Лампочка

          Черная комната пуста. Слышатся шаги. Едва уловимый силуэт в потемках, несет в руках табурет. Ставит его на середину комнаты. Подымается на него, как на пъедестал. Держится одной рукой за шнур, другой начинает ввинчивать нечто...
Вдруг, резкая вспышка света взрывает темноту и спрыгивая с табурета, схватившись за глаза, н е к т о, совершенно белый и светящийся, выпрыгивает из окна. За окном слышен удаляющийся шелест крыльев.
         
          Мария проснулась от холода. Третью ночь напролет, она бдела над кроваткой сына. Как только, рвущий её сердце плач, помаленьку утихал, и всхлипы превращались в шумное сопение, она, поправив соломенный тюфяк, положив голову на руки, устало  склонялась над кроваткой, как птица над гнездовьем. Глаза  её сами собой слипались и она погружалась в тяжелые воды сна.
.    .    .
          Голый ребенок бегал по песчанному пляжу, вскидывая неуклюжими пухлыми ножками белесые крупья песка, вылянявшего на солнце, мелкого и рассыпчатого, как манка.
Как только очередная волна облизывала его своим мокрым, холодным и ужасно соленым, как у собаки языком, пухлые ножки его подкашивались и он, падая, ронял из рук, круглый, но словно поколотый со всех сторон иголками, золотой апельсин.
Когда волна откатывалась, оставляя на нем пузырчатую пену своей слюны, он начинал быстро ползти, перебирая, поочередно ручками и ножками, догоняя золотой апельсин.
Наконец, он обхватывал его своими крохотными пальчиками и подносил к лицу, нюхал его корку и, захлебываясь, заливался чудесным, звонким, как хрустальный колокольчик, смехом.  Чайки подхватывали его смех и возносили на своих острых и тонких крылах в клубящееся облаками поднебесье.
.  .  .
         Набежавшая волна озноба заставила Марию вздрогнуть. Ей показалось, что идя по ровной дороге, она, потеряв равновесие, оступилась и провалилась в пропасть. Падение было жутким и стремительным, но страх не успел перерасти в отчаяние и не успев ощутить дна, она проснулась.
        За окном завывала собака. Протерев глаза она посмотрела в окно. В небе, налившись зрелыми соками, кислыми и холодными, сияла луна.
Мария сейчас совершенно четко и ясно разглядела эту девушку, несущую свое коромысло. Синие прожилки луны, очерчивали ее контур рваными и немножко нервными линиями.
 Собака затихла, но гул ночного моря буйствовал вовсю. Из-за него она никак не могла услышать дыхания сына. Тогда она повернулась затылком к луне, напрягла глаза и всмотрелась в тускло освещенное коптевшей лампадкой его одеяльце, под которым скрывалось его тельце. Оно, по обыкновению,  мерно подымалось и опускалось  в такт его вдохам и выдохам. Это еле заметное колебание она уловила и наконец, решилась дотронуться до его выпуклого лобика.


