Некрополь

(с любовью. Особенно к с/г и с/х. :). )
Все знали, что белый кот – председатель масонского ордена, но боялись говорить об этом вслух. К тому же, это мало кого интересовало, все были зачарованы мерцанием.
Когда на Некрополь опускался мрак, проклятые ждали воя ветра как благую весть. Им больше нечего было ждать, им не было места среди живых. Однако только проклятые поднимали глаза на небосвод в тёмное время суток. Никому не было ведомо, что творилось в этой, нависшей над головами, пучине.
Некрополь простирался безгранично, никто не знал, где его начало и конец. Покинуть его было страшно. Вдруг Там безлюдно, серо и холодно. Вдруг Там никто не укажет нужный переулок, не накормит и не нальёт по доброте душевной. Вдруг Там одни зомби, готовые поесть любого зазевавшегося.
На улице, как ни в чем не бывало, лежал труп. Разлёгся себе и лежит. В отличие от прохожих, покойник был лишён всякой суетливости. Но в его бездвижности было что-то щемящее.
Кто-то говорил, что белый кот – это тот самый бабай, который сидит на крыше и контролирует дыхание людей. Однажды бабай сидел на крыше и  решил раздобыть звезду «для сугреву». Подлетел повыше, да и обморозил себе ….
С тех пор стал бабай зол, как леший и сторонится людей.
Так вот, обратился он к подруге своей, той, что в ступе с метлой катается. Подари, говорит, свой жезл,  а то я … свой обморозил. Обо что руки греть, ума не приложу.
Ведьма говорит, у меня, батенька, жезл больно длинный, с пол тебя будет. Кабы я его тебе приторочила, жилось бы тебе с ним ей-ей нелегко.
Бабай размечтался: да я ж с твоим жезлом буду идол окаянный! Жалко тебе его что ли?
– Не жалко – говорит – бабайка. Так иолы, они ж из камня. Чисто симвул. А тебе жить.
Обиделся бабай на ведьму. Решил жезл выкрасть и самому себе присобачить.
Когда ведьма облетала свои владения, пробрался к ней в хоромы, да жезла не нашёл.
Тогда задумал подругу опоить. Достал два бочонка болотного зелья и пригласил ведьму на крышу. Когда она отошла покурить, хвать жезл и был таков.
Сидит в своей каморке, думает, как палку заветную к себе присобачить. Тут слышит голос, как из потолка: «Дай жезл, падла». Обернулся, а за спиной ведьма высится. Урод, ты – говорит – окаянный. Про меня теперь забудь. И сделала ему собачий.
Так и жил с тех пор бабай. С собачьим и без лучшей подруги.
Девушка сидела в пустой телефонной будке и говорила: «а они мне молчат». 
Не могу больше спать одна, тараканы искусали – сказала кто-то, сажая разноцветных мышек и коробочки. Затем коробочки заклеивались скотчем и выбрасывались с моста.
Ведьма живёт в избушке без окон и дверей, посреди глухого леса. Вопреки стереотипам, нос у неё не упирался в потолок. Она была хороша мрачноватой, крепкой до мозга костей красотой. В её речи был добротный крестьянский оттенок, без просторечий и сказа. Может быть, в самой кровной повадке говорить.
На кованом заборе, по традиции, висели черепа. На этот раз, надоевших бывших. Оставаться друзьями не было никакой возможности. Пришлось засушить на память. В сенях помещалась ступа с пестом и помелом. В хорошую погоду леталось на метле. В плохую – в ступе. Немаловажной деталью многовековой жизни ведьмы был жезл (тот самый, что свёл с ума бабайку). Жезл был магический, из какого-то парнокопытного члена. Может быть даже из конского, если конечно кони принадлежат к парнокопытным.
Лес находился далеко, Некрополь ел, спал, просыпался; мучительно, как навозные жуки, любил. Где-то копошились противные дети, тая и накапливая в себе опасность взросления. Какая-то ПТУшница кутала в тесное тряпьё божественные сосуды, полные амброзией.
