,
Чтоб остальным доставалась хорошая пища.
Я выбрасываю порченые продукты,
Но иногда замечаю, что странно ставлю ноги,
И строчка, пытаясь продлиться,
Повисает ниткой вдоль поля.

Когда все умерли, дом продали.
Когда дом продали, стало понятно,
Что их ворчанием он и держался.
Их бессильная, застарело обидная ругань
Держала навытяжку три беленые комнаты,
Их старые рты выдыхали необходимый клейкий воздух.
После них остались глухие стены,
Невнятные, бессвязные, — стены как таковые.

Теперь они так далече, что снятся всё реже.
Из этих далей почта почти не доходит.
Бабуня яблочно-розовая, как никогда при жизни,
Стоит на пороге с глазами хитрыми, страшными.
И дед – неуловимый, как мамонт.