Генка

Тяжкий сон без сновидений. Пробужденье без зари.
Сын единственный в глаза: «Свиное рыло!»
Что там в сердце шевельнулось? Губы шепчут: «Повтори...»
Разве это повторимо? Разве было?

Было всякое: таскали по дворам и кабакам,
то лизали, то плевали, то бивали...
Всё давно переболело. Притерпелась к синякам.
Ночевала то в подъезде, то в подвале.

Мир катился и качался, словно долгий миг один,
серый, сирый, монотонный, однозвучный,
без начала, без финала, без краёв и середин,
необъятный, непонятный, злополучный...

Но жила-была светилась в этой темени душа,
безотцовщина, подарок чей-то - Генка.
И судьба разбора-выбора лишила малыша:
мама - выход в этот мир, и мама - стенка.

Долго маялся, стыдился, малым сердцем приустал.
Ночью плакал, на уроках отсыпался.
Был росточка небольшого, бледен, голоден и вял.
Воровал. Но, не в пример другим, попался.

А на сборах пионерских всё талдычили одно:
про заморских безработных и бездомных.
И грозилась Марь-Иванна попросить у гороно,
чтоб отправили «дебила» в спецпитомник.

Генка злился, насмерть бился из-за прозвища «дебил» -
и однажды осерчала Марь-Иванна:
«Выйди вон, свиное рыло! Что, небось, с мамашей пил?
Скисло яблочко, коль яблонька погана!»

И откуда столько злости! Класс дыханье затаил.
А малец, гремя в проходе башмаками,
дико вырыдал обиду и метнул что было сил
слово хлёсткое в обличье классной даме...

Дверью выстрелил и бросился неведомо куда:
прочь из школы, прочь из шкуры, прочь из детства...
Но гвоздём сидела в сердце неразлучница-беда -
и захлёбывалось маленькое сердце:

«Мама, мамочка, какая-никакая, а моя,
в драной кофте, с битым ликом, с пьяным лихом,
погоди, пойду слесарить - и тебя одену я
всем на зависть марь-иваннам щеголихам!

Мамка родная, любимая, хорошая, прости,
что ругался, что поганый рот раскрылся!
Я ж хочу тебя на праздник тоже в школу привести,
чтоб и ты была красивой, как актриса...

Мамка, мамка непутёвая, кончай ты пить-гулять,
задала ты мне задачку-закавычку.
Нету мочи среди ночи закоулками петлять,
а домой мне что в чужую рукавичку!»

И моталась эта песня по холодным этажам,
по-осеннему мочалила бульвары.
Лист осиновый, вцепившись в ветку матери, дрожал,
и стонали водостоки под фанфары...