Вчера перед глазами тянулись и плыли фиолетовые черепа. Сегодня бегают фиолетовые слоники. Хорошо, что маленькие. Любовь моя, наваждение моё, спаси меня от фиолетовых слоников.
В её глазах не то что заплясали чёртики или даже черти. Геенна огненная поглотила вселенную, вырвавшись из её глаз. Слов не было. Они вовсе прекратили своё существование. Будто, в начале было не слово, а этот прожигающий взгляд, как некий луч из воронок чёрных дыр. Когда-то в детстве бога пытались наказать, привязав к деревянной ступе. Мать заглянула богу в рот и увидела там космос, все вселенные и измерения. Сейчас в качестве божьего рта выступали эти чёртовы дурацкие глаза с их дурманящим безумием. Она подскочила к нему, не зная как его прикончить. Он стоял заворожённый. Осознал вселенные и его просто разорвало на части. Так космос просочился в обычный подъезд.
Они жили счастливо, и тут она начала рожать. Рожает и рожает как сумасшедшая. Это приняло угрожающие масштабы и ему пришлось её оставить.
Один милиционер постоянно изменял своей жене. Она обиделась и ушла, может быть даже нашла другого. И милиционер повесился.
Двое были на софе. У софы копошилось мелкое существо и спрашивало: «А что это вы такое делаете». Теребило этих двоих и спрашивало, «а что это вы такое делаете?». Существу было очень интересно. Но тут пришёл чилийский революционер и зачем-то повесил существо на его собственных кишках.
Мы, три старые девы, пошли на кладбище 14 февраля. Рассудили мы так: чего грустить дома в такой идиотский праздник? Пошли гулять!... На кладбище, среди могил, таких же целомудренных как мы.
Подруги зашли за мной в храм науки. Одна была уже изрядно навеселе. Мы пошли на кладбище, надоив из зелёного змия ещё пару порций божественного нектара.
Расположились мы в самой глубине кладбища, за церковью. Сидели у старой могилы. Ещё двадцатых годов. Почтив память её обитательницы, начали банкет. Я заранее купила сырки. Ими мы и угощали кладбищенских собак. У них особый взгляд, в нём есть смирение, которое я до сих пор не мог разгадать.
Могилы лепились друг на друга, кладбище казалось безбрежным, а вдали возвышались заводские трубы.
Нам было откровенно весело, хотя это и не исключало некоторой медитативности. Верка захотела музыки и стала выделывать па на могилах и оградах. Я залезла в ограду и стала убирать там мусор, поправлять цветочки. Подтирать надпись.
Сидя на земле, чувствуешь под собой твердь. Сидя на могиле, чувствуешь под собой провал.
У Верки разболелась спина и она успокоилась. Сзади нависали деревья и громоздились памятники, сверху висел небесный купол. Раздавалось ощущение, что мы здесь не одни.
Я сидела и чувствовала под собой гроб. И впервые я почувствовала к кому-то тепло, трепет и нежность. Не знаю, кто был внизу, но возникшее чувство, возможно, было любовью. Я впервые почувствовала единение, сидя на продрогшей февральской могиле. Веерка уверяла, что видит дух усопшей, что та стояла и улыбалась. По кладбищу стали бродить какие-то маргиналы и я настояла на том, чтобы уйти. Ушли без приключений. На следующий же день – О чудо! – со мной познакомился мужчина.
В ледяном пространстве морга трудилась с/гёрл, прекрасная, как взрыв. Её взгляда, тяжелого, как непосильная ноша и будто пьяного не боялись только усопшие. Никто не знал, что за ним. От неё будто исходил флёр опасности и неадеквата. И это несмотря на расположенность к полноте (говорят, такие люди добродушны). Она будто погружается в объект созерцания, захватывает его, ест. Не взгляд, а сплошной гипноз.
Однажды привезли «новенького». С/гёрл работала над ним. И он вдруг сказал: «Не могу без тебя». Из другого ящика спросили: «Ты ведь будешь со мной?». Из другого сказали: «Мне тебя так не хватает». В помещении поминутно раздавались голоса: «Люблю тебя. Люблю. Жизнь моя», «Ты ведь не бросишь меня?», «Хочу тебя безумно», «Мне было так стыдно сказать это при жизни. Чего же стыдиться теперь?».