        Жар, державшийся на нем третью ночь, вышел из него, в виде бисерных капелек пота, покрывших сейчас его милое лицо. Она обернула указательный пальчик кончиком платка и осторожно, боясь его разбудить, обтерла его крохотное, с ее кулачек, лицо. Затем, облегченно вздохнув, затушила лампадку.
.   .   . 
       Чьи-то каракули, химическим карандашом, безобразно перечиркнули солнце и по небу растеклись фиолетовые плазмодии кляксовых туч.
Ребенок привстал на ножки и раскрыв рот, широко распахнутыми глазами смотрел, как вспучивалась, набирая бешенную мощь, черная, змеящаяся волна.
Остроклювые чайки, беспокойно летая над его головой, что-то надрывно кричали, пытаясь согнать его с места.
       Мальчик не успел ни испугаться, ни заплакать, ни закричать. Он все так-же удивленно и завороженно глядел удивленными глазами, как изменчивая волна превращалась то в пасть дракона, то в остроклювого коршуна, то во вздыбленную морду коня.
Сначала он почувствовал, что клюв вонзился в него и острые когти потянули его за волосы. Потом ему показалось, что морда коня оскалилась и он заржал, как-то дико и зло. В самом конце чудовищная драконья пасть обхватила его со всех сторон и потянула в себя. Ручки его разжались и он опять выронил апельсин.
Чайки надрывно кричали и кружили, неистово размахивая крылами над сомкнувшимися под мальчиком волнами, которые теперь, став самим собой, беспечно играли с золотым и круглым, как голова ребенка, апельсином.
.   .   .
       Мария снова проснулась и подожгла лампадку. Младенец был совсем синий и холодный. Сердце ее упало куда-то вниз. Она взяла его на руки. Его ножки и ручки безжизненно висели, как поникшие стебельки. Озябшими непослушными руками она распеленала его и стала гладить и растирать всего, с ног до головы. Наклоняясь, она обдувала его окоченевшее тельце, теплыми струями, сочившимися из ее утробы. Но младенец, по прежнему, лежал не шелохнувшись. Тогда она обнажила свою грудь и попыталась всунуть розовый сосок ему в рот. Она сцеживала молоко гибкими пальцами, заливая его молоком. Белые тонкие струйки, через краешек его рта, сочились по его щеке, стекая по мягкому подбородку на шею.
Ребенок не сосал и дыхания не появлялось. Мария прижала его к груди и заплакала. Через дверную щель к Марии просачивался огненный свет. Схватив ребенка она бросилась к двери и раскрыла ее порывистым движением настежь. Яркий, ослепительтный свет больно поласнул по ее глазам. На мгновение она потеряла дар зрения.
Через минуту все прояснилось.


        Она увидела небольшую, правильную, как квадрат, комнату. Она была ярко освещена обнаженным, оранжевым светом, излучаемым круглой, как голова лунатика лампочкой, свисающей с черного шнура, местами замаранного известкой. Она вдруг что-то поняла. Положив ребенка на пол, она подошла к стоявшему в углу столу.
Своими массивными округлыми ножками он напоминал огромного слона. В несколько рывков она выдвинула его на середину, под самую лампочку, затем подобрала ребенка и положила его на стол. Наклонилась над ним, расправила его ручонки, ровно вытянула ножки, поправила завалившуюся головку и встала перед ним на колени. Стала молиться.
        Прошел час, другой, прежде чем лампочка, вдруг бешенно стала мигать, погружая комнату, на короткие мгновения в кромешную тьму.  В эти минуты сердце ее, как-будто останавливалось. Ей не хватало воздуха, она задыхалась, как рыба, выбрашенная на лед, но молитьтся не прекращала. В темноте ее высокий голос звучал еще чище и сильней.
Наконец, лампочка вспыхнула. Она источала из себя теперь какой-то особый, яростный и ошеломляющий свет. Золотые пучки, срываясь с мерцающего нимба, ореолом окружавшего стеклянный прозрачный шарик, летали по комнате, как херувимы. Они кружили над младенцем и прикасаясь к нему бесплотными губами, обцеловывали его с ног до головы.
Лучи лампочки старательно прорисовывали, как бы заново рождая черты его застывшего личика.
        Марии показалось, что едва уловимая тень пробежала по его лицу. Она увидела, что лицо младенца вспотело, покрывшись искрившимися на свету капельками. Ей показалось, что веки его задрожали и ясно, вдруг, она увидела, что под неплотно сомкнутыми веками заметались глазные яблоки.
Слова молитвы, произнесенные сто, тысячу, миллион раз кончились и она вновь обернулась к нему.
        Лампа снова погасла. В темноте, Мария, выставив руки, как слепая, подкралась к младенцу и наклонилась над ним.
Пахнущее скисшим молоком его дыхание, она ощутила на своей щеке.
       - Вдох-выдох-вдох...
       Лампа вспыхнула и она увидела раскрытые глаза сына. Увидев лампочку он не мигая засмеялся и вскинув ручонки, потянулся к золотому, похожему на апельсин, шару.
Мария взяла ребенка на руки, обернув его одеяльцем, выключила лампочку и вышла из дому.