Прекрасная с/гёрл не обращала на это никакого внимания, она привыкла к глупой болтовне покойников.
С/гёрл – инфернальная Афродита. Кто-то считал её жёстокой и бесчувственной, как время. Некоторые даже думали, что она дурочка. Но это была дитя луны, Лилит, божественная роза вселенной. Она иногда наделяла этих болтунов своей благосклонностью, но только тех, кто был покрасивее и посвежее. 
На окраине Некрополя образовалось новое государство. Его создателями были мечтатели утописты. Общество мечты снилось им положительным и абсолютно чистым: без нахальных приезжих, без алкоголиков и наркоманов, без деструктивных культов и депрессивных субкультур.
Население обязано было заниматься спортом, особенно приветствовались боевые искусства. Мужчины должны были очень коротко стричься, женщины – носить аккуратную чёлку. Одеваться рекомендовалось в милитари, так как жизнь сурова.
Идеология контролировала все туалеты, вплоть до трусов, соответственно, стринги были под строжайшим запретом.
Культура в целом и музыка в частности допускалась только патриотическая. Безыдейное творчество тонуло в звуках маршей и текстах листовок
Особенное внимание уделялось детям. Рожать и воспитывать допускалось исключительно нормальных и здоровых людей.
Казалось бы, наступило долгожданное благоденствие, но многие растерялись. Раньше они и рады были заниматься спортом, носить милитари и бороться с инакомыслием, но теперь это вменялось им в обязанность. Ко многим (в тайне, конечно) подкрадывалась гнетущая тоска. Причины её не были ясны. Ведь всё, наконец, стало правильно. Мечта сбылась. Можно было видеть лишь здоровых, крепких, правильно одетых людей. И в тайне для себя искать взглядом хоть какой-нибудь изъян было бесполезно.
Государство было молодым, совсем ещё юным. И активистки, помогавшие его создавать, помнили, как им жилось до. Как они искали нужные обувь и аксессуары, шили униформенные блузы. Как они когда-то были первыми на районе, кто решился. Помнили взгляды обывателей: напуганные, смешливые, удивлённые.
Помнили, как они с подругами гоняли всяких уродок, наводили шороху на не тех концертах.
Сейчас не нужно было что-то доставать и придумывать. Так желанные когда-то вещи были широко доступны всем. Кроме того, подавляющей была линия одежды для беременных. Нарожать отряд бойцов было гражданским долгом каждой женщины.
В жизнь активисток пришло спокойствие. Они перестали быть объектами повышенного внимания и изумлённых взглядов. Они стали одними из всех, кто выглядит, как нужно.
Искать всякие там кофейни было бесполезно. Это вам не Монмартр какой-нибудь. Приличные люди сидели в суровых блинных и пельменных. Из экзотики остались только несколько рюмочных. Туда если заходили, то инкогнито. В полутьме там можно было выпить стопку и закурить. Посетителями всяких мест были мужчины. Женщины в основном рожали.
Раньше это государство было субкультурой, заменившей молодёжи пионерию и комсомол. Тысячи нашли там приют от равнодушных взрослых, придурковатых звёзд и саморазрушения. Просто кто-то направил их в спартанское русло.
Однако с некоторыми из следующих поколений не всё оказалось гладко. Старшие поколения, кровью создававшее новое государство, с ужасом и негодованием узнавало, что где-то есть молодёжные кружки, где по ночам шили ненавистные стринги, делают подкопы за пределы государства, где-то продают это срамное бельё из под полы. Кто-то даже тайно привозит чебурашек как дорогую диковинку. Некоторые гонят самогон, растят грибы и безумно хотят ПРОСТО развлекаться.
Эти слухи вызывали содрогание: как вся эта ересь могла прорасти через Воспитение Нормальных Людей.
Говорили, что у этих подпольных кружков был гимн: «Мы прекрасны, порочны и богаты». Для сторонников великой чистоты, жаждавших подарить миру нормальных и здоровых людей, эти слова были громом среди ясного неба, истинно бесовскими словесами.
Зима – июнь 2010.